Интернет

Итого восемь.

Помню каждую.

Дина. 27 лет. Огромные глазищи в ресницах, каштановые кудри, плечи тонкие, как будто чуть приподнятые «ну что вам от меня надо?» Уверенная фигурка в походных штанах и майках.

Дина бросила свой ВУЗ и приехала поступать в Москву на археологию.

С тех пор ездит в экспедиции, раскапывает камни и окаменелости. Её то заносит снегом в горах Африки, то про неё и коллег снимают сразу три одинаковых передачи на трёх разных языках, действие происходит в Крыму. Она в стареньком купальнике и перемазанная держит что-то вроде обломка скалы, перед ней лежит фартук с набором хитрых инструментов.

Кроме археологии её интересуют фотография. Она фотографирует звёзды и осеннюю плесень на плодах, камнях и деревьях. Для звёзд у неё есть специальный фотоаппарат, подаренный бывшим мужем. Муж был поэт, внешне похожий на Бродского. Собрать такую сумму ему было сложно, не имея постоянного места работы. Не вытерпев её насмешливого взгляда, он уехал в Петербург. Отрастил волосы в кудрявый хвост и перестал быть похожим на Бродского. Волосы оказались седыми и кудрявыми.

Мария, её подруга, 28 лет.

Маленькая, метр пятьдесят восемь, плавная походка, волосы струятся от головы до колен, если распускает, становится вся укутана ими, видны только узкие щиколотки.

То, как она распускает волосы, люди увидели на свадьбе.

Тот, кто мог видеть их каждую ночь, оказался приятелем того поэта, похожего на Бродского. Политический активист, добродушный парень, верящий в партию и преданность жены. Мужа пришлось бросить, он не хотел ехать в Москву, а в их маленьком городе не было свободных вакансий для кинологов.

В Москве добилась многого. Про неё знают, её собаки высоко ценятся и участвуют в важных расследованиях. Как волонтер участвует в поисках пропавших без вести людей.

Людей она спасает, но не любит.

Прекрасно стреляет из чего угодно. Неоднократно побеждала на состязаниях по стрельбе из лука. Мне она кажется хорошей песней, мелодией, которая врезалась в память и про которую нужно непременно вспомнить, откуда она, чтобы жить дальше.

Майя, 22 года. Фигуристка. Умные золотые глаза, в коротких волосах живёт ветер. Писала про лёд и танец, ведя дневник на ресурсе, посвящённым пищевым ограничениям. Её целью было сделать тройной сальто, для этого надо было скинуть несколько очаровательных килограмм. Как только у неё получилось сальто, она перестала писать.

У неё есть та степень ласковости кожи, улыбки и всего смешливого, которое хочется трогать, как ребенка. Она любит читать Камю и Сартра. У неё первый разряд по шахматам и легкой атлетике.

Лиза, 26 лет. По образованию биохимик. За отличную учебу её отправили по обмену в Венгрию, где она очень скучала по родине два года. К тому же в учебной программе совершенно не было химии и биологии, почти все время занимал венгерский и английский языки, к которым у Лизы было мало склонности.

В Венгрию она взяла альт. В младших классах музыкальной школы её учили играть на скрипке, но скрипка оказалась мала под её высокий рост и длинные худые руки. От тоски по родине у неё началась бессоница, она рано просыпалась и не могла заснуть. Она шла в подвал общежития и там играла с 4-5 утра, пока часы на колокольни били семь длинных ударов и один короткий, что значило 7:30, завтрак. Преподаватель английского, сердобольная стареющая дама без детей, нашла ей учителя для подготовки в консерваторию и хлопотала о стипендии.

Так Лиза попала в ученический оркестр. Была влюблена в их дирижёра, капризного гения с огромными мешками под глазами, имевшего уже третью жену, детей, и много беспорядочных связей.

У неё прекрасное длинное тело, похожее на берёзу или иву. Высокий чистый голос, под стать инструменту. Теперь, из-за дирижёра, она уехала поступать в консерваторию в Вену и живёт там, давая уроки.

Я пыталась слушать то, что она играет для себя в подвале, записи с телефона. Восхитительная какофония. Не представляю, как люди остаются в живых с таким в голове.

