Как Ваня Осинкин доброе дело делал

Глава 1

Технический специалист санитарного оборудования, официальный представитель жилищно-коммунального управления номер восемьдесят пять Иван Осинкин возвращался с удачно подвернувшейся халтурной подработки. Водный смеситель, унитаз, душевая кабина, что-то там еще сверкали белизной, хромом и радовали щедрого на оплату хозяина. Настроение у Осинкина, по понятным причинам, было не просто приподнятым, ему хотелось петь и даже танцевать. Поскольку особым слухом Иван не обладал, то пел он мысленно. Так же мысленно, как полагал он сам, Ваня и пританцовывал. Хотя при самом обычном, случайно брошенном на технического специалиста взгляде, не заметить сгибающиеся в присядке коленки, и подпрыгивающие в хаотичном движении руки было бы не возможно. Более внимательный наблюдатель мог бы сказать, что именно в таком расположении духа те, кто обладают более или менее романтическим складом характера обязательно слышат музыку. И если сейчас Ваня Осинкин её еще не слышал, то лишь потому, что человеком себя считал серьезным. Такое занятие, как музицирование – малопригодным, для себя неприемлемым.

При подходе к нерегулируемому пешеходному переходу через улицу Будапештская романтически настроенному официальному представителю жилищно-коммунального управления номер восемьдесят пять неожиданно представилась возможность продемонстрировать положительные качества своей, хоть и глубоко материальной, но вовсе не бесчувственной натуры. Невзрачного вида старушка в черных очках, не решаясь перейти опасную улицу самостоятельно, внимательно прислушивалась к нескончаемому потоку машин. Алюминиевая лыжная палка, заменяющая слепой женщине трость, звонко теребила по тротуарному бордюру. Водители притормаживали, подавали гудок с тем, что бы невидящий пешеход мог понять, что переход свободен. К водительской доброжелательности старушка особого доверия не проявляла. В нерешительности оставалась на месте.

Специалист Осинкин, уже ступил на ту часть дороги, которая называется проезжей, но, услышав призывный звон металла, обернулся. Душевная часть его материалистического характера при виде столь прозаического момента всколыхнулась и издала короткий отрывистый звук. Что-то сравнимое со скрипичной струной, случайно поддетой неосторожным смычком, вздрогнуло и задребезжало по внутренней поверхности Ивановой груди. То, что теперь уже наверняка можно было отнести к музыке, хоть и имело оттенок снисходительности, тем не менее, звучало сочувственно, призывно. Поддаваясь этому зову, Осинкин протянул руку и сказал:

– Идемте, мать.

И мать пошла. Водители подъезжающих машин, придавили тормозную педаль. Алюминиевая трость уже не сучила в поисках возможной преграды, уверенно выставленная вперед она вздрагивала в сухонькой руке и предупреждающе подскакивала вверх. Опершись на локоть случайного попутчика, старушка шла, машины стояли. А в Ивановой груди творилось что-то совершенно невообразимое; то, что когда-то случалось испытывать раньше, в далеком детстве; то, что казалось давно навсегда забытым. То ли от щедрой благодарности недавнего заказчика; то ли от того, что теперь и сам Иван совершал доброе благородное дело; к одной, случайно задетой струне, незаметно присоединилась вторая; затем, вроде бы – третья; и вот уже все четыре струны одного из самых загадочных инструментов слились в слабую, еле слышимую, но вполне различимую музыку.

– Ох, не торопитесь молодой человек, – попросила старушка, – А то, боюсь, мне станет плохо.

Иван великодушно замедлил шаг, и неясная едва уловимая скрипка в его душе заиграла более отчетливо. Рука невидимого музыканта, защемив струну, в поисках более высокой ноты поползла по грифу, и Ивану показалось, будто он видит сам смычок. Смычок то мельтешил, бегал над декой, то вдруг начинал медленно плавать перед глазами официального представителя жилищного управления. При этом он ничуть не мешал, наоборот, манил, звал…

Боясь спугнуть возникшее видение, Иван, почти не дыша, притянул повисшую на локте, старушку и замедлил шаг. Машины не подавая гудков, почтительно стояли перед разлинованной полосой.

