Высшая ценность

За исключением еще нескольких солдат, людей здесь почти не было – ни одного гражданского чиновника, никакого вспомогательного обслуживающего персонала, которым, как правило, набит практически любой аэропорт вне зависимости от размеров, даже в странах с самой жесткой тоталитарной диктатурой – часто, чем жестче правитель обходится с собственным народом, тем более приятное впечатление ему хочется производить на иностранных туристов и международную общественность, в широком смысле. У Пейгана Мина на этот счет явно были несколько иные представления – "прогрессивная общественность" из развитых стран волновала его в самую последнюю очередь.

Впрочем, думал Осокин, минуя еще в прошлом веке сломанные турникеты, которыми заканчивался короткий, ведущий к намертво заклиненным в раскрытом положении раздвижным дверям, одна стеклянная створка которых была разбита, в другая – на высоте человеческого роста забрызгана чем-то красновато-бурым, если твоя страна по производству и экспорту героина давно уже обошла Колумбию, а командующий личной гвардией генерал – прямой ставленник шанхайских триад, а по некоторым данным, еще и глубоко законспирированный агент служб китайской внешней разведки, даже в современном открытом мире общественным мнением можно и пренебречь. Оно просто предпочтет тебя не замечать, подыскав более подходящие и, главное, легкие цели, вроде клеймления «системного расизма» в США, либо поддержки каких-нибудь трансгендеров в Белоруссии.

А немногочисленные, все еще прилетающие в Кират, туристы пусть лицезреют почти нищую страну с разрушенными аэропортами и вымирающими деревнями, где состоящая из иностранных наемников армия, открыто грабит, насилует, да и просто истребляет народ, даже и не предполагая кого-либо стесняться. Думать при этом эти самые туристы могут все, что им угодно, а если кто-то вдруг вздумает начать возмущаться – только за последний прошедший гож, уже, как минимум, с десяток не в меру смелых и борзых иностранных журналистов вдруг неожиданно исчезли в этих горах при невыясненных обстоятельствах. Каких-либо международных протестов или громких скандалов за этим, конечно же, не последовало.

За входом в терминал шла буферная зона, так же, как и взлетно-посадочная полоса, залитая бетоном и отгороженная двумя облупившимися полосатыми шлагбаумами, затем впритирку друг к другу примостились несколько приземистых, точно так же как и терминал, подозрительно напоминающих долговременные оборонительные сооружения, зданий неизвестного предназначения, возможно, ангаров, а еще дальше, судя по всему, начиналась часть аэродрома, отведенная исключительно для нужд киратских ВВС. С того места, где сейчас находился Осокин, была видна только очень небольшая ее часть, в частности площадка, на которой медленно вращал винтами длинный и узкий, явно военного предназначения, вертолет. Под надзором вездесущих солдат, маленькие грязные человечки прицепляли к его недоразвитым, коротким крыльям, блоки НУРСов. Над всем этим, словно всевидящее Око Саурона, возвышалась треугольная бетонная башня диспетчерской вышки.

Осокин свернул в противоположную сторону, туда, где на заваленной битым камнем и прочим мусором небольшой парковке, уныло жались друг к другу несколько разной степени раздолбанности автомобилей. Осокин покачал головой – ему еще тогда, во время первого посещения Кирата, показалось удивительным, на чем же здесь могут зарабатывать таксисты, кому они предлагают свои услуги. При нынешнем туристическом трафике, наверное, если просто ходить вдоль дороги и искать там золотые монеты, и то можно заработать больше, чем вот так сидеть и дожидаться клиентов, которые, скорее всего, так никогда и не появятся.

Впрочем, вот он-то появился. Наверное, Краусс тоже скоро подойдет, при условии, конечно, что у него хватило мозгов ни во что не влезать и покинуть самолет прежде, чем тот лейтенант еще раз решит обратить на него внимание. Если усатый псих не врал насчет своих увлечений, какой-то опыт в подобных вещах, у него, по любому, иметься должен.

