Пропащая

Сегодня же мне чертовски захотелось унять свои переживания именно таким способом.

Я достал пузатую бутыль, плеснул янтарной жидкости прямо в кружку из-под кофе и залпом опрокинул в себя алкоголь. Он тут же заструился по венам, достиг мозга, и скоро я почувствовал, как расслабляются мышцы.

Я выпил ещё. Потом ещё и ещё…

И вдруг понял, что хочу её увидеть. Мне до судорог в теле нужно было сделать хоть что-то, лишь бы до конца понять свои истинные мотивы.

Но что я мог?

Сейчас ночь…

Я ещё несколько минут топтался на месте в неуверенной попытке сделать шаг к двери. Но сорвался всё равно неожиданно.

В коридоре, где были расположены палаты пациенток, горел приглушённый свет, его всегда оставляли на ночь, чтобы девчонки не шарахались в темноте, если вдруг приспичит «по-маленькому».

Сестринская была закрыта. Значит, дежурная медсестра уже уснула.

Несколько секунд я выжидательно стоял посреди длинного коридора и наконец решился. Уровень спиртовых градусов, попавших в нутро несколькими минутами ранее, уже снизил мою критичность восприятия происходящего, и я зашагал к палатам пациенток.

Откуда я знал, в какой именно она сейчас спит, ведь я точно не был уверен, – но безошибочно открыл нужную дверь.

Её кровать была расположена сразу у входа, остальные кровати стояли у противоположной стены. Из приоткрытой мной двери на Анну упала полоска света.

Я хорошо видел её лицо, которое во сне казалось совершенно детским. В палате было душно, и она скинула одеяло. Теперь оно лежало вдоль неё, а верхняя его часть использовалась вместо подушки.

Коньяк продолжал действовать. Ощущение чего-то порочного и безнаказанного одновременно и пугало, и возбуждало меня.

Как выглядел я в эту минуту со стороны?

Не знаю…

Но острота момента, как лавина, накрывала с головой.

Её ноги были сложены одна на другую и подтянуты к животу. Длинная футболка, заменявшая, видимо, ночную рубашку, задралась и обнажила бёдра. Чёрная ткань трусиков притягивала взор.

Я подумал о том, что было бы хорошо быстрей стянуть с неё всё ненужное и долго смотреть на результат…

Я представлял её набухшие соски, окружённые тёмными ореолами, и капельки пота, внезапно выступившие в ложбинке между грудей.

Я потёр влажные ладони о докторский халат и уже было сделал шаг через порог палаты, как в правом кармане задребезжал телефон, стоявший на вибрации.

Я дёрнулся от неожиданности и, чудом сохранив равновесие, еле удержался, чтобы всем телом не навалиться на дверь – это в итоге могло привести к тому, что я попросту рухнул бы на середину комнаты.

Я резко развернулся и, даже не прикрывая за собой дверь, поспешил к себе в кабинет.

Там было прохладно…

Моё сердце бухало где-то в области шеи, и я смог привести себя в состояние относительного покоя только отпив ещё глоток из бутылки. Опасность миновала. Но вместе с этим возобновилось и желание.

Я, конечно, понимал, что больше туда не пойду, и, поуютней устроившись в кресле, закрыл глаза, чтобы воспроизвести её образ по памяти.

В том, что я хотел свою пациентку, я уже не сомневался. Глупо искать оправдания и пытаться объяснить случившееся какими-то иными причинами, когда твои штаны разрываются изнутри на части.

Я мужик. И, как все мужики, безумно заводился именно от мысли о возможности секса с понравившейся женщиной. И сейчас я не думал о самом процессе, я жаждал долгого и томительного ожидания.

Я не расстроился от этого, скорее наоборот, как мальчишка чувствовал восторг. И, возможно, сегодня всё бы закончилось самоудовлетворением, если бы мой дурацкий телефон снова не вернул меня в реальность.

Звонила Наташа.

И мне ничего не оставалось, как припрятать свои ночные впечатления про запас и вернуться к реальности.

Но что-то определённо пошло не так…

После той ночи, когда я позволил желаниям взять надо мной верх, я проснулся разбитым. И дело было даже не в похмелье – после беседы с Наташей я выпивал ещё, – а в том, что я как самый обычный человек испытывал страх и стыд.

Сказавшись простуженным, я наскоро провёл планёрку и смылся домой.

