- -
- 100%
- +
Конечно, ему не хватало родителей, которые давно ушли из жизни. Ушёл и брат. До самых последних дней он так и не избавился от своих ночных кошмаров.
Только о тёте Поле Юрий Григорьевич ничего не знал. Ничего!
Его мучило то, что он не выполнил своего обещания приехать к тёте Поле. Её адрес, записанный на бумажке, он, к своему стыду, потерял.
Юрий Григорьевич помнил тот день во всех мелочах. Вот он идёт в институтскую библиотеку и берёт там учебник по начертательной геометрии. Вот они идут с тётей Полей в гостиницу «Маяк», и учебник у него в руках. Вот они беседуют в гостиничном номере, а учебник лежит на столе. Вот тётя Поля вручает ему бумажку с адресом, а он кладёт эту бумажку между страницами учебника. Учебник был с ним и на следующий день, когда он уехал к родителям. К экзаменам он всегда готовился дома. Юрий ещё со школы привык заниматься в тишине, чтобы никто и ничто его не отвлекало. А в общежитии обстановка была не совсем подходящая. Некоторые ребята уходили готовиться к экзаменам в библиотеку, иногда в городской парк. Но Юрия, парня сельского, это не устраивало. К тому же он очень скучал по дому, а тут появлялась возможность несколько дней пожить в привычных условиях, рядом с родителями.
Конечно, все дни подготовки к экзаменам учебник по начертательной геометрии практически непрерывно был в его руках. И бумажка с адресом тоже в нём оставалась – это Юрий Григорьевич помнил хорошо. Провал в памяти наступил у него после сдачи экзамена. Куда он дел этот учебник? Оставил на подоконнике в коридоре института? Но он редко брал с собой учебники на экзамен. Оставил его в общежитии? Но это тоже не отложилось в памяти! Никто из ребят учебник не мог взять: экзамен все они сдали успешно, и эта книга была им просто ни к чему.
Юрия не так уж беспокоил тогда пропавший учебник – чтобы рассчитаться с библиотекой, его, в конце-то концов, можно купить в книжном магазине. Он переживал, корил себя за то, что потерял адрес тёти Поли, что не постарался сразу же запомнить его.
Ещё с молодых лет у Юрия Григорьевича вошло в правило: весной, в День Жён Мироносиц, он ехал в родное село. Сначала заходил на кладбище, к могилам родителей. Положив к ним цветы, мысленно беседовал с отцом, с мамой. Что-то хотелось бы рассказать им и вслух, но в этот день вокруг было много людей. У каждой могилы возлагали цветы, молились. Большинство земляков, наполнив стаканы, выпивали их со словами «Царство небесное…» или «Вечная память…». Приходилось и Юрию Григорьевичу выпить рюмку-другую: к нему то и дело подходили знакомые, а то и друзья с просьбами помянуть их родителей. Отказать в этих просьбах Юрий Григорьевич никак не мог.
Потом он отправлялся к месту гибели детей. Здесь тоже оставлял цветы, беседовал с сестрёнкой. Вспоминал тётю Полю, снова и снова упрекая себя за потерю её адреса.
В этот день всё было как всегда. Только могила детей выглядела по-новому. Земляки установили не ней гранитную плиту с надписью: «Никто не забыт, ничто не забыто…» Юрий Григорьевич вспомнил, как больно ему было в прошлые годы видеть, что это место зарастало бурьяном. Теперь оно выглядело вполне достойно.
Юрий Григорьевич решил пройтись по знакомым с детства местам. Родная школа… Заросли лозняка, в которых они играли в прятки… Родник с чистейшей, как детские слёзы, водой…
И вдруг он понял, что не может уйти отсюда, не увидев родительского дома. Подходя к нему, заметил: дом – всё тот же. А там, где была изба тёти Поли, новые хозяева построили другой дом – большой, просторный.