Навстречу выдвинулись сразу три киратца-водителя – все, как на подбор с телосложением десятилетних детей, большую часть жизни просидевших в нацистском лагере смерти, и лицами глубоких стариков. Осокин брезгливо отдернулся от самого настойчивого, схватившего за рукав и лопотавшего что-то про лучшие цены и комфортную машину. В его тщательно составленном и, совсем недавно еще казалось, таком гладком, со всех сторон красивом плане, водителю отводилось далеко не последнее место… а то, что он сейчас перед собой видел, устроить не могло совершенно ни с какой стороны.

Осокин вновь вспомнил Краусса и в глубине сознания маленькой рыбкой с яркой серебряной чешуей мелькнула мысль, что, наверное, бросать Краусса в самолете не стоило – надо было тащить его за собой. Тогда, возможно…

Додумать он не успел.

Земля под ногами вдруг ожила и начала вставать на дыбы, как, если бы, где-то из самых ее недр вдруг наверх принялся прокапываться гигантский крот. Почти одновременно внутри головы надулся, а затем с оглушающей силой лопнул чудовищный, наполненный воздухом и кровью, пузырь, ударив изнутри по барабанным перепонкам с силой тысячетонного молота. Звуки окружающего мира исчезли, растворившись в ровном, клокочущем гуле, сквозь который редкими, но все же напоминающими о том, что он еще жив, ударами, пробивалась удары сердца.

Скорее инстинктивно, чем потеряв равновесие, Осокин упал на колени, потом, с удивившей самого себя скоростью, перебирая руками и ногами, укрылся за ближайшим автомобилем, небольшим микроавтобусом, ныне совершенно неопределяемой марки, но в одной из прошлых жизней, видимо, родившемся «Фольксвагеном» светло-синего цвета. Почти тогда же сверху дождем посыпалось что-то твердое, острое и колючее, оно больно ужалило Осокина в шею и когда он потрогал ладонью ужаленное место, то увидел стекающую между пальцев кровь. Все еще не различая никаких звуков, кроме клубящегося, однотонного гула с редкими вкраплениями стука крови в ушах, Осокин осторожно высунулся из-за машины и посмотрел назад.

Насколько хватало глаз, все заволокло клубящейся мглой плотного серого дыма, поглотившей здание терминала, посадочную полосу и площадку с вертолетом. С далеким, будто из под воды доносящимся, натужным хрустом, все еще торчащий над этим расползающимся дымным облаком, треугольный шпиль диспетчерской вышки, со странной, какой-то болезненной медлительностью, проседал внутрь самого себя, одновременно заваливаясь на бок. От крыши и капота микроавтобуса, от асфальта дорожного покрытия, от спины лежавшего на нем ничком киратца – водителя, беззвучно отскакивали падающие с неба мелкие кусочки бетона, металлические фрагменты, осколки и обломки чего-то, что распознать было уже невозможно. В самой глубине дымного марева, где-то там, в районе опрокидывающейся вышки, неохотно, лениво, но при этом неудержимо, росло и поднималось багрово-желтое зарево.

Придерживаясь за бок машины, Осокин поднялся на ноги, машинально вытер о куртку окровавленные пальцы. Потом осторожно ощупал уши – пока еще, конечно, определенно сказать было никак нельзя, но, вроде, барабанные перепонки целы, голова, за исключением нескольких мелких порезов от осколков, в порядке. Мало того – изнурявшая столько часов подряд, головная боль сейчас практически полностью растворилась в шуме крове. Руки и ноги на месте. Все остальное – ерунда.

Упавший на дорогу таксист по прежнему не подавал признаков жизни, и когда Осокин вновь опустился рядом с ним на колени, то сразу понял почему – из морщинистой шеи, аккуратно в яремной вене, торчал кусок бурого железа добрых сантиметров пятнадцати в длину. По щербатой поверхности асфальта неторопливо растекалась глянцевая, контрастно-яркая в сравнении с окружающей серостью и грязью всех оттенков, похожая на женский лак для ногтей, ядовито-алая лужа.