По дороге я несколько раз чуть не проехал на красный свет, задумывался на зелёном и трогался с места только тогда, когда мне в спину сигналили возмущённые автомобилисты…

Когда я зашёл в квартиру, к моей большой радости Наташи не было, и я бросился в душ. Я хотел смыть с себя вчерашнюю ночь и как ополоумевший тёрся мочалкой докрасна.

Но облегчение не приходило. Да и как оно могло прийти, если я всё ещё желал продолжения.

Да! Да!

Я только мысленно убеждал себя в обратном, а моё тело настойчиво выдавало в ответ эрекцию. Когда мужчина хочет женщину, он готов на всё, ведь ему жизненно необходимо завершить дело, начатое в фантазиях. И все свои поступки он совершает исходя из этого желания.

Ок…

А я?

То есть мне что делать?

И ради чего?

После ванны я долго сидел перед ноутбуком и пил чёрный кофе. Просматривал какие-то форумы, сайты для психиатров и психотерапевтов, выискивая информацию о схожих случаях. Но там была размещена всякая хрень и ничего действительного стоящего.

Ближе к обеду меня начало клонить в сон, и я не стал противиться – уснул, а когда открыл глаза, то увидел Наташу. Она сидела рядом со мной и ласково улыбалась. Я нежно провёл рукой по её щеке и послал воздушный поцелуй.

– Я рада, что ты дома! – Её глаза светились любовью.

– Я тоже, – честно признался я.

– Звонила твоя мама – пригласила в гости. Я сказала, что мы обязательно придём, так что тебе лучше поторопиться – нас ждут к семи.

Я закрыл глаза и вместо ответа притянул свою девушку к себе. Она с готовностью откликнулась на мой призыв, но, как только её волосы упали на моё лицо, мне в нос ударил сладкий запах духов.

От Анны никогда не пахло духами!

И я вспомнил всё то, что сон на некоторое время стёр из памяти.

Наташа в это время продолжала меня целовать, но я уже понимал, что её ласки ни к чему не приведут, поэтому слегка отстранил её от себя, сел и, пытаясь выглядеть как можно более игривым, сказал:

– Это – ночью! А сейчас едем быстрей! Давно я маминых пирогов не ел.

Пока мы собирались, я балагурил и смешил Нату, но на душе, не переставая ни на минуту, скребли кошки…

В родительской квартире пахло чем-то горелым.

Мама никогда не умела готовить, но на пенсии стала экспериментировать с продуктами регулярно. Иногда ей везло, и выходило почти сносно. Но чаще всего получалась жуть. Видимо, сегодня был как раз такой случай.

Мы сидели в столовой за круглым столом, который мать по случаю упаковала в цветастую клеёнку, и, так сказать, кушали. Наши разговоры были обо всём и ни о чём: о погоде, о здоровье, о пенсии, о политике.

Я вступал в разговор нехотя и безучастно отвечал односложными фразами. В этом и была моя ошибка, потому что не в меру проницательный отец уловил не свойственную мне рассеянность и в конце концов перевёл беседу на меня.

– Что-то ты грустный, Рома. Уставший. Синяки под глазами, – сказал он, пристально глядя на моё лицо. – Пациенты замучили?

– Нет, – ответил я несколько грубее, чем собирался. – Просто с дежурства.

– Говорил я тебе, чтоб не ходил в психиатрию! – тут же завёлся он. – Неблагодарное это дело!

– Пап… – Я умоляюще посмотрел на него.

Но тот уже попал в свою струю.

– Ну ладно, бог с ним! Хотел психиатрию – получил! Но зачем алкашей лечить полез? А? Ещё понимаю, капельницей откапывал бы… Там хоть деньги платят за анонимность. И нервов – ноль. Вставил иглу, провёл детоксикацию – и убежал восвояси…

– Папа…

– …Вишь, чего удумали: реабилитационные санатории открывать. Раньше в ЛТП таких на год! И вылечивались как миленькие. А кого и это не брало – под заборами сгнивали!

– Это не санаторий, папа. Это реабилитационный центр, – возразил я вяло, но было поздно. Отца уже понесло.

– Какая разница! Это уже все границы переходит. Лечить пропащих людей в таких условиях. Ладно, мужики пьют, но бабы…

Я и сейчас до конца не помню, что именно меня задело: или его обычное нытьё по поводу моего выбора специализации, или то, что он лез, куда его не просят, или, может быть, что-то ещё, но я вдруг сорвался.