Олеся, 19 лет. Завитки волос выбираются из узла на затылке, падают на высокий светлый лоб. Правильные черты лица и тела. Свет и тень рисуют её тёплые подмышки, ямочки ключиц, полукружье рук с длинными пальцами… даже на фото в купальнике выглядит аристократкой.

Учится, по настоянию родителей, на кулинарном. Родители её стары и хотят, чтобы у дочери был всегда кусок хлеба, в прямом смысле. Единственное, что любит в своем учебном заведении, это то, что там кормят.

Из-за наследственных проблем с желчевыводящей системой на лице её часто можно увидеть мученическое, кроткое выражение. В периоды обострений худеет до синевы.

Однажды устроилась подработать моделью в художественную студию неподалеку от училища. С тех пор не вылезает оттуда. Рисует чем придется и что придется. Художники, посещающие студию, делятся с ней карандашами, кистями, бумагой и печеньем. Учат рисовать и ругают, на чем свет стоит.

Олеся, не смотря на свою хрупкую внешность, бесенок и бунтарь. Спорит, не слушается, доказывает свою точку зрения и резко высказывается про авторитеты. Дружит со странным дебелым молодым человеком c клептоманией только для того, чтобы когда-нибудь написать о нём книгу. Одалживает ему деньги, обычно это пятьдесят рублей на проезд, а он возвращает ей их книгами, которые ворует в общественных читальнях.

Набралась уже большая стопка – в основном это история КПСС.

Настя, 29 лет. Работает в HR департаменте большой компании. Длинные ноги, веснушчатое лицо, ровное горение зелёных глаз. Любит ночами ходить купаться голой, если погода позволяет.

Участвует в инсталляциях исторических событий самых разных эпох. Может быть и боярыней, и сотрудницей СС. Прекрасно вышивает бисером и ткёт гобелены с лешими и русалками. Мечтает написать диссертацию по славянской культуре.

Ирэна, 30 лет. Акробат, раз в год уезжает на цирковые гастроли. Тонкая черная фигурка под куполом, вся в блестках. Волосы светлые, запрокинутое лицо. Слишком накрашено на фото вблизи, как это водится у цирковых артистов. За белилами не видна живая тёплая жизнь и синяки.

Подрабатывает на высотных работах. Реставрирует церкви, штукатурит здания торговых центров. У неё был парень, рокер и байкер. Два года назад он разбился, удирая от полиции.

Почему удирал выяснить не удалось. Возможно, наркотики, а может быть, хуже: желание разбить свою голову о косяк, разбить весь мир. Она, наверно, плакала.

С тех пор отворачивает лицо на фотографиях. Мотоцикл реставрировала и научилась на нём ездить. Никогда не гоняет, просто доезжает до работы. Ударилась в религию. В наушниках теперь вместо Judos Priest – Александр Мень. Приходя на службы, головы не поднимает, церковных текстов не понимает, представляет, видимо, его, Александра – с топором в голове.

И Таня, 27 лет, орнитолог. Чтобы изучать птиц, она вместе с институтом приезжает на полгода в командировку на Куршскую косу.

У Тани прямой нос, светлые брови, как наметенный песок. На ней косынка, рубашка с плотными манжетами, штаны с резинками на щиколотках, всё от клещей.

Птицы попадаются в сетку, которой затянуто полнеба. Певчие птицы летят над косой низко, когда их сдувает ветер. Таня проходит по широкому лабиринту до трёх сетчатых кабинок. Надевает перчатки и быстрым движением ловит.

Несёт на станцию. Окольцовывает.

Говорит туристам, что средний срок жизни любой птицы – год. Камера телефона, в которую я смотрю это видео, слегка трясется. Мужской голос очень близко спрашивает: как же так, он слышал, что вОроны живут по сто лет.

«Вороны могут жить сорок лет. Даже семьдесят», – поправляет Таня. – «Но в среднем птицы, которые здесь пролетают, живут год. У птиц тяжелая жизнь. Голод, хищники, провода. Естественный отбор во время перелета»

Маленькие птицы летят над Куршской косой, потому что им тяжело лететь над морем без отдыха. Потому что здесь есть еда и нет хищников.

В конце видео Таня рассказывает о том, как тяжело приходится станции без достаточного финансирования. Туристы покупают сувениры.