Быстро обшарив карманы холщовой куртки таксиста, Осокин почти сразу обнаружил в одном из них искомое – ключи от машины, поднялся на ноги и, прежде чем забраться в микроавтобус, еще раз бросил взгляд в сторону того, что совсем недавно было аэропортом. Вышки уже не было, на ее месте или где-то совсем близко, причудливо танцевал, постепенно сливаясь с основным заревом, вертикальный красноватый столб пламени – видимо, огонь добрался до подземного хранилища авиационного керосина. Осокин подумал, что, весьма вероятно, он весьма скоро может добраться и до склада боеприпасов, НУРСов, авиабомб или что тут еще у них спрятано. И в тот момент, когда это случится, ему неплохо было бы находится отсюда как можно дальше.

Двигатель, как ни странно, запустился с полоборота, а что еще приятнее – Осокин сразу услышал, как он затарахтел, слух постепенно возвращался. Теперь он различал и прочие звуки окружающего мира – ровный, страшный гул пламени, треск и скрежет чего-то ломающегося, истошные, нечеловеческие крики. Дым снаружи быстро темнел и сгущался, из серого превращаясь в черный и жирный, пронизанный красноватыми всполохами. В его глубине, черные на черном, судорожно метались уродливые, изломанные тени, очертаниями отдаленно напоминающие людей.

Осокин уже начал потихоньку сдавать микроавтобус назад, когда одна из этих теней вдруг начала расти и приближаться, потом разделилась сразу на три тени – центральную, самую высокую, плотную и крепкую, и еще две по бокам – поменьше и потоньше. Ждать их Осокин не намеревался, но ему требовалось время, чтобы развернуться в условиях практически нулевой видимости, при этом, по возможности, не слишком сильно повредив машину, и пока он крутил руль, тени вдруг выросли почти перед самым лобовым стеклом, окончательно оформившись в три человеческие фигуры. Когда Осокин узнал их, глаза от удивления полезли на лоб.

Центральной, самой крупной тенью оказался Краусс собственной персоной, но в этом-то, как раз, удивительного было меньше всего, Осокин так и думал, что охотник, скорее всего, выберется. Куда любопытнее было то, что он, словно мощный буксир к которому с обеих сторон прицепили по барже, тащил за собой обоих американцев – парня волок за руку, зеленоволосую девицу, окровавленную, но вполне себе живую и даже идущую своими ногами, поддерживал за объемную талию.

В предопределенность, судьбу и прочие глупости Осокин никогда не верил, но, после того, что с ним произошло, тех радикальных изменений, что внес в его жизнь Кират, некоторые уроки пришлось выучить, в частности, усвоить следующее: если, несмотря на все, обстоятельства упорно продолжают складываться определенным образом, то это, скорее всего, не просто так. И очень глупо не обращать на подобное внимания.

Здесь и сейчас, похоже, был тот самый случай.

Краусс пронесся бы мимо, Осокина за рулем машины, равно, как и саму машину, он, конечно же, в дыму заметить никак не мог. Пришлось остановиться, выскочить наружу, преградить всем троим дорогу и проорать Крауссу буквально в самое ухо, из которого тонкой струйкой текла кровь, – «Сюда!»

Соображал охотник быстро – если он и привирал относительно своих экстремальных увлечений и достижений на этом поприще, то, во всей вероятности, не слишком сильно. Несмотря на то, что Осокин материализовался перед ним из дыма, подобно привидению, никаких лишних вопросов у Краусса не возникло, да и на перепачканном сажей лице с воинственно торчащими вперед, потемневшими усами, не отразилось практически никаких эмоций. Он немедленно поменял курс, одного за другим закинул американцев в заранее распахнутую Осокиным заднюю дверь "Фольксвагена", бросил следом длинный, узкий матерчатый чехол, по всей вероятности, с тем самым своим любимым ружьем, который тоже, несмотря на все, умудрился не потерять, затем сам молча прыгнул туда же. Осокин плюхнулся обратно на водительское сиденье, вывернул до предела руль в ту сторону, где, как ему казалось, должна была бы находиться ведущая прочь от парковки и далее, от аэропорта, дорога, и надавил на газ.