– Замолчи! – заорал я, занося над столом кулак. – Хватит учить меня жизни! Хватит диктовать мне что лучше, а что хуже. Ты ни черта не знаешь о моей работе! Вообще не знаешь! И думаешь, что имеешь право говорить о том, куда посылать пациентов. Не нравится мой выбор – твоя проблема! Но держи это при себе, а при мне будь добр уважительно относись к моей профессии и к людям, которых я лечу!

Я замолчал. Моя рука медленно опустилась на стол, а кулак разжался. Я так и не решился обрушить его на столешницу.

В комнате повисла тишина. И я хорошо слышал своё громкое, тяжёлое дыхание.

То, что произошло сейчас, было впервые.

Наконец отец пришёл в себя. Он ещё раз посмотрел на меня, потом промокнул рот салфеткой, скомкал её и бросил на стол. Он поднимался из-за стола медленно, неуклюже.

И в этот момент я увидел, как он постарел…

Мне стало неловко. Но это чувство быстро улетучилось, потому что мой папа вдруг выровнялся, словно боевой офицер в стойке перед генералом, и сказал:

– Я бы мог сейчас на тебя обидеться, Рома. Даже выгнать тебя за такое хамство по отношению ко мне. Но ты и этого не заслуживаешь. Я растил тебя не таким!

С этими словами он важно повернулся и пошёл в свою комнату.

Мать, до этого сконфуженно наблюдавшая за сценой, после речи отца посмотрела на меня с укоризной и произнесла:

– Как ты мог, Роман? Он же так мечтал, что ты по его стопам пойдёшь. Мечтал тебе помощь оказывать… Советы давать… Он же смирился вроде бы… А ты? Взял сейчас и растоптал все его чувства. А он ведь прав, Рома, прав. И ты это знаешь.

Когда я слушал речь матери, то уже ясно понимал, что уйду отсюда быстрей, чем планировал, а вот когда вернусь снова – уже не знал.

Я не собирался ругаться с мамой, поэтому просто встал из-за стола и подошёл к ней, чтобы чмокнуть в щёку.

– Прости, мама, – сказал я совсем рядом с её ухом. – Но он – не прав! Хотя и я не знаю, где лежит правда.

С этими словами я пошёл к выходу. И тут, уже в дверях, почувствовал чью-то лёгкую руку у себя на плече. На секунду я подумал, что это мама вернулась за мной, но, повернувшись, увидел испуганное лицо Наташи.

Она же всё это время была здесь! А я её даже не заметил!

Моя девушка смотрела на меня испуганно. Её широко раскрытые глаза сейчас уже не были такими голубыми – они потемнели из-за расширившихся зрачков.

– Что с тобой? – спросила она.

Я стоял рядом с ней и смотрел на неё сверху вниз, попутно размышляя, какую же тактику избрать в отношении неё? Подумав, решил быть добрым – в конечном счёте она не виновата в моём настроении.

– Пошли. – Я взял её под локоть и повёл в подъезд. – Не обращай внимания – обычное дело: разборки отцов и детей в борьбе за авторитет. Извини, что стала свидетелем такой сцены.

При этих словах я обнял её за плечи и легонько прикоснулся к губам.

Она дрожала под моей рукой то ли от холода, то ли от того, что перенервничала, но вдруг мне стало её жаль. Я остановился, развернул её к себе и настойчиво поцеловал…

* * *

Я всегда советовал своим клиентам отслеживать чувства. Думать о том, что происходит, и делать анализ. Мне нравилось быть умным. Моё мнение имело вес. И я всегда знал наперёд, что ответить.

Карпман писал: «Три драматические роли игры – Спасатель, Преследователь и Жертва – являются на самом деле мелодраматическим упрощением реальной жизни. Мы видим себя щедрыми Спасателями благодарной или неблагодарной Жертвы, праведными Преследователями нечестивых и Жертвами жестоких Преследователей…».

Умный старикан!

И со своей теорией всегда был кстати.

Это же здорово, когда ты знаешь ответ и читаешь сидящего напротив тебя человека как открытую книгу.

В центре быть умным оказалось ещё проще!

Помню, как ещё в самом начале своей деятельности в центре я говорил скептически настроенным пациентам:

«Вы – одной крови. Вы сбиваетесь здесь в стайки и дружите против нас. Я понимаю. У вас у всех одна зависимость на всех – это сближает вас крепче родственных уз».

Я верил в то, что говорил. И не верил в них. Они ведь хитры.

Всю правду об алкоголизме, в конце концов, можно свести к одному – постоянная ложь.

Здесь, в центре, они как бы становились другими. Как бы что-то делали. Как бы пытались. Но далеко не все искренне хотели меняться.