Обратил он внимание и на то, что телеграфный столб, возвышающийся рядом с домом, – тоже тот же самый. Ему вспомнилось, как однажды зимой, поздно вечером, он возвращался домой после затянувшегося в школе комсомольского собрания. Шёл по своей улице – и не узнавал её: все избы были занесены снегом. Даже труб не было видно! Он немного испугался: найдёт ли свой дом? Выручил этот самый телеграфный столб, макушка которого торчала из-под снега. И тут же он услыхал, как со стороны дома к нему пробивают дорогу. Это отец, орудуя совковой лопатой, прокладывал траншею для входа в дом со стороны улицы.
А вот на этой площадке возле дома он каждый день играл с Мушкой – весёлой собакой-дворняжкой, которая была всегда ласкова со своими, но непримиримо-злой с не знакомыми ей людьми. А позднее у родителей была такая же весёлая Жучка, которая однажды всех поразила. Целое лето с Жучкой забавлялся трёхлетний Женька – племянник Юрия Григорьевича, приехавший в деревню из Новосибирска. В следующий раз он появился у бабушки только через восемнадцать лет. И Жучка его узнала!
«Вот и Женьки уже нет, – загрустил Юрий Григорьевич. – Совсем молодым его подкосил инфаркт…»
Грустные мысли Юрия Григорьевича прервал молодой мужчина, новый владелец дома, открывший калитку и вышедший ему навстречу. Он сразу узнал Юрия Григорьевича и, подав ему руку, представился:
– Виктор.
И тут же пригласил пройти в сад, прилегающий к дому. Юрий Григорьевич согласился: ему захотелось увидеть знакомые, милые сердцу деревья, многие из которых когда-то он посадил сам. И яблони, и груши, и вишни, и черноплодная рябина – всё оказалось на месте. Только ещё больше разрослись и ввысь, и вширь. Лишь одна яблоня, посаженная ещё отцом, засохла, захирела. «Деревья живут долго, – подумал Юрий Григорьевич, – но тоже умирают».
Осмотрев сад, он засобирался уходить. Но Виктор остановил его:
– Там, на чердаке, лежит ваш чемодан с книгами. Я не стал его трогать – может, что-то вам нужно? Не посмотрите?
Книги Юрий Григорьевич любил, и новость о чемодане его заинтриговала. «Неужели Борис, перевозивший оставшуюся одинокой маму к себе, в Старый Оскол, мог забыть здесь книги?» – засомневался он.
Вслед за Виктором Юрий Григорьевич вошёл в сенцы, откуда можно было подняться на чердак. Взялся за лестницу, обеими руками оценив, насколько она прочна. Но Виктор остановил его:
– Не надо, я сам…
На тяжёлом старом фанерном чемодане, который подал ему с чердака Виктор, был слежавшийся слой пыли. Юрий Григорьевич почувствовал щекотание в носу, чихнул и попытался сразу же открыть чемодан. Но слезающий с чердака Виктор, тоже чихая, прервал эту попытку:
– Подождите, я сейчас тряпку принесу, пыль вытереть надо…
Зайдя в дом, Виктор тут же вернулся с ведром воды и тряпкой. Вынес чемодан на крыльцо, тщательно вымыл его со всех сторон.
– А теперь открывайте…
В чемодане оказались школьные учебники. Юрий Григорьевич вспомнил, как по окончании очередного учебного года и он, и Борис с облегчением складывали их на верхнюю полку старинной этажерки. Горка учебников росла и росла, они падали на пол, и мама каждый раз спрашивала:
– Куда их теперь?
И Юрка, и Борька пожимали плечами:
– Они нам больше не нужны.
– Нет, – возражала им мама, – они вам ещё когда-нибудь обязательно пригодятся.
И куда-то уносила учебники. Оказывается, она их складывала в чемодане, на чердаке.
