Петля Сергея Нестерова

– Мало того, что выражаетесь при исполнении, так еще и водку жрете? И в немалых количествах, как я вижу.

Последние слова Нестеров произносил уже лицом к Семушкину. Раздался дружный хохот. Веснушчатое Володино лицо налилось кровью, кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки пальцев, изо рта вырывался не связанный между собой набор слов:

– Это ты, да? Я вас… Вы узнаете… Никогда!..

Семушкин сделал движение, порываясь уйти, но его пригвоздил голос Позднякова.

– Стоять, боец! Может, послушаете, Владимир Александрович, старших товарищей?

Юрий Михайлович умел завораживать и приказать мог так, что пойти наперекор не смел никто. К тому же, волею случая, за столом они оказались друг против друга, и Михалыч не преминул воспользоваться этим обстоятельством.

– Смотри на меня, Володя, и слушай. Глаза подними, вот так… Попробую объяснить тебе, что вчера произошло. Если, конечно, ты в состоянии что-либо понимать. Готов к восприятию?

За столом наступило молчание. Семушкин через силу кивнул в знак согласия.

– Владимир Александрович, ты никогда не задумывался, почему с завидной регулярностью становишься объектом всяких шуточек, приколов и прочего? Ничего в твоей головушке не щелкает? Или ты уверен в своей непогрешимости? Судя по всему, так оно и есть.

Поздняков, не отрываясь, смотрел на Семушкина.

– Мы, видать, не знаем, что ты у нас доктор юридических наук, имеешь богатый оперативный опыт, завербовал с десяток иностранцев, награжден высокими государственными наградами. Так, Володя? Неужели не так? Что же ты тогда, профессор кислых щей, весь оперсостав отдела «лечишь»? Какое имеешь на это право? Почему от твоих нравоучений все наши бойцы стонут? Хотя почему только наши? Занудством и заносчивостью ты и других достал. Начальник твой, Плотников, уже не раз оправдывался и извинялся перед другими подразделениями за твое высокомерие, беседы с тобой проводил. Но тебе, дружок, хоть ссы в глаза – все божья роса. Ничто тебя не берет! Как с тобой еще бороться, если не такими методами, что использовали ребята?

Семушкин, сжав губы в тонкую линию, зло, с ненавистью смотрел на Позднякова. А тот, видя его реакцию, ударил из «главного калибра».

– Рапорт хочешь писать? Пиши, дорогой. Только подробно, с деталями. И объясни, заодно, каким рейсом можно долететь из Воронежа во Фракфурт-на-Майне. Там, для твоего сведения, на поле одни «кукурузники» стоят, и никакого пограничного и паспортного контроля нет…

Все смотрели на Семушкина. До него, похоже, стала доходить нелепость ситуации, а Поздняков в более жесткой манере продолжил:

– Семушкин Владимир Александрович, оперуполномоченный центрального аппарата Комитета государственной безопасности СССР, с двумя высшими образованиями. Как вы себе представляете: в какой такой природе могут существовать, вопреки всем правилам конспирации и человеческой логики, сводные списки агентуры, работающей по контингенту иностранных учащихся, да еще с раскрытием всех установочных данных? Не знаете? Пойдем дальше. Сутки прошли, а ты все веришь, что по твоей команде ракетные части противовоздушной обороны страны сбили гражданский самолет с пассажирами. Приказ по городскому телефону отдавали, товарищ маршал Советского Союза? Еще будем перечислять или тебе хватит для определения степени своей профессиональной пригодности?

Семушкин опустил свою рыжую голову. Уши полыхали ярко-красным пламенем, как на морозе. Поздняков, взяв стакан, где плескалась «сотка» водки, примиряющее сказал:

– Володя, не сердись на ребят, лучше на себя обернись. Обижать тебя по-настоящему никто не хотел. Так получилось; в чем-то ты и сам виноват. Давай, брат, лучше шлепнем по маленькой, всепрощающей, сделаем зарубки на память и не будем больше вспоминать об этом.

Водка пошла по своему назначению. Семушкин, без всякой реакции на предложение Позднякова, стоял, опустив голову. Потом медленно обвел взглядом закусывающую опербратию, говорящую ему что-то шутливое и доброе, губы его затряслись и сквозь бессильные слезы, бросившись к выходу, он закричал:

– Да пошли вы…

Он не успел сделать пяти шагов, как со всего маха влетел в здоровенного, как огромный платяной шкаф, милицейского лейтенанта.