Старушка послушно шла за Иваном и беспрестанно благодарила своего “спасителя”. За время короткого перехода она успела несколько раз заметить, не произнесшему ни слова сопровождающему, что таких приятных в общении молодых людей теперь так просто не встретишь, и как ей несказанно повезло, что именно такой милый, обаятельный человек оказался рядом. К играющей в Осинкинской душе скрипке, под воздействием услышанного, присоединился саксофон, за саксофоном чистым ясным фоном подошел кларнет. В чем их различие Осинкин не знал, но именно такие названия, всплывали в унесшейся далеко к школьным урокам пения памяти. Они играли так отчетливо, что обладающая повышено чувствительным слухом, невидящая старушка, наверняка их слышала тоже.

Увлеченный видением, Осинкин боялся проронить лишнее слово. Он вел свою спутницу, а та говорила. Говорила, и в унисон её голосу разрасталось и крепло видение. Голос её мягкий, добрый, напоминающий заботливую маму, в то же время казался до жалости трогательным, словно плач обиженного ребенка.

– Пенсию не платят… – удаленным отголоском донеслось до находящегося где-то там, в стороне, Иванова сознания.

А дальше что-то еще о бедственности, определенно нуждающихся в сторонней помощи, всех калек и инвалидов, положения. В этот момент, не разбирающийся в музыкальных инструментах, да и вообще в музыке, сантехнический специалист определенно слышал всеохватывающую теплыми объятиями виолончель и ласковую, по-детски наивную, свирель. Смычок скрипки незаметно обратился в дирижерскую палочку, и когда ноги Ивана и его спутницы ступили на противоположный тротуар, их обоих сопровождал целый симфонический оркестр. Вивальди, Брамс, Чайковский, Моцарт… Имена, которые еще минуту назад вряд ли могли сказать о чем-нибудь определенном, теперь всплывали друг за другом из потаенных, уголков памяти официального представителя жилищнокоммунального управления.

Сейчас созерцая почти воочию, то чего в действительности не существовало, Осинкин готов был согласиться, с довольно сомнительным, фактом, что и музыканты, эти представители нетрудовой профессии, тоже иногда, случается, не задаром едят свой хлеб. Под неслышимый посторонним оркестр Иван отвел старушку подальше от дороги и здесь, в тени посаженой его управлением черемухи, вспомнил еще одну, имеющую отношение к музыкальному сочинительству, фамилию. Бах! Под торжественный, возвышенный, совершенно оторванный от земной повседневности орган, рука Осинкина потянулась в карман и извлекла оттуда желто-оранжевую купюру достоинством в сто рублей. Вообще-то Иван хотел достать не сто – десять рублей. Купюру надо было бы заменить. Но орган! Инструмент, не терпящий малодушия, презирающий мелочность и суету, призывал к другому:

– Возьмите, мать, – прочувственно произнес Иван.

Старушка недоверчиво пощупала купюру, а прощупав, растрогалась, назвала Ивана “благодетелем” и вроде бы заплакала.

– Не надо, мать, – успокаивал Ваня свою спутницу.

А старушка благодарила и в благодарности своей мяла Иванов локоть и приговаривала:

– Кто б мог подумать…, кто б мог…

Затем она убрала купюру в потайной карман юбки и спросила Ивана, сколько ему лет и, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Вспомните, какими мы были. Кто б мог подумать? Ох, каких-нибудь лет двадцать, двадцать пять…

Старушка снова взяла Ивана под руку и предложила проводить её до улицы Димитрова. Именно в этом направлении необходимо было идти и Ивану. К тому же то приятное ощущение, которое посетило его при переходе, до сих пор не покинуло его то ли голову, то ли грудь. Оно до сих пор где-то там пребывало и где-то там звучало.