Юрий Григорьевич перебирал книги, вспоминал учителей. Виктор его не торопил, уйдя во двор по каким-то своим делам. Взяв в руки следующий учебник, Юрий Григорьевич не поверил своим глазам и даже вздрогнул. «Начертательная геометрия»! Та самая книга, которую он искал и о которой думал все последние годы. Как она тут, среди букварей, арифметик да географий, оказалась? «Вероятно, маму смутило слово „геометрия“, – догадался Юрий Григорьевич. – А я этот учебник, видимо, оставил дома, отправляясь на экзамен…»
Он стал судорожно листать книгу. Да, вот он, этот самый листок, за потерю которого он так долго себя упрекал! Даже не пожелтел за эти годы, сохранившись в уютном промежутке между книжными страницами!
Юрий Григорьевич взглянул на адрес, написанный рукой тёти Поли. Поречье! Ну, конечно, Поречье! Как же он мог забыть такое простое название?
6
Внучка, которая, говоря её же словами, «шарила» в Интернете, помогла ему найти это Поречье. Даже два Поречья. Одно – в Рузском районе, другое в Можайском. Для себя он их так и назвал: Первое Поречье, Второе Поречье. До Первого от Москвы чуть более восьмидесяти километров, до Второго – около ста пятидесяти.
Юрий Григорьевич вспомнил: тётя Поля говорила: «Живу недалеко от Москвы». «Сто пятьдесят километров – это тоже недалеко, но восемьдесят всё-таки ближе», – подумал он.
И решил начать с Первого Поречья.
Случай представился довольно быстро: этой же весной Юрия Григорьевича пригласили в Москву на форум архитекторов. По его окончании он и решил съездить в Первое Поречье. Автобус Москва-Руза, идущий через это село, отправлялся от станции метро «Тушинская». Всю дорогу Юрий Григорьевич, уставший за три дня от прослушивания всевозможных докладов и речей, дремал. Заметил только, что по пути останавливались в Звенигороде. Ему показалось, что и ехали-то всего ничего, как вдруг раздался голос водителя:
– Следующая остановка – Поречье.
Поречье оказалось деревней, расположенной на берегу Москвы-реки и окружённой со всех других сторон сосновыми лесами. «Красота-то какая!» – изумился Юрий Григорьевич.
Первым встретившимся ему жителем села оказался полупьяный мужик, безуспешно пытавшийся сесть на велосипед. На вопрос об улице Школьной он опешил:
– Школьная… Какая Школьная? Ты – чего? С Луны свалился? Не было у нас отродясь Школьной… Да и школы тоже никогда не было… Наши дети все в Тучково ходят в школу…
Мужик, поняв, что на велосипед ему уже не сесть, пошёл с ним дальше, бормоча:
– Школьная… Хм…
Юрий Григорьевич подумал, что надо бы спросить у кого-то другого, но его окликнула женщина, мывшая окно на первом этаже стоящего рядом дома и слышавшая его разговор с «велосипедистом»:
– Мужчина, не сомневайтесь, улицы Школьной у нас в Поречье нет. У нас вообще улицы никак не названы. Только номера домов. Деревня-то маленькая…
«Ну, что ж… На первый раз осечка вышла, – подумал Юрий Григорьевич. – Придётся и со Вторым Поречьем познакомиться…»
Вернувшись в Воронеж, он сразу же стал готовиться к новой поездке. Внучка опять «пошарила» в Интернете. Выяснилось, что добраться до Второго Поречья будет посложнее. Сначала нужно автобусом №455 доехать до Можайска, а потом уже, на маршрутке, до села.
Ночную поездку до Москвы поездом Юрий Григорьевич сразу отверг. С некоторых пор в поездах он не мог заснуть ни на минутку. Приехать в столицу совершенно разбитым и тут же снова отправиться в путь? Хватит ли у него сил?
И он решил добираться до столицы днём, предварительно заказав там гостиницу.