– Так, нарушаем, значит? – Голос у мента был недобрый. Правой вытянутой рукой он держал Володю за лацкан пиджака. Семушкин, и так-то не атлетического телосложения, по сравнению с ним казался сущим ребенком.

– Отпустите меня, отпустите немедленно!

Он хотел освободиться, но его попытки выглядели такими беспомощными, что, кроме чувства жалости, ничего другого не вызывали.

– Чего дергаешься, рыжик дохленький? – сказал лейтенант с издевкой и наслаждением, видя, как безуспешно барахтается человек. – Испортил мне аппетит и еще дергаешься, суслик? Щас сдам тебя нашим, они из тебя вмиг картинку сделают. Посидишь, отдохнешь суток пятнадцать, запомнишь, как милицию обижать.

Ближе всех к ним был Нестеров, который с доброжелательной улыбкой шагнул на выручку Семушкину.

– Извините, коллега, вышло недоразумение. Все получилось случайно. Мы приносим свои извинения, отпустите, пожалуйста, нашего товарища, – и Сергей протянул руку к Семушкину.

Лейтенант резким движением отбросил руку Нестерова.

– Коллега? Хрен на грядке тебе коллега. Отойди в сторону, интеллигент вонючий, срань поганая, а то компанию составишь дружку своему.

Он вел себя так, будто царь и бог на этом пространстве.

Сергей изменился в лице: он органически не переносил хамства и грубости.

– Слышь, ты, недоумок в погонах! Я – старший лейтенант КГБ, вот мое удостоверение. Видишь? Буквы знаешь, читать умеешь? Если не оставишь нашего товарища в покое, хорошего для тебя будет мало. Возьмем его силой, а тебе припишем нападение на сотрудника органов госбезопасности. Ты у меня век не отмоешься, даже в ментовке своей поганой. Понял, хрен без грядки?

Чекисты сделали движение вперед, и милиционер сумел оценить превосходство противника.

– Звиняйте, дядьку!

С кривой улыбочкой он отпустил пиджак Семушкина.

– Я ж не знал, что вы из ГЭБЭ. Сразу б сказали, и разговоров бы не было. Я, товарищ старший лейтенант, и науку вашу, и вас очень даже хорошо понял и запомнил. Так что, простите-извините, как говорится. До побачинья!

Милиционер пятился, не сводя с них маленьких злых глаз, потом резко повернулся и вышел из кафе.

– Серега, спасибо… – сказал Семушкин дрогнувшим голосом.

– Да брось, Володь. Это ты меня извини, – Нестеров приобнял его за плечи. – Глупо все получилось. Не сердись, будь другом.

Они вернулись за стол, к пельмешкам и водочке.

– Да ладно… – Семушкин смущенно улыбнулся. – Сергей, а как это у тебя так классно получается на разные голоса говорить? Здорово! Я думал, только артисты в театре или в цирке так могут. Тебе на сцене выступать надо.

– Правильно, Володя, – вступил Михалыч. – Мы его теперь на гастроли отправляем, чтоб зарубежную публику поражал своим талантом. За что и предлагаю выпить! – Внезапно Поздняков изменился в лице, увидев кого-то за спинами Семушкина и Нестерова. – Тьфу ты, мама дорогая! Как говорится, не плачь – прости шального сына. Только этого нам не хватало для полного счастья…

– Что случилось, Юрий Михайлович? – Саша Муравьев, сколько б ни выпил, всегда очень чутко реагировал на обстановку. Тем более, если это касалось руководства.

– Спокойно… Столик у окна, мужик мясо ножом пилит, видишь?

– Знакомый персонаж, встречал я его в наших коридорах.

– Не то слово. Человек из председательской когорты, должности не знаю, но в принадлежности не ошибаюсь… Представляешь, он во всех подробностях наблюдал картинку с милицейским лейтенантом. Да и нас срисовал. Вот попали…

Разговор шел почти шепотом, никто на них внимания не обращал.

– Раскудрявый палисадник, посади туда цветы, – вздохнул Поздняков. – Только бы все обошлось. Ребятам не говори, не расстраивай раньше времени.

– Ясен перец, не буду… А вы не знаете, что у нас за манера пошла: милицейским протоколам верить больше, чем своим сотрудникам? Говорят, неделю или две назад полковник из Первого главка ни за что в ментуру залетел, так его чуть из партии не поперли.