Что ж, ваше право, господа!

Но эта ссора с отцом, грустное лицо Наташи, не знавшей истинной причины, и мои внутренние переживания заставили меня задуматься.

Пока мы ехали с Натой домой, изредка поглядывая друг на друга, я дал себе слово – начать всё сначала.

Я был уверен, что теперь просто обязан спасти Анну, а вместе с ней и остальных.

В этот вечер я не стал планировать, как буду действовать дальше. Планы сбивают и загоняют в рамки, а я же хотел размаха!

Но что-то определённо шло не так!

И Карпман, как назло, маячил где-то рядом!

***

Дневник Анны

Привет!

Сегодня я в отличном настроении. Да, я сорвалась и была готова бежать отсюда без оглядки, но осталась.

И вдруг всё изменилось!

На следующий день мне было стыдно за своё поведение.

Странное осознание появилась в голове, как будто пытаясь выглядеть жертвой, я отчаянно становлюсь эгоисткой, ищущей выгоду. И все мои мысли о том, что я не достойна любви и внимания, что я никому не хочу сделать плохо, – это всего лишь игра. Неосознанная, но от этого не менее лживая.

Принять свои первые трезвые мысли трудно!

Ещё трудней отказаться от мысли, что виноват кто-то другой.

Но я чувствую, как появляется румянец на щеках. И как хочется разок-другой взглянуть в зеркало.

Уходит безразличие?

Вчера я вместе со всеми смотрела кино, а не отлёживалась, как обычно, в палате.

Жизнь, оказывается, идёт! Она и не прекращалась…

Вот они, девчонки, жуют перед телевизором яблоки, привезённые родителями, а за окном снуют парни, косящиеся одним глазом в сторону окон женских палат…

А вот валяется на диване брошенный кем-то дневник…

Там, в «аптеке», медсестра раскладывает ночные таблетки в пенал…

А где-то в своём кабинете сидит врач…

Он мне приснился недавно. Не помню, что было конкретно, но, кажется, что-то интимное. Когда я проснулась, то первым делом улыбнулась. И предстоящий день уже не выглядел тяжёлым и мучительным.

Только тепло ожидания где-то в области груди, как в детстве, когда самый красивый мальчик дёрнул за косичку, и ты, расплакавшись, убегаешь подальше, чтобы посмаковать новые ощущения…

Алкоголизм – непростая болезнь. Хитрая. И коварная.

Но это даже не главное. Главное, что эта болезнь и есть ты сам.

Что-то меняется, дневник!

Что-то совсем близко, но уловить нить я пока не могу!..

* * *

Я проснулся и, открывая глаза, подумал, что жизнь – прекрасная штука, как ни крути. Помните, как в той рекламе про сок.

С утра всегда всё кажется логичным и понятным. Я уже знал, что сегодня буду говорить, говорить и говорить…

Мои пациенты ждали меня.

Август подходил к концу, и первые хмурые дни накатывали с достаточной регулярностью. Это утро тоже было дождливым.

Я ехал на работу, мысленно перебирая в уме всю документацию по группам, которая скопилась у меня за годы работы в шкафу. На печатных листках была в основном теория. Психологи – да и я сам – брали что-то из книг, составляли план и выписывали основные тезисы. Потом мы давали лекции одному из пациентов, и на групповой психотерапии он читал, а все остальные комментировали.

Я в основном пользовался работами Эрика Берна и его последователя Карпмана, что-то брал из когнитивной терапии. У меня всё было строго и просто. Я не давил на пациентов, стараясь заставить их понимать абсолютно всё.

Я давно не проводил группы и понимал, что нужно подготовиться. На это ушёл бы как минимум день. Но я торопился и уже на планёрке попросил Инну Юрьевну отдать мне сегодняшнюю группу.

В кабинете я долго рылся в шкафу, просматривая лекции, и почему-то все они казались мне слишком однобокими. В итоге решил не загружать своих подопечных в первый день.

Зал для групповой психотерапии был не очень большим, но уютным. По всему периметру стояли мягкие диваны и одно кресло для ведущего. Здесь же был телевизор, по которому можно было посмотреть фильм или видеолекцию.

Как раз на художественном кино я и остановился.

В моей фильмотеке выбор был невелик. Фильмы в основном алкогольной и наркотической тематики вроде «Реквиема по мечте» и «Экипажа» с Дензелом Вашингтоном. Были и мотивирующие, лёгкие картины.

Я выбрал фильм «Удивительная жизнь Уолтера Митти».