Старушка рассказывала о своей молодости, спутник кивал, но вроде бы не в такт. Нельзя сказать, что он её не слушал. Нет, он слышал её голос, улавливал некоторые слова, но кивал в унисон тому, что происходило у него внутри. Мыслями уносился Ваня туда, где был, по выражению своей спутницы, “совсем недавно”; в маленький пригородный поселок на высоком берегу почти вечной Невы окруженный сосновым лесом; с цветущими, тогда не запрещалось, красными маками на клумбах; туда, где был он непросто молод, совсем юн. Так они шли по тротуару, вдоль улицы Будапештской к улице Димитрова, и говорили, и думали каждый о своем и, одновременно, об одном и том же.

Глава 2

Каждый, кто хоть немного связан со строительством, наверняка, знает, откуда в городе, да и во всей области берется самый дешёвый силикатный кирпич. Придатком кирпичного завода можно назвать пригородный поселок Павлово-на-Неве.

В семидесятые годы уходящего столетия, в пик своего развития Павловский завод исправно снабжал таким кирпичом все городское и областное строительство. Не прекращая своей работы даже ночью, сушильные печи выдавали столь необходимую продукцию в три смены. Кирпич шел, страна жила. И никакие катаклизмы не могли сколь-нибудь поколебать уверенность рабочего-силикатчика в порядке и справедливости, которые и на завтра останутся такими же непременными атрибутами молодого, но уже развитого, стремящегося к абсолютному совершенству демократического централизма, государства.

Силикатчики, как и представители любой другой остро востребованной профессии, знали свое дело, знали, что они нужны и были этим горды и счастливы. Они умели работать; и, как умели - отдыхали.

Вполне естественно, что всесоюзный день Строителя, помеченный чернильным крестиком в отрывном календаре секретаря заводской партийной организации, отмечался в поселке, как один из самых великих праздников человечества.

Подготовка к этому дню начиналась задолго до его наступления, пожалуй, сразу после дня Рыбака. Уже на второй или на третий день после торжественного выхода из местного карьера главного рыбного хозяйственника Нептуна и избрания им лучшего рыбака, которого под всеобщее улюлюканье затаскивали в воду, художник местного дома культуры закрашивал стенды с изображением рыболовных сетей, рыбаков, русалок и начинал работу над новой серией единства рабочего человека с теми, кто им руководит, с теми, кто его направляет.

И был художник в своем творческом порыве откровенен, и полагал, что занятие его приносит пользу; и еще долгое время будет востребованным; и быть может даже, его не забудут потомки. То ли от такого далекого запроса, то ли от строгого соблюдения канонов плоского изображения, выходили его работы более похожими на другое, нежели плакатное, искусство.

И хотя присутствие их на главной площади перед домом культуры, а также на стадионе, у школы, у магазина, у парикмахерской, на пляже, и на самом заводе, ввиду их привычности почти не замечалось; зато отсутствие таковых, при очередной замене сразу же вызывало оживление сельчан и любопытное их ожидание.

Фотоателье в поселке не было. Фотографа для обновления стенда передовиков производства приглашали из Отрадного. Фотограф, так же как и художник, к работе своей относился с уважением, чего требовал и от остальных. Всех прибывших на съемку без галстука категорически выбраковывал и лишь после вмешательства парторга соглашался выдать провинившимся свое дежурное джентльменское украшение. Сам его завязывал, сам поправлял воротник, опять-таки дежурной, рубашки, от чего непривычные к такому вниманию силикатчики невольно напрягались. Мастер включал специальную, в пол киловатта, лампу, говорил: “Ап!”. Передовик вздрагивал, после чего можно было быть уверенным, обновленный стенд, так же как и творчество местного художника, без внимания населения не останется.

В ожидании начала, завезенного в дом культуры, нового фильма сельчане будут толпиться перед стендом; подолгу, порой не без зависти, обсуждать одинаковые строгие галстуки силикатчиков, их напряженные, с заботой о мире, вдумчивые взгляды, и отчего-то испуганно дрогнувшие губы. Обсудив по представленным фото все сколь-нибудь обсуждению поддающееся, одни сельчане отойдут. За ними подойдут другие, обсуждение возобновится. И какими бы комментарии ни оказались: приятными, или, наоборот, нелестными, возможно, даже обидными; основная цель будет достигнута - поселок узнает и запомнит своих героев в лицо.