– Муравьев, это ты к чему? Если хочешь узнать, отчего у нас такие порядки, не меня спрашивай. Встань на партсобрании и задай, пожалуйста, свой вопрос парткому КГБ. Будет очень интересно, что ответят наши идейные руководители.

Разговор за столом стал опять принимать общий характер. Кто-то высказался за то, чтобы новую фазу офицерского собрания отметить свежей порцией долгожданного коньяка, и Семушкин, с полным согласием открыв вторую бутылку, начал разливать по стаканам, но не успел.

В очередной раз открылась стеклянная дверь; в кафе зашел подтянутый, щеголеватый, весь с иголочки капитан милиции, а за ним знакомый лейтенант и еще четыре милиционера в полном снаряжении. Все направились к двум сдвинутым столикам команды Позднякова.

– Вы и вы… – капитан по подсказке лейтенанта, стоящего за его плечом, указал на Нестерова и Семушкина. – Встали и прошли с нами.

Увидев, что кто-то пытается возразить, капитан резко добавил:

– Не советую. Мы – при исполнении, а вы находитесь в состоянии алкогольного опьянения, нарушаете общественный порядок, распиваете спиртные напитки, нецензурно выражаетесь. – Капитан выглядел абсолютно спокойным и уверенным в себе. – Лица, на которых я указал, не подчинились законным требованиям представителя власти, допустив в его адрес оскорбления и угрозы физической расправы, что является противоправными деяниями. Поэтому я должен их задержать и доставить для составления протокола и дальнейшего рассмотрения материалов по существу.

Офицер милиции обвел комитетчиков взглядом, проверяя реакцию.

– Будете противодействовать – использую для выполнения поставленной мне задачи все имеющиеся в распоряжении силы и средства, вплоть до применения оружия. Полагаю, однако, не в ваших интересах усугублять ситуацию, учитывая состояние, в котором вы находитесь, – он иронично улыбнулся, завершая свое выступление. – Предлагаю: спокойно покинуть помещение, а указанным мной лицам пройти с нами в отделение. Здесь недалеко.

Численное преимущество было на стороне чекистов, но они понимали, что капитан рассчитал все правильно.

Ситуацию взял в свои руки Поздняков.

– Сомов, расплачиваешься за ужин. Остальным разойтись по домам и быть на телефонах. Я остаюсь с Семушкиным и Нестеровым. Выполнять!

Серьезность положения была более чем понятна. Уже через несколько минут за их столиками никого не осталось, а Поздняков, Семушкин и Нестеров оказались в окружении милиционеров.

Михалыч хорошо понимал, что дело пахнет скандалом с оргвыводами и последствиями. А как по-другому? Коллективная пьянка, конфликт с милицией – серьезный повод для разбирательств по всем линиям. Подключится большой партком: изучат морально-психологическую обстановку в коллективе, оценят роль руководителей, под микроскопом исследуют деятельность секретаря и членов партбюро. Тут же, не отходя от кассы, разберутся с персоналиями: Семушкина, бедного, вообще с дерьмом смешают, как зачинщика; Нестерова переведут не в ПГУ, а куда-нибудь в ХОЗУ портянки считать. Если не выгонят, конечно. Ну, а ему…

Поздняков, взяв под руку капитана, отвел его в сторону и стал что-то доверительно рассказывать, убеждать, просить. Не было случая, чтобы кто-нибудь ему отказал. Но, судя по выражению лица эмвэдэшника, все старания были тщетны. В то же время возвращаться к задержанным и подчиненным капитан почему-то не спешил. Он даже стал поддерживать разговор.

Лейтенант, с которого и началась история, подошел к Нестерову.

– Так кто из нас хрен, старлей? Чего глазки таращишь? Очень я тебя испугался, ути-пуси… Погоди, сука, ты еще у меня наплачешься, долго будешь помнить нашу встречу. Слабачок ты, старлей… Сам-то ничего не стоишь, соплей можно перебить, вот ты за спины дружков и прячешься. А еще, говорят, вас там всяким приемчикам учат. Врут, видать, суки… Засранцы вы все, засранцы! Что зубками скрипишь? Все равно ничего не сделаешь. Плюнуть на тебя и растереть.

Он смачно отхаркнулся и попал на ботинок Сергея, после чего рассмеялся, широко открыв рот и брызгая слюной прямо в лицо Нестерова.

