Дело о легком убийстве

Госсенс заерзал в своем кресле.

– Позвольте мне ответить, лейтенант. Вы знаете, что мы выращиваем?

– Розоиды, – блеснул я эрудицией.

Госсенс поощрительно улыбнулся, но покачал головой.

– Мраморные розоиды, – уточнил он со значением. – Открыли их несколько лет назад совершенно случайно, как и многие великие открытия. Обычные розоиды растут внизу… – Госсенс замялся на мгновенье, потом снова улыбнулся. – Когда мы говорим «внизу», мы подразумеваем – на Бальдре.

Я кивнул. Бальдр – единственная пригодная для жизни планета в этой системе, довольно давно колонизированная людьми. Весь персонал базы естественным образом был набран оттуда.

– Розоиды действительно напоминают розы, цветы красивые, но ничего особенного, – продолжил Госсенс. – Вы ведь были в оранжерее, видели, наверное. Однако в условиях невесомости или квази-невесомости они проходят через удивительную стадию. Когда бутон достигает критического размера – около восьми сантиметров в диаметре – его лепестки покрываются мраморным узором. Невероятно красивое зрелище! У нас есть срезанные цветы, мы храним их в специальных вакуумных контейнерах, не желаете взглянуть?

– Возможно, позже, – буркнул я.

– Один цветок стоит около пятисот кредитов.

– Сколько?! – я поперхнулся.

– Да, лейтенант, именно так, – Госсенс покивал с таким важным видом, будто именно он сделал это «великое открытие» несколько лет назад. – И в цену заложена не только изумительная красота цветка, но и сложности в его выращивании. Сама среда обитания – это только один фактор. Второй – это длительность мраморной стадии. Когда цветок приобрел мраморный вид, у садовника есть всего около трех минут, чтобы срезать его. Срезанный цветок простоит от семи до десяти дней. Не срезанный вянет и опадает… За то время, пока в оранжерею нет доступа, полагаю, мы безвозвратно потеряли не меньше четырех-пяти цветков.

Я сглотнул. Надо расследовать это дело побыстрее. Не люблю, когда гибнет красота. Особенно по полтысячи за штуку. Но допускать этих садовников к месту преступления я пока не намерен. Среди них ведь практически наверняка есть убийца, мало ли какие следы он может там замести. То, что никаких особых следов я не обнаружил, ни о чем не говорит. Чтобы что-то найти, желательно знать, что ищешь. А я пока представления не имею, почему убили Шталлера…

– Четверо из вас вернутся к своим цветам, когда пятый покинет астероид в качестве обвиняемого, – непреклонно сказал я. – Поверьте, я сделаю все возможное, чтобы это случилось как можно раньше. Если вы заинтересованы в том же, потрудитесь отвечать на мои вопросы правдиво и полно. Давайте для начала определим время смерти, возможно вам удастся уточнить данные коронера. По каким часам вы живете?

Ответил Госсенс:

– По Перегуте. Это столица Бальдра. Сейчас у нас… – он поднес к глазам коммуникатор, но я остановил его нетерпеливым жестом.

– Справлюсь. – Я быстро настроил свой комм на время Перегуты. Так мне удобней.

Сутки на Бальдре были лишь немногим длиннее стандартных, и их делили на привычные двадцать четыре часа, хотя секунд в часе было чуть больше, чем на Земле. Хорошая в этом отношении планета, на иных людям приходилось привыкать к двенадцати-, тридцати шести- или сорока восьмичасовым суткам, чтобы понятие часа не становилось совсем уж абстрактным.

Произведя нехитрые вычисления, я выяснил, что Ник определил время смерти от двенадцати десяти до тринадцати сорока по времени станции.

– Когда вы в последний раз видели Шталлера живым?

– На ланче, – это снова Госсенс. – Ланч у нас в одиннадцать тридцать. Генрих пришел вовремя… он всегда все делает вовремя, но поел буквально на бегу – у него в синей оранжерее намечалось созревание.

– Синей? – переспросил я.

– Да, это та, в которой он был найден. В ней растут синие розоиды, а в другой – желтые, поэтому мы ее называем…

– Спасибо, я догадался, – проворчал я. – Значит, во сколько он ушел?

Госсенс развел руками.

– Мы специально не засекали, сами понимаете. Но, полагаю, выражу общее мнение, если скажу, что было не больше одиннадцати сорока.

Я кивнул.

– Кто обнаружил труп?

Тодоров прочистил горло.

– С вашего позволения, я, лейтенант.

– Во сколько?

– В тринадцать сорок шесть, – Тодоров скромно улыбнулся. – Вот тут уж я догадался сразу зафиксировать время.

– Молодец, – похвалил я. – Вы позвали всех?

– Конечно. Разве не надо было?

– Да нет, почему же. Надеюсь, вы ничего не трогали в дежурке?

– Ну что вы, лейтенант, мы же не дети, – Тодоров надул губы. – Убедившись, что Генрих действительно мертв… это было несложно, мы все вместе вышли из оранжереи и вызвали полицию.

– Больше туда никто не входил?

– Нет, потому что…

– Да, да, госпожа Ласкариду, потому что я отдал это идиотское распоряжение. Я рад, что вы его выполнили.

Я снова обернулся к Тодорову.

– Как вы обнаружили тело?

Тодоров начал было вопросительно вскидывать брови, но, не успели они пройти половину дистанции, суть вопроса до него дошла.