В Москве Юрий Григорьевич останавливался, как правило, в гостинице «Космос». Недорого, номера уютные, тихие. И от метро сравнительно недалеко. Но на этот раз «Космос» ему не подходил. Он хотел уехать в Можайск первым автобусом, в начале восьмого. А это заставляло поискать гостиницу поближе к метро «Парк Победы», откуда отправлялся автобус. И такая нашлась. Правда, смущали отзывы в Интернете: «Грязное белье из дешёвой тонкой вискозы, продавленная кровать, матрас с горбиками, дырки в стене, ободранная мебель и стены, телевизор не работает…»; «Полное днище… хотя нет, днище всех днищ! Кровати сломаны, бельё синтетическое и порванное, везде запах пыли, духота, плохая вентиляция, грязь…»; «Помойная яма за неадекватные деньги. По всей видимости, номера этого отеля в основном сдаются на час-два. Запах, обстановка, интерьер напоминают что-то из самого дремучего захолустья…»
Но рядом с этим он прочитал: «В отеле тихо, нет шума, никто не беспокоит, персонал доброжелательный…»
«В конце-то концов, только на одну ночь мне эта гостиница и нужна, – подумал Юрий Григорьевич. – Главное, чтобы тихо было».
Да, в номере было тихо. Но уснуть он так и не смог. Не давал спать стойкий запах курева, которым здесь было пропитано, кажется, всё. Сам Юрий Григорьевич никогда не курил, но к курящим относился вполне лояльно. Уснуть же в такой обстановке было свыше его сил. Он обеспокоенно думал о том, какой трудной будет у него завтрашняя поездка. Когда Юрий Григорьевич не высыпался, весь следующий день ему казалось, что силы покидают его.
Утра он еле дождался. Выпив кружку кофе, отправился к автобусной остановке. По пути почувствовал, что как-то необычно щемит сердце. Подумалось: «Вот и результат бессонной ночи…».
В девять утра он был уже в Можайске. Маршрутку до Поречья долго ждать не пришлось.
Село оказалось, в отличие от Первого Поречья, большим. Ещё не доехав до конечной, Юрий Григорьевич заметил из окна маршрутки старинную усадьбу и опытным взглядом архитектора оценил: «Шестнадцатый век».
Школьная улица оказалась сравнительно недалеко от остановки, за речкой. Но нужный Юрию Григорьевичу номер дома принадлежал вполне современному двухэтажному особняку. Это расстроило Юрия Григорьевича: «Что, опять не туда приехал?»
На его звонок вышла молодая женщина. Он извинился и спросил про тётю Полю. Женщина пожала плечами:
– У нас таких нет. Впрочем… Тут вроде когда-то давно домик был… Его наш дедушка покупал. Заходите, дедушка на скамейке сидит. Сам он подойти не может, у него ноги больные.
Юрий Григорьевич попросил:
– Вы уж, пожалуйста, сами у него спросите, я заходить не буду.
– Как вы говорите? Тётя Поля?
– Да, да, тётя Поля…
Женщина ушла на территорию особняка и вскоре вернулась.
– Дедушка говорит, что тут действительно жила женщина по имени Полина. А отчество её он забыл. О ней вам может рассказать соседка наша, Варвара Тихоновна, она её хорошо знала. Вот её дом, – показала женщина на соседнюю покосившуюся избу.
«Неужто нашёл?» – обрадовался Юрий Григорьевич.
Он подошел к покосившемуся домику. Скрипнула ещё более покосившаяся калитка. На скрип отозвался бойкий голос:
– Кто там? Заходи смелее!
Обладательницей бойкого голоса оказалась старушка, вышедшая ему навстречу, опираясь на костыль.
– Варвара Тихоновна? – спросил Юрий Григорьевич.
– Ну, я Варвара Тихоновна, – ответила старушка.
И, прищурившись, пошутила:
– Если замуж пришёл меня звать, то я покамест не собираюсь…
Юрий Григорьевич улыбнулся:
– Да из меня жених уже никакой…
– Всяка невеста для своего жениха родится, – возразила старушка.