Тот побледнел, зная, что в следующую секунду станет работать на автомате: носком правой ноги – удар в голень, под чашечку; мент согнется и тогда – ладонями по ушам да с размаху коленом в морду… Почему он сдержался, что остановило? Может, присутствие своих? Будь он один, все могло быть по-другому.

В кафе почти никого не осталось. С момента, когда появилась милиция, народ потихоньку рассеивался. Возможные посетители, заглянув и увидев защитников правопорядка, сразу удалялись.

Внезапно раздался спокойный и громкий голос:

– Кто из сотрудников милиции старший?

У дверей стоял невысокого роста мужчина в пальто с меховым воротником и ондатровой шапке, за его плечами возвышались два молодых человека под метр девяносто каждый, похожие друг на друга, как братья-близнецы.

– Капитан Лисовский, ГУВД Москвы, – представился милиционер. – Кто вы такой?

– Полковник Беляев, начальник дежурной службы при Председателе КГБ СССР. Вот мое удостоверение. Нам необходимо переговорить. Пройдите, пожалуйста, сюда.

Он указал на освободившийся в углу кафе столик.

Поздняков с недоумением наблюдал за действиями вошедшего. Это был человек, которого он узнал и рассказал о нем Муравьеву. Когда тот успел выйти и вернуться с сопровождением – непонятно… Или Поздняков потерял счет времени?

В кафе наступило гнетущее молчание, все ждали, что будет дальше.

Разговор длился не более трех минут, после чего комитетчик вытащил блокнот, что-то написал, аккуратно оторвал листок и передал его капитану. Прочитав, тот спрятал написанное в планшет, козырнул и резко скомандовал:

– За мной!

Ничего не понимающие милиционеры вместе с лейтенантом выскочили за дверь.

– Теперь вы, – обратился к Позднякову, Семушкину и Нестерову представившийся полковником Беляевым. – Выходим и следуем по правой стороне Кузнецкого моста к зданию Комитета. Я первым, потом вы, замыкающие – мои сотрудники.

Они вышли из кафе. С противоположной стороны улицы, от ЦУМа, за ними, не скрываясь, в полном составе наблюдали знакомые лица в милицейских погонах. Они же стали их сопровождать, держась невдалеке.

В полном молчании чекисты дошли до приемной КГБ; был уже десятый час вечера. Беляев, нажав кнопку звонка, вызвал охрану. Ему открыли, и все зашли внутрь.

– Вы, – обратился он к молодым людям, сопровождавшим его, – следуйте к месту службы. Остальные за мной, пожалуйста. Кабинет номер два.

Помещение было достаточно свободным, а из обстановки – обычный стол и с десяток стульев.

– Раздевайтесь, присаживайтесь. Можете курить, только не все сразу.

Хозяин не выглядел особенно радушным, но и излишней жесткости, которую они уже отметили при его общении с милиционерами, в голосе не было.

– Ваши удостоверения, пожалуйста. Будем знакомиться. Я Беляев Николай Алексеевич, должность и звание вы слышали.

Посмотрев документы и разложив их в раскрытом виде перед собой, полковник обратился к Позднякову:

– Юрий Михайлович, не помнишь меня? Два года назад зимой в Кратово вместе отдыхали. Ты еще тогда на горке лыжу сломал… Помнишь, конечно. Вижу, что помнишь. И в кафе меня узнал, – улыбнулся Беляев. – Рассказывайте, друзья, по какому поводу собрались, что отмечали и почему места получше и подальше от работы не нашли? Рассказывайте, рассказывайте! Здесь молчать не получится, да и вредно для вас.

Начал Поздняков, затем как-то незаметно все перешло к Нестерову, а тот, натура артистическая, не заметил, как увлекся и стал показывать ситуацию в лицах, временами вызывая улыбку Беляева. Когда повествование дошло до событий в кафе, тот его остановил:

– Стоп, дальше я знаю. Был там, все видел и слышал.

Семушкин и Нестеров удивленно переглянулись.

– Счастье ваше, что о перипетиях состоявшегося сейчас общения с представителями органов внутренних дел я узнаю не из милицейских протоколов. Будь по-другому, на всей вашей карьере в Комитете можно поставить жирнющий крест. Правильно, Юрий Михайлович?

Поздняков согласно кивнул.