Таня, как и я, занимается йогой. Интересно, у неё получается? Дышать ровно, смотреть внутрь себя?

Знать о моём присутствии за камерой.

Они на меня плевать хотели.

Мне казалось, я могу в интернете почти всё, но не существую для этих восьми девочек.

Они не реагируют. Ни на рекламу, ни на контент, ни на смс, ни телефон.

Считают меня спамом.

Спам – это когда к тебе лезут с тем, чего ты не просишь. Я несу им любовь. Я спам.

Из-за того, что курю, мне трудно даются дыхательные упражнения в йоге. Поэтому я подумываю бросить. Йогу.

Я постоянно жду дня, когда Павел сообщит мне о прекращении сотрудничества. Жду со страхом и с надеждой. Со страхом – потому что мне кажется, что клеймо о том, что я не справилась, будет висеть на мне до конца жизни.

А надежда – это облегчение. Если получу расчет, завяжу.

Мне вообще не стоило ввязываться в этот проект.

Не стоило выбирать эту профессию. Ещё чуть-чуть, и все поймут, что на самом деле я ничего из себя не представляю. В конце концов, у меня нет даже нормального высшего образования. У меня диплом менеджера по туризму.

…Что в нашей сфере – образование? Наших профессий не существуют. В ВУЗах профильным образованием считается прикладная математика. «На худой конец – любая техническая специальность». В резюме так и пишут.

Чем бы мне сейчас помогла математика? Знай я её, смогла бы я перекодировать значения желаемых чувств в понятные Богу символы?

Мне надо заняться чем-то другим.

Прекрасна профессия инструктора, проводника в горах.

Никакого интернета. С утра до вечера ты идёшь, поднимаешься на гору. Смотришь на красоту. Если ботинки хорошие, можно представить, что ноги идут сами, и рюкзак сам себя несет. Ты летишь невысоко над группой, за тобой лес. В утренней дымке внизу заварены маленькие домики, расчерченные посадками поля, ленточки дорог… Камни держат тебя высоко надо всем, кривые стволы можжевельника светят рыжим. Можжевельник… это когда у тебя колючки вместо листьев, ты умеешь жить на самом краю и видеть солнце.

Люди из группы наступают туда осторожно, чтобы сфотографироваться. Они устали, вспотели и хотят есть. Ты единственный среди них, кто нёс тяжёлый рюкзак, но тебе легко. Ты достаёшь котелок и баллон с газом, завариваешь чай из собранных здесь же трав. Режешь складным ножом черный хлеб, вскрываешь рыбные консервы. Люди в горах с аппетитом едят то, к чему в городской жизни бы и не притронулись. Люди промокают насквозь, спят на земле, и не болеют. Чем выше в гору, чем круче подъем, тем меньше они склонны задавать глупые вопросы и рассуждать. Их эго не успевает за ними подниматься, их тело обеспечивает им полное присутствие здесь и сейчас.

Я сижу дома, завернувшись в плед. Холодно, до верхних этажей плохо поднимается горячая вода. Включаю телевизор, смотрю новости. «Смотрю» – не совсем верно. Уставилась на экран в одну точку и думаю про диктора. Думаю, что она, наверно, анорексичка. Из-под пиджака выглядывают, как обглоданные, кости ключиц, подбородок совсем маленький, по нему идёт еле заметный тик при слишком широких гласных.

То, что она говорит, бесконечно скучно. Про новую модификацию вируса с симптомами гриппа, который появился в Китае и очень быстро распространяется. Говорит, что будут менять конституцию. И про демпинг цен на нефть.

Вот с такой я бы справилась. Больные люди управляемы и доверчивы. У неё карьерные амбиции, болезненное восприятие себя. Она согласится на что угодно, если ей пообещать вечную красоту, популярность, богатство, внимание мужчин…

Я решаю звонить Паше. Отказаться.

Решаю и никак не могу решить. Мои глаза, наверно, похожи на глаза сумасшедшего, который смотрит новости в десять утра. Волосы так и остались всклокоченными после утреннего стояния на голове

Что я ещё могу для них сделать?

