Вилла в Лозанне

Глава четвертая

Леонид любил и умел рисковать. Еще в Испании товарищи удивлялись его дерзости в операциях. Начальство же иногда хвалило, когда дело венчалось успехом, иногда поругивало, когда удачливость изменяла молодому разведчику. Но тут на одной отваге далеко не уедешь!

Фонтэн посоветовал Шардону воздержаться пока от посещения виллы, назначив радисту свидание где-нибудь в городе. Рокотов же намеревался сразу, после предупредительного телефонного звонка, отправиться к Герберту Кинкелю на дом: личность Шардона уже не представляет тайны для неизвестных заинтересованных лиц – фотографию они имеют, и, кроме того, так или иначе, все равно придется туда пойти: необходимо проверить содержание получаемой Зигфридом информации, послать радиотелеграмму в Москву и т. д. Ведь это одна из главнейших частей задания Центра. Подумав, Леонид принял вариант Папаши. Не считая гарантии некоторой безопасности, он был очень полезен, так как давал возможность выяснить, будет ли установлена за Леонидом слежка.

Справившись по адресной книге, Рокотов позвонил на виллу к Кинкелям.

– Слушаю, – раздался в трубке приятный, мягкий голос, и Леонид узнал этот голос, но для верности спросил:

– Простите, это квартира профессора Кинкеля?

– Да. А что вам угодно, мсье?

– Извините, мадам, с кем я говорю?

– Я супруга профессора Кинкеля, – отозвалась женщина. – Простите, а вам кто нужен? С кем я говорю?

– Я хотел бы поговорить с профессором, мадам. Видите ли, я старый знакомый Герберта, мы давно не виделись с ним, много лет. Зовут меня Жан Шардон, но вы, очевидно, меня не знаете. Я приехал сюда ненадолго – подлечиться, отдохнуть и очень хочу воспользоваться случаем повидать профессора. Вы не могли бы позвать его к телефону?

– Мужа… нет дома сейчас, – с некоторой заминкой произнесла госпожа Кинкель. – Он на занятиях в университете, ведь Герберт теперь преподает в Лозаннском университете. Он вернется домой после лекций, вероятно, часов в двенадцать. Если угодно, мсье Шардон, вы можете навестить Герберта в это время.

– Благодарю, мадам, вы так любезны! Я непременно воспользуюсь вашим приглашением. Мы с Гербертом не виделись бог знает сколько лет, мне так хочется повидаться с ним!

– Приходите, пожалуйста, мсье Шардон, только предварительно позвоните после двенадцати. Надеюсь, он не задержится.

Положив трубку, Леонид подумал: «Если он действительно сейчас в университете, мне лучше перехватить его где-нибудь там и предварительно побеседовать, да, это будет лучше…» И, позвонив в приемную ректора, Рокотов поинтересовался, в котором часу заканчивает свои лекции профессор Кинкель. Но секретарша ответила, что профессора сегодня не было на занятиях: он болен.

«Итак, мадам солгала, и солгала неумело, – думал Леонид. – Зачем? Если Кинкель заболел, какой смысл скрывать? При встрече это тоже необходимо выяснить».

Как было условлено, после двенадцати Леонид позвонил профессору домой и, когда к телефону подошел Герберт Кинкель, назвал пароль для связи, и получил правильный ответ. Затем, для дополнительного контроля, как было указано Центром, передал привет от господина Трюбо (псевдоним Анфилова, под которым тот был известен Герберту Кинкелю).

Профессор понял собеседника и просил при случае передать господину Трюбо самые лучшие пожелания. Убедившись таким образом, что у телефона не кто иной, как Зигфрид, Рокотов предложил повидаться в два часа дня в кафе на набережной, у лодочной станции. Хотя они не знакомы, добавил Леонид, узнать его будет нетрудно по светлому костюму в полоску и вчетверо сложенной газете в руках; высокий брюнет с худым лицом, очки не носит. Профессор ответил, что располагает временем и придет к назначенному часу.