– Видите, молодые люди, начальник ваш прекрасно понимает, в какое дерьмо вы вляпались. А теперь скажите, ничего необычного не заметили? Не торопитесь, подумайте спокойно, время есть. Можете высказать любые соображения.

Семушкин, тщетно пытаясь сосредоточиться, беспомощно моргал глазами; Михалыч, закурив очередную сигарету, ушел в себя, а Нестеров невидяще смотрел в глаза Беляева, по деталям вспоминая последние события.

Первым начал Поздняков.

– В том, как все начиналось, ничего особенного не вижу. Менты в последнее время вообще ведут себя по-хамски, с нами в том числе. Особенно те, кто на улицах в форме работает. С оперсоставом нормальные отношения как были, так и остались. Эти же бросаются, словно бешеные. Лейтенант-горилла как раз из этой породы, а Володя ему просто под руку попал. Когда лейтенант уходил, у меня щелкнуло, что надо сматываться, уж больно злобен был, собака… но лень-матушка и русское авось…

– Какое там авось? – перебил холодный голос Беляева. – Водка, Поздняков, водочка виновата, а не лень-матушка, как ты говоришь. Ладно, продолжай.

Михалыч в смущении опустил голову.

– Наверное, вы правы, Николай Алексеевич. Не без этого, конечно. Но главное в другом.

Он замолчал, сосредотачиваясь.

– Казалось бы, получил лейтенант по носу, побежал к своим за подмогой – здесь ничего странного нет, в каждой деревне такой разворот. Вроде как: «Ребята, наших бьют!» А вот откуда капитан взялся? Я таких орлов у них лишь в министерстве видел. Вы бы слышали, как он говорит, какие отточенные формулировочки. И за плечами у него точно не средняя школа милиции, больно грамотный человек… Я пытался его уломать, не устраивать скандала, разойтись полюбовно. Вспомнил Елисеева, заместителя начальника ГУВД, еще пару мужиков, с кем работал и кого знаю. Ничего, ноль эмоций, как будто это не его руководство. Вообще, как он оказался в отделении милиции и почему с нарядом прибежал? Сапожки-то хромовые, в таких зимой по коридорам ходят, а не по снегу за преступниками бегают. Разговаривал со мной тоже странно: и не отказывал, и не соглашался. Ни два, ни полтора.

– Знаете, что я думаю, – подключился Нестеров. – Наверное, он специально тянул. Я вспоминаю, какая у него была напряженная спина. Он разговаривал с вами, Юрий Михайлович, а сам прислушивался, какой у нас с лейтенантом разговор идет… А эта падла, извините, Николай Алексеевич, меня так доставал, вы представить себе не можете! Хамил, обзывал всякими словами, на ботинки плевал, из кожи лез, – фактически умолял, чтобы я ему в рожу заехал. Но теперь я понимаю, специально все было сделано: и наглость его, и оскорбления. Он даже подставился, в расчете, что я ему по яйцам врежу, троглодит хренов! Наверняка, подготовился, что буду бить по мужскому достоинству. Может, успел даже дощечку какую-нибудь, как защиту, поставить. А зря. У меня была другая заготовка. Я бы его так порадовал, будь здоров!

Мысль, к которой он шел, пока рассказывал, сформировалась.

– И вот тогда они бы оттянулись по полной. Для начала отделали бы нас прямо в кафе. В ментовке еще добавили. До утра засунули в обезьянник, и только потом передали бы вам, Николай Алексеевич, в дежурную службу… А что дальше, у меня воображения не хватает.

– Фантазии тут ни к чему, опыт разбирательств происшествий подобного рода уже имеется. – Беляев бросил взгляд на удостоверение, лежавшее перед ним, и продолжил: – В течение недели, Сергей Владимирович, проводится служебное расследование, затем по его результатам исключают вас из партии и поганой метлой выгоняют из органов. Вот так, товарищи офицеры.

– Но мы же не виноваты! – чуть не закричал Семушкин. – Я помню, как эта сволочь схватила меня. Да от него злобой за версту разило! Он убить был готов!

– Володя, успокойся, – вернул его на землю Поздняков. – Что всполошился? Мы же в приемной Комитета, а не в ментовском обезьяннике.