Я пробовала:

– внезапный выигрыш в лотерее,

– предложение работы от крутых компаний,

– приглашение на популярные телевизионные шоу,

– страстные письма от тайных почитателей,

– звонки с индивидуальными предложениями контрактов, бесплатных пригласительных билетов, почетного участия в благотворительных марафонах и концертах…

Папка на компьютере с фамилией Дрозд превратилась в разветвленный каталог, в целую библиотеку с файлами всех возможных видов, в улицы, дома и этажи, на которых никто не хотел жить, ни одна из этих независимых сволочей.

Отправленные письма, полученные письма, отработанные таски, папка с подпапками креативов, помеченный каждый датой изготовления и тематикой использование, сообщения в скайпе, телеграме, вотс-аппе, вайбере, созвоны в zoom, hang outs…

Я внезапно думаю, что живу в непрекращающемся кошмаре. Всего этого нет. Есть бег по кругу электронов в проводах и платах, спрятанных в пластмассовых коробках.

Я – единственный человек в моей жизни.

Сижу целыми днями дома, иногда только выбираясь в кафе, магазины и на йогу. Из тех людей, кто существует вне интернета, только мама иногда звонит. Она пытается опустить меня на землю, но земли-то нет. ..

Скайп. Вздрагиваю и просыпаюсь. Не понимаю, сколько времени. Совсем рассвело. Слышно, как отчаянно, на одной ноте гудят трубы во чреве многоэтажки. Сине-белым мерцает экран. На нём имя Павла.

– Ника, привет. Маша звонила тебе уже по поводу новых роликов для эскорт-промоушен? Это наши новые поставщики. Они берут на себя часть расходов по рекламе с условием размещения среди анкет данных их моделей

Я уже знаю, что пристальный взгляд Павла во время звонка – иллюзия. Он бережёт глаза и всегда старается работать так, чтобы за ноутбуком было окно. Он смотрит в окно, а поскольку глазок камеры находится наверху экрана, как раз по центру, кажется, что смотрит в глаза.

Мне нравится этот приём и теперь я тоже его использую.

– Для проекта разве нужны дополнительные вложения?

– Нет, конечно. У нас рекордный срок выхода на окупаемость. Маржинальность 150%, ты большая умничка, я тебе постоянно об этом говорю.

Но мне интересно их предложение с точки зрения девчонок тоже, пусть будет новая кровь. Всё-таки как никак, профессионалки. А многие из наших – очаровательны, но неумехи. Мне, надо сказать, уже пару приятелей жаловались. Видишь, такой популярный сервис у нас, что никаких «тайных покупателей» не надо, люди сами приходят…

Мне всё время кажется, что у Павла ещё добавилось седины. Она смотрится на нём, как серебро. В окно их офиса заглянуло солнце, и он сидит, облитый сиянием. Его глаза, как глаза змеи, смотрят бессонно. Я вижу, что он мог бы быть счастлив. Но вместо этого – богат.

– Тебя не беспокоит конкуренция?

– А что меня должно беспокоить? Брендинг наш. У них всё такое древнее, в плане методов. В худшем случае они визитки оставлять будут. Ну что такое визитки в современном мире? У нас мобильное приложение почти готово, Android выложат на бой в четверг, IOS на следующей неделе обещают. Программу лояльности запустим, персонализированные предложения, все дела. Тебе, кстати, интересно этим тоже заняться? Как у тебя с мобильным продвижением? Лично я бы предпочел, чтобы все было у одного человека.

– Я работала с мобилкой, с играми. Но… я, пожалуй, откажусь.

– А в чем проблема?

– Ни в чём.

– Слушай, ну начинается. Давай пересмотрим договор тогда. Часы уже некуда добавлять, хотя я могу… Я тебе давно предлагал процент от прибыли. Всё как минимум обсуждаемо.

– Проблема не в деньгах, Паша.

– А в чём?

– …Паша, ты помнишь, зачем ты меня позвал?

– …а что? Что ты имеешь в виду?

Я перевожу взгляд на черную дырочку вверху экрана, в глазок камеры. Пусть там никого нет, пусть там только электроны и провода, но мне хочется быть честной. Мне хочется быть настоящей.

– Ты просил найти тебе жену.

– Ах, это…

Он откинулся на спинку стула. На экран теперь точно не смотрит. Рассеяно разглядывает что-то за окном. Он видит то же, что и я? Солнце размазанным пятном в белом небе, дым из трубы ТЭЦ. Яркие тени от веток и водосточных труб на стенах домов. Сосульки напротив окон верхних этажей, как стекло на просвет.