– Варвара Тихоновна, мне сказали, что вы тётю Полю знали… Ту, что в соседнем доме жила…
Старушка вздохнула:
– Полюшку? Да, Полюшку я хорошо знала. На моих руках она, бедняжка, умирала…
– А когда она умерла?
Старушка задумалась.
– Да уж, видно, годков двадцать прошло. Может, и больше… Она ведь последние-то свои годки у меня жила. Когда её родственница-то померла, она ведь одна-одинёшенька осталась. Ну, вот… А потом и ей совсем невмоготу стало. Уж так сильно болела она, так сильно… Я и говорю ей: переходи, мол, ко мне, вместе жить будем. Она и перешла. Ну, вот… А куда ж ей деваться-то было?
– Понятно. А кладбище у вас далеко?
– Для меня-то, с моими ногами, далековато будет. А у тебя, я гляжу, ноги хоть куда, быстренько дойдёшь. А могилку её сразу найдёшь. Она недалеко от входа, с правой стороны. Памятник из чёрного мрамора. На нём фотография её. Молодая она там… Ну, вот… Других-то фотографий у неё не нашлось…
– Ну, и как мне до кладбища дойти?
– Пойдёшь по нашей Школьной улице, перейдёшь Иночь…
– Иночь? А что это? – поинтересовался Юрий Григорьевич.
– Речка наша так называется – Иночь, – уточнила старушка.
– А-а, понятно…
«Странное название, – подумал Юрий Григорьевич, – надо будет у Даля посмотреть, что оно означает».
– Справа магазин «Пятёрочка» будет, – продолжала старушка. – Иди по Советской улице, никуда не сворачивая. Слева церковь увидишь, она у нас Рождественско-Богородицкой зовётся.
– Это там, где остановка автобусная? – уточнил Юрий Григорьевич.
– Да, да, где остановка, – обрадовалась старушка понятливому собеседнику. – Церковь-то у нас знаменитая, в ней мощи преподобного Ферапонта Белозерского хранятся. Ну, вот… Иди прямо, не сворачивай. Выйдешь за село – увидишь вышку справа. А там уж и до кладбища нашего Пореченского недалеко. Оно тоже по правой стороне.
Поблагодарив старушку, Юрий Григорьевич направился к калитке. Но старушка его остановила.
– А ты не Юра будешь?
Юрий Григорьевич оторопел, не зная, что ответить Варваре Тихоновне. Ему вдруг стало не по себе. Стыдно стало, что тётя Поля его помнила, вот даже старушка эта знает его имя, а он ехал в Поречье так долго. И приехал слишком поздно.
И он слукавил:
– Нет, я не Юра.
– Ну и хорошо, – обрадовалась старушка. – Юру-то этого Полюшка часто вспоминала. Всё ждала его. Деньги-то, какие она за домишко свой получила, невелики были. Это сейчас у нас тут земля дорогая. А тогда… Сущие копейки… Да и домишко-то был никакой… Так вот, часть денег-то она на жизнь потратила – пенсия у неё крохотная была. А небольшая часть денег-то этих осталась. Ну, вот… Когда умирала она, то всё говорила: мол, когда Юра этот приедет, ты деньги-то эти ему отдай. Они, мол, ему пригодятся. Ну, вот… А я ждала его, ждала, Юру-то этого, а его всё нету и нету… Кто ж его знает, может он и помер уже… Или адрес потерял… А деньги-то лежат. Чего же им лежать-то? Вот и решила я истратить их. Заказала памятник ей на могилу… Хороший памятник, сам увидишь…
– Это вы правильно сделали. Спасибо, – поклонился ей Юрий Григорьевич.
– Так ты точно не Юра? – засомневалась старушка.
– Точно, точно, – заторопился он к калитке.