Контакт был установлен, встреча оговорена. Но разговор Рокотову не понравился, вернее, не само содержание их беседы (тут все прошло гладко), а голос и тон Кинкеля. Голос профессора дрожал, звучал то ли робко, то ли смущенно. В первое мгновение, когда Рокотов произнес слова пароля, человек на другом конце провода вообще замолчал, и у Леонида мелькнула мысль, что это не Кинкель, но потом, пробормотав извинения, Зигфрид сказал верный отзыв. Видимо, сначала он растерялся. Речь его прерывалась, будто кто-то или что-то мешало ему, а конец беседы Кинкель завершил такой быстрой скороговоркой и так поспешно повесил трубку, словно хотел поскорее закончить разговор.

В назначенное время Зигфрид на встречу не явился. Леонид подождал в кафе еще около часа, читая газету и потягивая «фендант» – легкое швейцарское вино, затем вышел и из уличного автомата позвонил профессору.

К телефону подошла госпожа Кинкель.

– Ох, простите ради бога, мсье Шардон! – дрожащим голосом воскликнула она. – Я ждала вашего звонка. Герберт не мог прийти: он заболел! Простите, пожалуйста! Мужу внезапно стало плохо, это у него бывает: камни в печени. Я вызвала врача, уложила Герберта в постель, у него были сильные боли, но сейчас ему немного легче. Он очень сожалеет, что так вышло, мсье Шардон, просит извинить его, но он не знал, куда вам позвонить, чтобы предупредить… Так неловко получилось!..

– Ну, что вы, мадам! – возразил Рокотов, сосредоточенно вслушиваясь не только в слова, а и в оттенки голоса собеседницы. – Сущий пустяк! Встретимся в другой раз. Герберту сейчас нужен полный покой, необходимые процедуры. Я понимаю, у меня тоже здоровье пошаливает. Если позволите, я позвоню вам завтра.

– Нет, нет, дорогой мсье Шардон! Приходите к нам сегодня… приходите вечером. Врач обещал быть скоро, он… назначит процедуры, а вечером вы можете прийти. – Голос запинался и вибрировал: госпожа Кинкель явно была в сильном волнении. – Герберт сейчас, правда, лежит, но к вечеру ему наверняка станет лучше – боли проходят у него обычно через два-три часа. Герберт говорит: пусть вас это не смущает, он будет очень рад повидать вас. Так что приходите, непременно приходите!

– Вы считаете, что это можно? Не причиню ли я беспокойства…

– Думаю, нет… Ну, загляните хоть на часок!

Если волнение собеседницы было вполне объяснимо, то это ее настойчивое приглашение навестить больного сегодня казалось странным. Поколебавшись секунду, Леонид сказал:

– Что ж, если мой визит будет необременительным, я обязательно загляну к вам на часок, не беспокойтесь, только на часок!

Слежку Рокотов засек еще на набережной, когда миновал лодочную станцию: за ним шел молодой, изысканно одетый щеголь с точено-красивым лицом. Леонид ускорил шаг, потом резко повернул назад, стал подниматься по лестницам. Франтик не отставал. «Да, – подумал Рокотов, – похоже, что началось: этот тип слонялся возле кафе, когда я поджидал Зигфрида. Нужно предупредить Фонтэна».

По пути в гостиницу, меняя направления, Леонид исподволь наблюдал за «хвостом». Тот будто пришился к нему. Шагая, Рокотов пытался отгадать, почему радист не явился. Болезнь, конечно, чепуха. Кинкель испугался? Не исключено, если судить по телефонному разговору. Но есть что-то другое, не только страх, наверняка есть! Ему запретили выходить на встречу? Это, пожалуй, поближе к истине. Запретил тот, кто ведет игру и от кого Кинкель зависит. Ну, ладно, допустим. Цель? Навязать ему, Рокотову, свою волю, поставить его в худшие, а себя в более выгодные условия… Значит, Кинкели не союзники.

Поднявшись к себе в номер, Леонид понаблюдал из окна, как «хвост» прошелся по тротуару мимо «Централь-Бельвю». Потом он исчез из поля зрения, видимо, где-то укрылся и держит под наблюдением входную дверь в отель. А Рокотову нужно непременно повидать Луи. Возможность обмануть агента имелась: если попасть через кухню ресторана в подсобные помещения, то их коридоры выведут к служебной двери во двор (Леонид проверил этот запасной выход, как всегда делал, в день вселения в «Централь-Бельвю»). Он позвонил Фонтэну, сказав, чтобы тот ждал его. А затем быстро, не обращая внимания на удивленные лица поваров, почти пробежал кухню, длинные коридоры подвалов и выскочил в тихий двор, тенистый от густой листвы деревьев. Укрывшись за штабелями порожних бочек и ящиков у входной двери, осмотрелся. Лощеного франта, что плелся за ним до гостиницы, не было видно.