– Слушай, не надо об этом.

Он ссутулил плечи, сцепил руки под подбородком. Приблизил глаза к камере, говорит быстро, тихо, почти шепчет.

– Слушай, это была моя мечта, минута слабости. Я идиот. Я сам не знаю, что на меня нашло. Удивительно, что ты меня не послала с этим проектам. Ведь хотела послать, так? Ладно, не будем… Видишь, всё к лучшему.

Тут он откинулся назад и потер висок, собрав тонкую кожу в складки. Как будто у него внезапно заболела голова.

– Когда два умных человека собираются даже по самому бредовому поводу, всё равно получаются деньги.

Разочарование засыпает меня, как сугроб. Я отворачиваюсь от экрана. Он видит только мой выбритый висок под волосами и блестящий белок глаза. Злость подступает не слезами – солью. Это кокой-то грёбаный эгоизм, но я не хочу, чтобы он сдавался.

Я хочу ту задачу. Я боялась, что Павел меня уволит за её невыполнение, но оказалось хуже. Он не верит в свою мечту. Не верит и в меня. А делать деньги на проститутках, зашифрованных под сервис знакомств – нет, простите, это совсем не то. Я не имею ничего против такого способа заработка, просто скучно. Скучно. Скучно.

– Паш, слушай… давно хотела тебе сказать, на самом деле… мне надо передать кому-то ведение проекта. Запуск состоялся, мы же договаривались на запуск в рамках той задачи…

– Ника, стоп. Ника!

– Павел, мне очень жаль.

***

Наступила весна, март. Я читаю книги и занимаюсь спортом. Йогу бросила, хожу в качалку. Присед 45 кг на 8 раз, тяга 50 кг 8 раз, жим 30 кг 3 раза. Продолжаю курить. Голос от этого портится, пою уже хуже. В мае собираюсь в конный поход. Ни разу не ездила на лошадях, но думаю, мне понравится.

Когда работаю дома, сверху мне видно, как скалывают лёд на крышах. Парень в сером комбинезоне идёт, балансируя одной рукой, по наклонной поверхности. Плещет солнце. Парень ловко, как кошка, пробирается к самому краю, цепляясь за веревку. Я восхищаюсь его работой. Летом он, наверное, на скалах. Или ходит инструктором в горы.

Мне сложно стало подобрать одежду, выходя на улицу. Обманувшись солнцем, я надеваю легкое и мерзну. В этот раз под тёплое пальто я выбираю длинную узкую юбку с кожаной бахромой. На черную блузку в белый горох надеваю кельтский крест и янтарные бусы. На правой руке у меня браслет из толстой перекрученной шерсти и нескольких бусин, заваренных из разноцветного стекла.

В это время года я чаще бываю в городе. Как будто чего-то жду.

Выхожу на Чистых Прудах. Иду бульваром. В центре, в старом городе есть ещё старые дома и память тянется невидимыми ниточками туда, назад, в прошлое. Из мартовского света идут в темноту несуществующие больше страны. Когда-нибудь и нити от нас так же ослабнут, повиснут … во что? Во что-то. То, что будет здесь вместо бульваров, проспектов и набережных. Виртуальное пространство после нас, бесконечное и неощутимое. Может быть, смерть – тоже своего рода интернет?

Я выхожу из деревьев задворками обратно к муравейнику старых улиц. Здесь есть небольшой торговый центр, устроенный в здании, которое всегда предназначалось для магазинов. С полукруглыми арками и прозрачным местом жительства манекенов. Всего четыре этажа. Последний короче предыдущих и пристроен позднее. Окна кофейни выходят во двор, близко к небу. Я всегда занимаю одно из мест близко к окну с глубокими креслами и розетками для ноутбуков. Кресла отгороженными друг от друга книжными полками.

Я заказываю то же, что прошлый раз. Толстая пенка капучино и тот самый вкус кофе. Крыши соседних домов спускаются друг к другу под углом, по ним карабкается солнце. Водостоки блестят талой водой, кирпич насыщенно красный. Я работаю, посматривая в окно. Музыка, как сердце, колотится негромко, где-то в глубине заведения. Это старый и современный джаз. Обработка классики и несколько узнаваемых произведений других жанров.