На этот раз отрадненский фотограф с выполнением заказа задержался. Сначала закончилась глянцевая фотобумага. Потом ателье закрылось на профилактическую обработку. А потом пропал и сам фотограф. Проникновенный подход к празднику соседей оказал на него пагубное воздействие и увел в глубокий творческий запой.

Сельчане о случившемся в фотоателье катаклизме не знали. Вопросов для обсуждения хватало и без отрадненских проблем. К тому же в дом культуры завезли новый фильм про заграницу. Там двое грабителей не поделили Боливара. Так звали уносившую их от погони лошадь. «Боливар не выдержит двоих», - решил один из налетчиков и застрелил товарища. То же самое затем говорил богатый банкир, когда разорял партнера.

Хищная сущность капитализма не подлежала сомнению. Что ни говори, тут было, что обсудить: простроченные джинсы и остроносые сапоги грабителей, узорчатый галстук денежного магната, большие кубинские сигары и крепкий виски в граненных бутылках. В общем, куда катится загнивающий запад было очевидным, крах его не вызывал сомнений. Как особый атрибут разложения заграничного человека обсуждалась жевательная резинка, которую один из героев не переставал жевать едва ли не продолжение всего фильма.

Зачем это нужно, сельчане не знали. Но в областном центре можно было встретить африканских студентов. Вернувшиеся из поездки в Ленинград жители поселка рассказывали об их удивительно белоснежной улыбке. Возможно, такое случалось из-за контраста с темной кожей. Только сельчане подозревали, что суть здоровых зубов скрывается в жвачке.

Парторг завода Севастьян Николаевич, объяснял жевательный рефлекс иностранного человека его неуверенностью в завтрашнем дне.

- Суть, скрывается за витриной – утверждал Севастьян Николаевич, - На полках - модная одежда, за кулисами - дикие нравы. Одурманенный религиозной пропагандой рабочий класс империалистического мира не видит своего настоящего врага. Истинно верует в заоблачную жизнь, при этом не знает, что с ним случится завтра. Толи он потеряет работу, толи окажется выкинутым из собственного дома. От нищеты и безысходности берется за оружие и поднимает руку на такого же несчастного как он.

Здесь же, человек знает, что завтра будет, как сегодня. Он строит Коммунизм. Ему жвачка не нужна.

Здесь, если что плохое и случается, то обязательно проходит. Даже в Отрадном. Там снабженец завез бумагу, СЭС завершила обработку, фотографу перестали давать в долг. В последний перед праздником день парторг силикатного завода получил пачку, пахнущих хлоркой, фотографий. Глянцевых изображений тех, кем вскоре будут гордиться; тех, кому кто-то будет завидовать; тех, над кем кто-то будет посмеиваться; в общем, тех, кто на долгое время, теперь уже до Октября, останутся в центре внимания, всего без исключения поселка.

В ожидании киносеанса у сельчан, после подробных объяснений парторга, все же оставался еще один, волнующий их, вопрос: «Что случится, если истинно верующий в завтрашний день силикатчик, вдобавок к своей уверенности, попробует еще и жвачку?»

А наиболее творческие личности, например такие, как ведущий детского авиамодельного кружка Николай, интересовались более глубокой, экспериментальной, стороной вопроса: «Станут ли зубы такого силикатчика белыми, как у негра?»

Глава 3

От проходной завода к дому культуры ведет широкая асфальтированная, не имеющая названия, дорога. Вдоль безымянной по обеим сторонам, помимо обновленных стендов, тянутся газоны с грядами. Гряды засажены разнообразными цветами, основной среди которых - пророщенный в теплицах, красный мак. От безымянной уходят, посыпанные угольным шлаком, дорожки. Там что-то наподобие палисадников, с высаженными маргаритками и анютиными глазками на клумбах.