Но старушка всё продолжала:
– Когда Полюшка умирала, то так уж просила меня, так уж просила в церкви нашей молиться – и за упокой души дочки её Танечки, и за здравие Юрочки. Я часто туда хожу, в церковь-то. И всё делаю, как Полюшка просила…
«Потому, видно, и живу я долго, – подумал Юрий Григорьевич, – что в незнакомом мне Поречье незнакомая старушка молится за моё здоровье…»
7
Могилу тёти Поли Юрий Григорьевич нашёл быстро. С фотографии, укреплённой на памятнике, на него смотрело молодое лицо родного человека. Сердце защемило ещё сильнее.
– Ну, здравствуй, тёть Поль, – произнёс он вслух. – Прости, что поздно тебя навестил. Но другое обещание, которое я дал тебе, я выполнил: живу долго, как ты и просила…
Он стал рассматривать памятник. У Варвары Тихоновны был хороший вкус. Ничего лишнего. Только фотография и надпись: «Есть только миг между прошлым и будущим…» Могилу окружала низенькая металлическая оградка.
Под фотографией Юрий Григорьевич прочитал: «Колтакова Полина Семёновна». И – годы жизни. «Надо же, – подумалось ему, – с самого детства помню тётю Полю, а вот фамилию и отчество её узнаю впервые».
Юрий Григорьевич присел на деревянную скамейку, примыкающую к оградке. Достал из портфеля бутылку водки и два стаканчика – всё это он припас ещё к поездке в Первое Поречье. Наполнив первый стаканчик, он поставил его к памятнику. Постояв в задумчивости, наполнил второй. Выпил и трижды перекрестился, склоняя голову перед памятником тёте Поле.
Он не считал себя верующим человеком. Время воспитывало его поколение в атеистическом духе. Но не помолиться здесь он посчитал противоестественным. На могилах своих родителей, брата, на могиле сестрёнки он тоже всегда молился.
Он не помнил, сколько просидел на этой скамейке, изредка разговаривая с тётей Полей. Внезапно понял: пора уходить.
– Прощай, тёть Поль… Хоть и долго я живу, но не вечно же…
Добавил, перекрестившись:
– Царство небесное!
И подумал про себя: «Если есть оно, это царство, то, может, когда-нибудь встретимся…»
На обратном пути Юрий Григорьевич зашёл в церковь. Поставив свечку у иконы Божьей Матери, он помолился за здравие всех своих близких, за упокоение душ тех, кто ушёл из жизни.
По дороге в Можайск и из Можайска в Москву, а там – к Павелецкому вокзалу, он предался воспоминаниям о детстве, о родителях и брате, о тёте Поле. Трудная у них была жизнь. Но он никогда не слышал от них нытья, которое «в моде» у некоторых сегодняшних молодых. Сильнее они были что ли? Может, и сильнее. Ведь за их плечами – война.
К воронежскому поезду Юрий Григорьевич, как он и надеялся, успел. Вагон оказался полупустым. В его купе был только единственный попутчик, да и тот выходил на первой же остановке. Разговор с ним не получался – в основном, по вине Юрия Григорьевича: он всё еще оставался в своих раздумьях.
Оставшись один, Юрий Григорьевич прилёг на полку. Он знал, что уснуть ему не удастся, но всё же попытался это сделать. По давней привычке заставлял себя не останавливаться на какой-то мысли, сразу же переходить к другой, потом к третьей, четвёртой… Но сон не шёл.
Почувствовав боль в груди, Юрий Григорьевич подумал: «Что-то неладно у меня с сердцем стало… Надо на днях в поликлинику сходить, давно я у врачей не был…»
Отвлекая себя от этой боли, он стал прислушиваться к стуку вагонных колёс. Когда поезд, затормозив на полустанке, начинал ускорять свой бег, они, колёса, как послышалось Юрию Григорьевичу, отстукивали: «Жи-ить долго, жи-ить долго, жи-ить долго…». Когда же скорость была полностью набрана, то в их стуке слышалось чуть-чуть иное: «Долго жить, долго жить, долго жить…»
«Почему одни люди живут долго, а другие уходят рано, не успев нарадоваться и настрадаться? – задумался Юрий Григорьевич.