Под колесами что-то хрустело, скрипело и чавкало, два раза машина тяжело перевалилась через какие-то, явно органического происхождения, препятствия, а затем, когда Осокин уже начал увеличивать скорость и даже воткнул вторую передачу, перед самым лобовым стеклом, вдруг возник еще один человекоподобный силуэт, вскинув перед собой вверх и вперед руки. Мелькнуло перекошенное от крика лицо, черно-красная форма, шеврон с оскаленным тигром, вороненый автоматный ствол. Не изменяя положения руля, Осокин добавил газа, по капоту влажно и как-то смазано стукнуло, машина в третий раз подпрыгнула, переваливаясь через мягкое. Новый удар, более слабый, сопровождающийся хрустом дерева – в темном дымном мареве Осокин успел различить отлетающую в сторону полосатую перекладину шлагбаума. Сразу после этого автобус пошел куда легче и ровнее без прыжков и тряски. Препятствия кончились, да, видимо, и качество дорожного покрытия здесь было значительно лучше.

Спустя еще пару минут застилающая окна пелена дыма сперва посветлела, из черной и жирной снова сделавшись серой, а затем сквозь нее начали проступать яркие, разноцветные пятна, похожего на исполинскую буддистскую мозаику, пейзажа Центрального Кирата.

И когда дым вокруг уже почти полностью рассеялся, высоко и сзади, там, где громадная черная туча накрыла все территорию аэропорта Багхадур и его окрестности, наконец-то, глухо и надрывно, словно оплакивающая убитого у нее на глазах ребенка безутешная мать, заревела сирена.

Ее заунывный вопль словно бы послужил сигналом, в один момент разорвавшего некую негласную завесу – до этого пассажиры микроавтобуса хранили гробовое молчание, но сейчас прорвало всех одновременно.

– Знаешь, мужик, – гаркнул Осокину на ухо Краусс, просунувший между передними сиденьями свой могучий торс, – А я ведь сразу, буквально с первого взгляда, еще там, в самолете понял, что ты не подведешь. Потому и подсел, попросил помочь с этими их писулями. Есть у меня чувство такое, чуйка внутренняя, кому можно верить, а кому нельзя. Только поэтому, наверное, еще и живой до сих пор, потому как всегда прислушиваюсь…

Краусс не успел довести до конца мысль и закончить фразу, когда пребывавший до последнего мгновения в абсолютном ступоре и тупо глядевший перед собой с выражением успевшего протухнуть зомби, американец, неожиданно встрепенулся, с шумом втянул стекавшие сопли, и завопил:

– Там люди погибли! Срань господня, столько людей!

На пару мгновений патлатый хиппи осекся – зеленоволосая жена, а может, просто боевая подруга, Осокин уже не был уверен, что между ними есть какие либо официальные отношения, ткнула его кулаком в бок, но, уже секунду спустя продолжил:

– Мы сами только что человека сбили! Это, мать вашу, теракт! Вообще, поняли, что было такое?! Настоящий теракт!

– Насколько я понимаю, в этой стране уже довольно давно идет гражданская война, сынок, – Краусс вернулся на свое сиденье – И, опять же, если я не ошибаюсь, вы даже, вроде как были в курсе и собирались к ней присоединятся.

– Золотой Путь борется за свободу против кровавой диктатуры Мина! – девица еще раз врезала своему кавалеру, столь сильно, что у него даже голова дернулась, – Кровь за кровь! А ты как себе, вообще, все это представлял?

– Срать сейчас на то кто, что себе там что раньше представлял! – парень в ответ злобно оттолкнул свою подругу плечом, через зеркало заднего вида Осокину было хорошо заметно, как бешено вращаются его глаза с неестественно громадными зрачками, – Мы сюда ехали бороться за свободу и все такое, а не подыхать за нее! Забыла, как мы это обсуждали?! Что ты говорила? Агитация, плакаты расклевать… учить детей ценностям свободного мира… Это ценности свободного мира?! – голос парня, и без того не слишком низкий, сорвался уже почти совсем на фальцет, – Да, вообще, о чем мы тут говорим сейчас?! Надо ехать в посольство или не знаю куда, только убраться отсюда!