И там, и тут – работники отдела озеленения. Отдел имеет двух или трех сотрудников. В летний период к штату профессионалов присоединяются ученики местной восьмилетней школы. Руководит работой, ввиду ответственности момента, сам Федор Ифанович – начальник жилищно-эксплуатационного отдела. В его солидной внешности имеется ярко выраженная отличительная черта, подчеркивающая особую строгость характера. Зрачок одного глаза поврежден никому не известными давними событиями и покрыт белесой завесой, от чего взгляд начальника ЖЭО таит в себе какую-то демоническую непредсказуемость, его решительных умозаключений. Его указания не подлежат сомнению, с ним лучше не спорить. Работнику, выполнившему поставленную задачу, лучше самому найти себе другое задание, нежели дожидаться, когда Федор Ифанович, не смотря на естественные трудности с охватом зрения, заметит его и грозно спросит:

- Ты, кто?!

А затем сверкнет забелененным глазом и, то ли узнав работника, то ли намекая на премиальные невыплаты, добавит:

- Ну, ну.

Учениками руководит, прихрамывающий на одну ногу учитель ботаники Николай Андреевич. Он так же не желает спорить с Федором Ифановичем. Несмотря на то, что тот проявляет к нему демонстративное уважение, при его приближении, Николай Андреевич начинает заметно нервничать. Оглядывается по сторонам, пересчитывает учеников.

Начальник ЖЭО на него долго пристально смотрит. Ботаник, не выдержав взгляда, отходит в сторону. Нога его заметно прихрамывает. На этом начальник ЖЭУ, очевидно, что-то вспомнив, доброжелательно, несколько извинительно произносит:

- Ну, ну.

По самой безымянной прогуливается, женщина средних лет. Темные волосы ее короткой стрижки чуть вьются. Легкая черная ткань летнего платья усыпана крупным белым горохом. Следом за ней идет девочка с мороженым в руке и в панаме. Женщина оборачивается, называет девочку Мариной, спрашивает у нее:

- Где Сережа?

Из двух детей Марина – старшая, по окончании лета пойдет учиться в первый класс. Она возвращается немного назад, находит Сережу возле клумбы, куда он подъехал с игрушечным, но очень большим железным самосвалом. По своей детской отзывчивости Сережа моментально сориентировался: именно здесь люди нуждаются в помощи грузовой техники. Он остановил машину у кучи собранных с клумбы сорняков. Подал её под погрузку.

В куче, помимо сорняков, находится много чего интересного, такого как, например, пивная крышка, или пустая пачка от сигарет “Друг”. Все наиболее достойное внимания складывается в кабине. Удобней для этого было бы использовать кузов, но кузов занят. Там сидит космонавт, - пластмассовая игрушка, такая же большая, как и самосвал. Вообще-то Сережа хотел, что бы это был всадник; желательно военный. Всадника нет. Учитывая защитный скафандр и красную звезду на шлеме, космонавт на самосвале вполне приемлемо замещает кавалериста.

Кабина заполнилась, беспокоить космонавта Сережа не хотел. Пачку “Друга”, с изображением восточно-европейской овчарки, положил в карман, от чего на шортах нового морского костюмчика появилась широкая серая полоса.

- Мама заругает, - с сожалением произносит подошедшая сестра, - Вставай.

Сережа поднимается. Марина осматривает полосу возле кармана.

- Если мама увидит, мороженого не купит, - заявляет она, после чего принимается отряхивать шорты брата от грязи.

Грязь – сухая, легко, почти без следа, сходит с ткани, чему Сережа очень радуется. На радостях хвалится перед сестрой найденным “Другом”. Осмотрев мятую пачку, Марина заявляет, что лицевую панель можно вырезать и вклеить в альбом, остальное лучше выкинуть. С мнением сестры Сережа соглашается, пачку оставляет ей на хранение, сам же снова приседает, продолжает погрузку транспорта.

- Пойдем, мама ждет, - говорит Марина.

- Би-биб, - отзывается Сережа, и поскольку сортировка убранных с клумбы сорняков не закончена, решает не оставлять столь необходимое для родного поселка занятие.

Осколок разбитого зеркала в руке мальчика ловит солнечный луч, в поисках дополнительного места для груза, запускает зайчика в кабину самосвала.

- Идем, - повторяет Марина.

Солнце над присевшим мальчиком неожиданно закрывается чем-то большим тяжело дышащим. В следующий момент кто-то произносит:

- Вы кто?