Своей энергичной, размашистой походкой Леонид быстро миновал несколько соседних дворов и кружным путем вышел к отелю, где снимал номер Папаша. Удостоверившись еще раз, что слежки нет, Рокотов поднялся на второй этаж гостиницы, постучал в комнату Фонтана и рассказал ему, что случилось.

Луи не одобрил его решения пойти к Кинкелям, считая, что сперва следует выманить радиста из дома, а уж потом в зависимости от обстоятельств предпринимать другие действия. Насупившись, капрал дымил своей кривой трубочкой и ворчал. В сложившейся ситуации, говорил он, такой шаг опрометчив. Телефонный звонок представителя Центра, конечно, всполошил хозяев виллы. Луи готов держать пари, что они там приготовили хорошенький сюрприз! Зажав трубку в крепких белых зубах, Фонтэн язвительно цедил слова: мсье Шардон руководит операцией, ему, разумеется, виднее, как лучше поступить, он, Луи, выполнит все его указания, даже поможет попасть в лапы полиции, коли ему приспичило лезть на рожон…

Улыбаясь, Леонид похлопал Папашу ладонью по широкой спине.

– Веселый вы человек, Луи! Так уж и на рожон! Просто ваш вариант отпал, вернее, он не понравился нашим партнерам. Нужно принимать те правила игры, которые они там выбрали. Пока, во всяком случае. Главное, дорогой мой, сейчас – не подавать вида, что мы чем-то обеспокоены или что-то подозреваем.

Помолчав, Фонтэн согласился.

– Ладно, валяйте, – сказал он. – Только оттуда, если там все в порядке, вы мне позвоните. Я буду ждать у себя в гостинице. Ну, а если от вас звонка не будет, тогда… тогда с вами что-то стряслось, и мне нужно выручать вас.

– Нет, – возразил Леонид, – вам нельзя вмешиваться. Это приказ Центра. Вы очень нужны здесь, Луи. Каждый должен делать то, что ему поручено. Если от меня не будет звонка, значит, дело плохо. Тогда вы обязаны известить Москву, что на вилле лозаннского радиста провал. Что предпринимать в этом случае, Центр скажет. Возможно, дальнейшее проведение операции поручат вам. Это еще одна причина, почему вам самому нельзя ни во что вмешиваться. Условимся так: вы ждите моего звонка до девяти вечера, затем ждете еще час, и, если я не подам о себе знать, вы отошлете радиограмму в Центр, как договорились.

Фонтэн ткнул кулаком с трубкой в пиджак Рокотова:

– А ты мне нравишься!

Они крепко пожали друг другу руки и простились до вечера.

…Калитку Рокотову отворила Вера Сергеевна. Вероятно, ввиду ожидаемого прихода неизвестного человека (конечно, муж предупредил ее, что это представитель Центра) хозяйка была одета в темное, строгое платье, облегающее ее статную, полную фигуру, на ногах лакированные туфли-лодочки на высоком каблуке. Несмотря на то, что вечер был теплый, госпожа Кинкель зябко укрывала плечи и грудь пуховым платком. Она с растерянностью и недоумением рассматривала смуглого брюнета в элегантном костюме и белой сорочке с галстуком, который был копией того длиннорукого, проворного малого из энергосети, что приходил накануне.

– Моя фамилия Шардон. Я звонил господину профессору. Если не ошибаюсь, мадам Кинкель? Как себя чувствует ваш муж, может быть, его не стоит беспокоить?

Серые прозрачные глаза женщины смотрели на Леонида с откровенным испугом. В замешательстве она ступила в сторону, давая возможность гостю пройти, платок соскользнул с плеч и упал бы на землю, если бы гость не подхватил его на лету.

– Пожалуйста, мадам.

– Благодарю вас, – смущенно проговорила она. – Простите, с этим внезапным приступом болезни у мужа я сама не своя. И тоже словно захворала – возможно, простудилась… Муж ждет вас. Рада познакомиться, мсье Шардон. – Она протянула Леониду красивую белую руку.

«Все как по нотам, – с усмешкой подумал Леонид. – Ей теперь, разумеется, тоже нездоровится! Слишком банально играют. Поглядим, что дальше».