И неожиданно понял: «Мама жила долго, радовалась и страдала за своего мужа, моего отца, который умер, едва выйдя на пенсию… Брат Борис жил за девочку Настю с красивой светло-русой косой… А я живу за свою сестрёнку, оставшуюся вместе с Настей в том кровавом погребе…»
А сердце всё болело и болело…
К утру он стал забываться. Ему привиделся тот самый погреб. Там собрались все: и он сам, и его маленькая сестрёнка, и брат, и мама, и отец, и тётя Поля. Было страшно. Мама испуганно просила: «Боря, приглядывай за Юркой!». Отец без конца повторял: «Я твой папа… я твой папа…». Тётя Поля обнимала его и рыдала: «Сыночек мой, сыночек!». Брат громко кричал: «Коса, коса!». А сестрёнка, лица которой он почему-то не видел, звонко просила: «Долго жить! Долго жить! Долго жить!».
Внезапно он отчётливо ощутил запах бензина и стал задыхаться. Ему захотелось открыть – то ли дверцу погреба, то ли окошко вагона. Он попытался подняться, но увидел большой огненный шар, катящийся прямо к ним всем. Его охватил ещё больший испуг, и он инстинктивно прикрыл своим телом сестрёнку. Тут же почувствовал, что их прикрыли – все вместе – и мама, и брат, и тётя Поля. Он уже не мог вздохнуть. Хотел, но не мог. Огненный шар обрушился на них со всей своей обжигающей силой. Юрий Григорьевич понял, что шар поглотил навсегда – и его самого, и родных ему людей.
В последние секунды перед этим «навсегда» в окончательно затухающем сознании Юрия Григорьевича вдруг промелькнуло: «Есть только миг между прошлым и будущим…»
А вагонные колёса всё продолжали отстукивать: «Долго жить, долго жить, долго жить…»
Поезд приближался к Воронежу.
Рассказы
Проклятие
Когда немцы вошли в Берёзовку, никто в деревне не удивился, что Тимофей Еремеев тут же засеменил в их только что созданную комендатуру. Человек он был с червоточинкой, всегда и всем недовольный, нелюдимый, поэтому берёзовцы решили, что он вызовется быть старостой. Для полицая он староват, а для старосты – в самый раз.
Что за разговор был у Тимофея с немцами, никому неведомо. Но дошли до берёзовцев слухи, что он донёс на своего соседа, Степана Ковалёва: тот, мол, связан с партизанами. Немцы над этим доносом только посмеялись и самого Тимофея всерьёз не приняли: о партизанах в этих краях не было слышно, да и негде им было прятаться – на многие-многие вёрсты вокруг – равнина да голые балки, а более-менее приметных лесов, в которых можно было бы укрыться от незваных пришельцев, – ни одного. Однако обыск в избе Степана немцы провели – так, на всякий случай. Перевернули всё вверх дном, даже Серафиму, больную мать Степана, с постели подняли – искали что-то под матрасом. Понятное дело, ничего не нашли.
Тимофей давно затаил обиду на Степана. По какой причине – он и сам себе не смог бы объяснить. Были они одногодками. Да и судьбы их сложились очень похоже. Учились в одном классе, женились в один год, сыновья их, степанов Колька и тимофеев Федька, тоже были практически ровесниками: первый был всего на год постарше второго. Жён своих Степан и Тимофей потеряли в один день: колхозный грузовик возвращался с поля и попал в страшную аварию. Пострадавших оказалось много, но погибли только двое – Раиса и Клавдия, жёны Степана и Тимофея.
Но людьми Степан и Тимофей были разными. В отличие от Тимофея, Степан был человеком незлобивым и на выпады соседа старался не реагировать. Тимофей и раз, и другой передвигал межу на стыке их огородов – естественно, в свою пользу. Степан ему на это ни слова не говорил, только усмехался про себя. Правда, когда Тимофей сделал это в третий раз, Степан вызвал землемера, и тот восстановил справедливость, чем только распалил Тимофея.