Сережа поднимается, оборачивается. Раньше ему не доводилось встречаться с начальником ЖЭО и теперь…

Тут, я думаю, необходимо заметить, что в свои неполные пять лет Сережа уже умел считать, читать и даже писать печатными буквами, в связи с чем мог довольно свободно изъясняться на родном русском языке. Причем не только прозой, но и, заученными в средней группе детского сада, стихами. Такие достижения сына, в числе прочего, занимали немалую долю в бюджете семейной гордости, и естественным образом стремились к их демонстрации перед гостями.

Гости бывали часто, и так же часто брат с сестрой, по их просьбе, в угоду родительскому, да и своему, самолюбию, представляли перед публикой разнообразные артистические номера собственного изобретения. Номеров было много с заранее подготовленным текстом, или с импровизированной в ходе самого выступления пантомимой. Бывали номера с песнями и даже с игрой на пианино.

На пианино играла сестра. В новом школьном платье с белым фартуком садилась Марина на, пододвинутый Сережей, специальный винтовой стул, опускала руки на клавиши. Сережа в темных шортах с лямочками, белой рубашке с бабочкой-киской под воротником выходил вперед чуть вправо перед сестрой, дожидался окончания проигрыша и начинал петь:

Сережа не всегда улавливал ноты, и это не оставалось незамеченным. Но дети так старались, что гости дружно от души смеялись и просили продолжения концерта.

Заканчивались представления обычно лучшим номером младшего ребенка, хитом сезона тех лет – стихотворением “Мишка косолапый”. По просьбе мамы, под одобрительные взгляды гостей забирался Сережа на, установленный в центре комнаты, табурет. Под знакомые всем два небольших четверостишия, “собирал” и “укладывал” в корзину, рассыпанные между елей и сосен, шишки. Затем, как известно, одна из них, не успевшая свалиться ко времени сбора урожая, падала “прямо мишке в лоб”. Мишке было больно и обидно, что и без лишних слов отражалось на проникнувшемся лесной трагедией лице ребенка. Со всем, на какой способна детская фантазия, возмущением топал Сережа ножкой по табурету; и понимали гости, насколько опасно бродить по неизведанным тропам, насколько суровы и непредсказуемы лесные законы. Гости аплодировали, папа сиял, мама вносила торт или, в зависимости от повода сбора гостей, пироги.

Да что там “Козлик рогатый” или “Мишка косолапый”! В отсутствие посторонних брат с сестрой начинали разучивать настоящую взрослую песню “Полюшко поле”. Недостаток слуха певца, не смущал. Марина уверяла, слух можно развить. Главное, слушаться её и стараться. Сережа пытался слушаться и, как мог, старался. Марина играла, Сережа пел. Пел столько, сколько необходимым считала сестра. По пять, по восемь раз наигрывала Марина куплет. По пять и восемь раз напевал Сережа тот куплет, стараясь не только петь громко, но и попадать музыке в такт:

Пел Сережа, и рисовалась в его воображении картина. По широкому недавно скошенному полю проходил конный отряд. Кони ладно, в такт музыке, подпрыгивали легкой рысцой. Впереди в серо-коричневой гимнастерке перетянутый ремнями ехал командир. На околыше фуражки сверкала красная звезда. Уверенная посадка, добродушие в лицах, бодрая поступь коней, все это вместе изливало поток хорошей праведной силы; силы призванной защитить, предохранить; силы несущей мир и благоденствие; силы дарующей свободу, ведущей к всеобщему восторгу и торжеству! Это уже были не космонавты на самосвалах, это были настоящие кавалеристы!

Проехав по полю, отряд входил в березовую рощу. И теперь среди свисающей листвы можно было видеть, как легко перебирая ногами, подаваясь то влево, то вправо несут кони своих седоков. И ничто не собьет отряд с пути, ничто не остановит их в борьбе за единственно верную истину. Изящество гарцующих коней, грациозность всадников на фоне высоких раскидистых берез и того же большого великого поля воспринимались маленьким певцом как верх изумительной порядочности, изысканной чистоты, всеобъемлющей добродетели, как эталон красоты.