Пациенты не ожидали меня увидеть, поэтому, когда я вошёл, в зале воцарилась тишина, но не расслабляющая – та, что настраивает на здоровый лад, – а какая-то нервная, задевающая меня за живое. Мне необходимо было что-то сказать, иначе они так и остались бы смирно сидеть, делая вид, что готовы к общению.

Анна была тут же с другими девушками и не смотрела на меня.

Я опустился в кресло и начал:

– Вы, наверное, удивлены моим появлением? – Я слегка улыбнулся, чтобы моё заявление не выглядело устрашающим. – Но я решил вернуться к практике бесед и групповой психотерапии. Так что теперь вы будете видеть меня часто. Итак, давайте начнём с обратной связи, а чтобы вам было легче привыкнуть ко мне, начну я сам.

И я рассказал им о своём настроении, немного приукрасив правду. Я говорил, что полон сил и рад работе, немного пошутил над тем, что стало мало солнца и, видимо, начнутся депрессии, причём и у специалистов тоже.

Я закончил и выжидательно посмотрел на них.

Некоторое время аудитория молчала. Первым начал Глеб, а за ним потянулись и все остальные. Аня сказала только несколько слов и снова уставилась куда-то в сторону.

Я предложил посмотреть фильм. И они оживились.

В зале погасили свет, и начался просмотр.

Весь следующий час – пока на экране мелькали забавные, порой сумасбродные кадры из жизни Уолтера – я одним глазом следил за их реакцией. Я видел, как в самом начале их лица были непроницаемыми, потом – удивлёнными, и наконец они начали посмеиваться. Сначала тихо, потом громче, и вскоре мы все дружно смеялись, заряжая воздух вокруг нас общим доверием и радостью.

Обратная связь в конце уже не была натянутой. Мои пациенты делились впечатлениями, а я отмечал, как блестят их глаза.

Меня насторожил только Глеб. Он был мрачнее тучи, что плавала за окном. Я только сейчас заметил, как сильно он похудел. Тонкая кожа под глазами отливала синевой, тощее тело нервно подёргивалось, когда он выходил из зала вместе с остальными. Тонкие руки безвольно висели, как две верёвки, отчего со спины он походил на пугало.

Я решил поговорить с Инной. Она была его психологом и могла прояснить ситуацию: почему ещё вчера вполне довольный жизнью парень сейчас выглядел как дряхлый старик.

Но здесь меня ждало разочарование.

Инна не хотела идти на контакт. Сначала она отделывалась стандартными фразами, а потом и вовсе напала на меня:

– Рома, я не пойму, тебе что, скучно жить стало? Ты давно не занимался терапией. А теперь спрашиваешь, что с пациентом, и даже забираешь у меня группы.

Она выжидательно посмотрела на меня.

А что я мог ей ответить? Что одна моя пациентка не даёт мне покоя, и я задался целью вылечить её, а заодно и всех остальных? Или согласиться, что мне стало скучно?

Нет. Ни того ни другого я не мог.

Поэтому решил действовать как руководитель.

– Знаете, Инна Юрьевна, бывают такие моменты, когда ты понимаешь, что можешь больше. Я долгое время занимался производственными вопросами. И сейчас никто не может сказать, что здесь плохие условия труда или что-то ещё. Но я прежде всего – психиатр, психотерапевт, и я хочу приносить пользу пациентам. Или вы думаете, что не могу?

Теперь настала моя очередь смотреть на неё и ждать. Но, видимо, моя речь её не тронула, так как Инна хмыкнула, поднялась с кресла и сказала:

– Почему же, Роман Евгеньевич, я так не думаю…

Фрейд писал: «Когда возникает привязанность пациента к врачу, тот становится заложником аналогичного процесса – контрпереноса. Врач должен в полной мере преодолеть контрперенос; одного этого достаточно для того, чтобы он обрёл психоаналитическую власть…».

Странная выходила ситуация.

У меня не было власти – как бы я себе это ни надумывал! – кроме той, которую узаконили на бумаге в департаменте здравоохранения. Но была своя – личная привязанность. И теперь я мог выбирать между долгом и совестью. А этот выбор был мучительным. Он выматывал и не давал никаких ответов.

***

Дневник Анны

Здравствуй, дорогой

Всё происходит помимо нашей воли?

Раньше я была уверена, что да. Но теперь я начинаю меняться.

Я вижу это в зеркале!

Вижу это в своих движениях!

Я даже вижу это в отражении чужих чувств в чужих глазах.

Я стала больше смеяться.