Идя к дому за госпожой Кинкель, он увидел перед раскрытой дверью гаража синий «ситроен» образца тридцать восьмого года, приобретенный владельцем, вероятно, до войны. Возле автомобиля валялись брошенный домкрат, запасное колесо, передняя дверца водителя приоткрыта. Кто же это занимался ремонтом?

Профессор? Но он нездоров. Или хозяин пригласил автомеханика? Не Вера же Сергеевна лазает под машину с домкратом и катает тяжелые колеса?!

Как бы прочтя его мысли, госпожа Кинкель на ходу обернулась к гостю и сказала:

– Сегодня Герберт проколол шину, когда возвращался из университета. Начал чинить и внезапно почувствовал себя плохо, так все и бросил. Я в этом ничего не смыслю – муж занимается, хотя водить я умею. Но сколько мороки с этой техникой, не правда ли? У вас есть свой автомобиль, мсье Шардон?

– Нет, мадам, я продал свой автомобиль. Во Франции бензин на вес золота, выдают его по талонам, очень мало: все идет на нужды немецкой армии.

«Она опять солгала неудачно, – подумал Леонид. – Если он куда-то ездил, то не в университет. А я разговаривал с Кинкелем по телефону в начале первого, потом с ним якобы случился приступ, и он не явился на встречу. Сейчас семь. С того времени, когда он мог заниматься ремонтом, прошло не менее шести часов. А передняя дверца машины до сих пор открыта, и тряпка, которой профессор вытирал руки, валяется на земле. Если бы он захворал, то послал бы жену хотя бы прибрать возле машины. И потом: на проколотой камере никуда не уедешь, колесо меняют в пути. Ну, допустим, что она перепутала, – это не прокол, другой ремонт. Но дверца! Не сообразили захлопнуть ее, чтобы ложь была убедительна. Значит, господин профессор совсем недавно возился с автомобилем».

Еще с улицы, до того как позвонить у калитки, Леонид посмотрел, есть ли в окнах второго этажа виллы условный знак, извещающий, что в дом радиста можно войти. В инструкции Центра говорилось, что, если все в порядке, Кинкели должны выставить на подоконник вазу с яблоками, а если встреча будет назначена на вечер, – осветить окно, отдернув одну из штор. В случае же опасности этих знаков не будет. Сейчас Рокотов еще раз взглянул на растворенные верхние окна – на подоконнике по-прежнему стояла ваза с красными яблоками: можно входить.

Лохматый ньюфаундленд уже стоял у своей деревянной будки с задранным вверх пушистым хвостом, пристально уставившись на незнакомого человека. С приближением чужого огромный пес со звоном натянул цепь, и его глухое рычание стало угрожающим.

– Фу, Джозеф! – сказала госпожа Кинкель. – Перестань, это свои!

Когда Рокотов вошел в гостиную в сопровождении госпожи Кинкель, то увидел на диване смятый плед, а хозяин встретил его в халате и ночных тапках. Профессор, как и его супруга, был поражен метаморфозой, учиненной мсье Шардоном: он узнал в нем монтера.

– Да, да, понимаю, понимаю… – растерянно повторял он. Профессор явно был смущен и не умел это скрыть.

Душевное напряжение обострило все чувства Леонида, его зрение и слух отмечали малейшую фальшь в поведении супругов. Он видел, каким испуганным взглядом обменялись муж и жена, как скованы их движения и речь, как Герберт в волнении хрустит суставами пальцев и отводит в сторону глаза и как нервничает Вера Сергеевна, откидывая руками за плечи длинные локоны. Рокотов понимал, что они уже догадываются, зачем он приехал, и что тайное появление его под видом монтера свидетельствует, что у него какие-то подозрения, а Центр, безусловно, не доверяет им, поскольку не известил о посылке своего уполномоченного. Чтобы укрепить Кинкелей в этом мнении и использовать психологическое преимущество, Леонид спросил профессора напрямик:

– Простите, но мне необходимо знать: в доме, кроме нас троих, есть еще кто-то?

– О, что вы! Нет, нет! – опередив мужа, поспешно проговорила мадам Кинкель. – Мы строго соблюдаем конспирацию. Мы одни – можете быть спокойны, мсье Шардон!.. Прошу прощения, я оставлю вас ненадолго: мне нужно приготовить ужин.