– Зачем было играть так металлику, как думаешь?

Где-то поблизости завелась парочка. Сзади, за высокой спинкой моего кресла, их нет. Значит, сбоку. Здесь есть такие плетеные конструкции на двоих, с подушками и подвесным столиком, висящие прямо перед окном. Нехорошо, что они близко.

– А как бы ты стала играть металлику, моя радость?

Парочка зашуршала подушками и захихикала. Наверно, девушка показывает, как играет, держит воображаемый инструмент и строит рожицы. Судя по тому, как часто они смеются, их отношения находятся в той прекрасной фазе, когда счастье перегоняет любые другие эмоции.

– Нет, серьёзно, ты могла бы сыграть металлику на своём альте?

– Конечно. Но только один раз.

– Почему один?

– Потому что потом Михрюнич бы меня прибил.

Они опять отчаянно хихикают.

– Нет, ну что это такое. Ты же не на концерте его играть собираешься. Ты даже не в Вене. Он не может тебе всегда диктовать, что делать

– Может.

Это сказано набитым смехом ртом. Возня явно становится жарче. Мужчина говорит сквозь сцепленные от нежности зубы:

– И где ещё он тебе приказывает, интересно?

В её хихиканье появляются страстные нотки.

– Ну Паш, ну хватит уже, ну Паш…

– И всё это из-за его длинной дирижёрской палочки, да? Ты его слушаешься, да? А меня ты будешь слушаться?

«Лиза, 26 лет. По образованию биохимик. За отличную учебу её отправили по обмену в Венгрию, где она очень скучала по родине…»

– Паш, ну Паш…

…После того, как я отказалась от проекта сервиса знакомств с видео-анкетами, Павел Дрозд собрал сильную команду под проект на удаленке. Но сам больше им не занимался. От знакомой девчонки, которая работает с ними на контексте, знаю, что мобильное приложение быстро догнало и обогнало десктоп, как минимум удвоив дивиденды.

– Паш, неудобно, люди смотрят…

– Какие тут люди?

Из подушек в плетенном кресле высовывается лохматая седая голова. Рядом другая, гладкая, рыжая. Длинные тонкие руки поправляют волосы, она поворачивается, чтобы затянуть хвост, я вижу чеканный профиль. Девчонка- умница. Девочка – красавица. Таких поискать… Поискали. Ухмыляюсь. А у него глаза растерянные, как у мальчишки.

Я приподнимаю чашку с капучино, как бокал, чокаюсь с пространством. С пространством, которое, играя, дает возможности тому, кому вздумается и отнимает их у того, кому хочется.

Это была моя работа, черт побери.

Паша уже идёт ко мне , оставив девушку бултыхаться в подушках покачивающейся конструкции, как котенка в корзинке.

Он подходит близко и смотрит умоляюще. Вблизи особенно видно, как он счастлив.

– Это совсем не то, что ты думаешь.

У меня взлетает бровь. Я не сдерживаю смешок презрения. Я не смотрю на него. Отпиваю кофе.

– После того, как ты… в общем после того, как ты ушла, я решил ещё раз посмотреть на кандидаток. Я слонялся по улицам разных городов и встречал их там, где они ходили. Вы же высчитали мне все маршруты и время (он замялся). Объездил кучу мест. Занимался этим целый месяц. Своим я сказал, что у меня отпуск… За Лизой пришлось ехать в Вену.

Он присаживается на ручку кресла и сияет волосами на солнце. Я смотрю на него и не верю своим глазам. Тру их, глаза, умываю лицо сухими ладонями. Складываю ладони вместе под подбородком. Улыбаюсь. Это не тот Павел, которого я знаю. Тёрся по подворотням, заглядывал в окна, мёрз на улице в ожидании встречи… месяц бродил по незнакомым городам, как потерянный пёс.

– Я понял, что это мой человек, Ника. И всё. Я сам пришел к ней. Я никому ничего не заказывал. Только купил цветы в ближайшем ларьке… и…. и… пошел знакомиться.

Я улыбаюсь.

– Я буду обязан тебе всю свою жизнь, Ника. Запомни. Я просто боялся своего счастья, боялся…сглазить.

…ты меня понимаешь?

– Да.