– Правильно, Юрий Михайлович, – поддержал Беляев. Зазвонил телефон, стоящий на столе, он взял трубку, выслушал сообщение и коротко ответил:

– Хорошо, понятно… Спасибо. Пусть подойдет дежурный. – Потом посмотрел на сидящих перед ним офицеров. – В силу сложившихся обстоятельств объяснять вам ничего не буду, принимайте все, как есть. Сейчас вас выведут через запасной выход, и вы окажетесь в метро на платформе станции «Площадь Дзержинского». Завтра подготовите собственноручные отчеты о произошедших событиях, с подробным описанием деталей конфликта с представителями органов внутренних дел. Никаких домыслов и умозаключений, только факты и результаты наблюдений. Вы, Юрий Михайлович, передадите отчеты мне. При написании документов прошу соблюдать правила конспирации с тем, чтобы информация не стала достоянием гласности других лиц, включая коллег по работе. Ни один человек, в том числе руководители отдела, не должен быть в курсе происшедшего. Тем, кто был вместе с вами сегодня, объясните, что сумели договориться с милицией, хотя бы за тот же коньяк. Понятно? Не сможете удержать информацию – пеняйте на себя.

Раздался стук в дверь, и вошел дежурный.

– Проводите товарищей по запасному варианту, – сказал Беляев и, повернувшись к оперработникам, предложил забрать лежащие на столе удостоверения.

Когда все трое были у дверей, Семушкин внезапно остановился и, покраснев, обратился к Беляеву:

– Я вечно попадаю в неловкие ситуации, все смеются надо мной, даже когда хочу сделать что-то от души. Сейчас, наверное, то же самое будет… Ну и пусть! – Он перевел дух. – Николай Алексеевич, товарищ полковник, спасибо за все. Не обижайте меня отказом, пожалуйста, и сами не обижайтесь. Это от чистого сердца. Возьмите, пожалуйста. Хороший, самый лучший коньяк, армянский, пять звездочек…

С этими словами Семушкин, открыв портфель, достал последнюю бутылку и поставил ее на стол перед Беляевым.

Что происходило в душе полковника, сказать трудно. На лице не дрогнул ни один мускул. Он, встав из-за стола, посмотрел на всех троих.

– Идите и не забудьте, что я сказал.

Когда дверь за ними закрылась, он вызвал сотрудника внешней охраны и из сообщения понял, что милицейская «наружка» не случайно оказалась в районе приемной. Ведут наблюдение, вероятно, пытаясь понять, что будут делать дальше с задержанными. Какие мысли бродят у эмвэдэшников в головах, сказать трудно, поэтому он и отправил Позднякова с ребятами от греха подальше по запасному варианту.

«Что происходит? – размышлял Беляев. – Это не первый случай, когда МВД создает провокационные ситуации в отношении сотрудников госбезопасности. Сегодня утром застрелился полковник Нестеренко, заместитель начальника отдела Второго главка. Две недели назад его задержала милиция в метро. Он ехал с дежурства и заснул в вагоне. На конечной – милиционеры, не разбираясь, скрутили его, избили до потери сознания, не дав слова сказать, а когда увидели при обыске удостоверение, насильно влили в него водку и оставили до утра в камере; только потом вызвали дежурную службу Комитета. Все это он описал в предсмертной записке, и оснований ему не верить нет… Я же помню Нестеренко со времен погранучилища, потом еще вместе на соседних заставах на финской служили. Классный мужик… был. Наши тоже непонятную позицию заняли: ему не поверили, а мерилом истины сделали милицейские протоколы… Нестеренко и не выдержал; с женой еще развелся… В общем, все одно к одному…»

Беляев открыл форточку, оторвал кусок газеты, свернул его кульком, ссыпал туда давно погасшие окурки. Делал все машинально, вспоминая, как Председатель после доклада по самоубийству дал поручение провести тщательное, объективное служебное расследование и с горечью отметил, как мало доверяем своим сотрудникам и не ценим драгоценный человеческий материал, которым располагаем. Ему же, Беляеву, приказал провести анализ всех случаев задержания милицией сотрудников органов госбезопасности и выяснить, нет ли эскалации этой тенденции в течение последнего времени.

«Есть над чем подумать, – усмехнулся Беляев, – учитывая, мягко говоря, нелюбовь Министра внутренних дел к нашему Председателю. И тут – надо же! – сегодняшние события… Молодец, конечно, Нестеров. Если б не сдержался, всем было бы плохо. Такое бы дело раздули, что только держись. До вселенского масштаба! Никто не помог бы ребятам. Завтра, как получу рапорта, доложу Председателю. А сейчас – домой. Времени уже первый час, опять Полина ругаться будет».