– А! Я понял. В половину второго или чуть раньше я позвонил Генриху, но он не ответил. Это не показалось мне особо подозрительным, мало ли… он мог как раз срезать цветок, например. Но когда он не ответил и на повторный вызов минут через десять, я решил навестить его в оранжерее. Нет, мне тогда в голову не приходило, что могло случиться такое. Скорее, я полагал, что Генрих, возможно, заснул, хотя раньше с ним такого не случалось. Я зашел в оранжерею и… – Тодоров красивым жестом развел руки в сторону.

Я подпер подбородок кулаком и задумался. Все это вполне могло быть правдой. А могло и не быть.

– Вы понимаете, что алиби у вас таким образом нет? – спросил я.

– Увы, лейтенант, – Тодоров снова развел руками.

– А что насчет остальных? – я обвел глазами гостиную. – Прошу вас, предоставьте мне прочное алиби, я заберу господина Тодорова и оставлю вас с вашими мраморными розоидами. Скажите, чем вы были заняты после ланча и до времени обнаружения тела? Начнем с вас, пожалуй, – я выразительно посмотрел на парочку садовников, держащихся несколько отстраненно. Звали их Шимон Лешчак и Корнелиус Мэйнард, и после знакомства они пока не проронили ни слова.

Как опытный массовик-затейник я решил вовлечь их в нашу дружную компанию.

Лешчак, тщедушный плюгавый тип с нервными руками, повел плечами.

– Я был на ланче тоже, так. Ушел через несколько минут после Генриха, у меня сегодня смена в желтой оранжерее. Потом я не покидал ее до того самого момента, как Пламен рассказал всем о трагедии. Так.

– К вам в оранжерею заходил кто-нибудь?

– Так, – Лешчак кивнул. – Кори заходил минут в двадцать первого. Мы поговорили немного.

– Немного – это сколько? – спросил я.

– Точно не скажу, но, думаю, минут пятнадцать, так? – он вопросительно глянул на Мэйнарда. Дождался утвердительного кивка и закончил. Потом Кори ушел, и я был один.

– То есть, полноценного алиби у вас тоже нет?

– Меня это тоже огорчает, как и вас, пан лейтенант.

Меня он почему-то раздражал даже сильнее, чем Тодоров. Хорошо, что у него нет алиби. Я обратил свой взор на Мэйнарда. Был он, несомненно, самым молодым из всего честного общества садовников астероида – едва за двадцать. Впрочем, что касается внешности, молодость, пожалуй, была единственным его достоинством. Вялый подбородок, робкий взгляд, покатые плечи, волосы не то, чтобы грязные, но какие-то тусклые, неопрятные. Из подобных типов неплохие маньяки получаются.

В дверь моего сознания деликатно постучалась критичность мышления и с легкой укоризной предположила, что, возможно, я не вполне объективен к окружающим по причине плохого настроения и самочувствия.

– Вы, Мэйнард?.. – резко бросил я, не собираясь распахивать свое сознание перед чем бы то ни было. Критичность мышления пожала плечами и тихо удалилась.

– К ланчу я пришел позже всех – отсыпался после дежурства, – начал он. – К слову, Генриха уже не было. И уходил я позже всех, ближе к половине первого. Может быть, Шимон прав, минут двадцать первого, не смотрел на время. Я заглянул к нему в оранжерею, а потом пошел к себе и снова прилег отдохнуть. Заснул, судя по всему, почти сразу же… Вызов Пламена меня разбудил.

– Спали вы, разумеется, в одиночестве?

– Разумеется, – дряблую не по годам кожу залил неровный румянец.

Я вздохнул.

– Хоть вы меня порадуете алиби, госпожа Ласкариду?

– Тоже неполным, господин лейтенант, – Димитра кривовато усмехнулась. – Начиная с часа дня мы с Люком играли в настольный теннис.

– Что?! – я вытаращил глаза.

Тодоров вмешался в разговор, раскатисто рассмеявшись. Голова при этом довольно картинно откинулась назад. По-моему, он сильно страдает от отсутствия зеркал во всех помещениях, где ему доводится находиться.

– Да, лейтенант, у нас есть стол в спортзале. Вообще, занятия спортом для нас не досуг, а необходимость. При такой силе тяжести мышцы быстро атрофируются, если их регулярно не нагружать, – набрав полную грудь воздуха, он небрежно продемонстрировал, что уж его-то мышцы не атрофировались. – Тренажеры – само собой, но это не так весело. Настольный теннис… О, если вы никогда не играли в настольный теннис на астероиде, вы очень много потеряли. Конечно, некоторые привнесенные правила могут показаться вам вычурными, но…

– Пламен, друг мой, – я скрипнул зубами, – посвятите меня в тонкости игры позже, хорошо? Госпожа Ласкариду, начали вы в час, я понял, а закончили?

– Мы не закончили, вызов Пламена прервал игру в самом разгаре. Так что после часа у меня все о’кей, но до того, – она немного виновато повела плечами, – я была одна в своей комнате, читала книгу.

Госсенс сложил руки на намечающемся животе.

– У меня схожая ситуация, я тоже между ланчом и часом дня был предоставлен самому себе в своей комнате.

– Вы всегда дежурите по одному? – спросил я.

– Да, лейтенант, – ответил Тодоров. – Мы дежурим сутки через двое, сменяясь в восемь утра. Это не так обременительно, как может показаться, ибо нам вовсе не требуется находиться в оранжерее безвылазно. Кроме обычной возни с кустами каждый час необходимо сделать замеры… мы измеряем самые крупные бутоны, записываем из размер и координаты, но если ни один не приближается к критическому параметру, следующий час мы вполне можем провести по собственному усмотрению. Мы с Генрихом и Люком делим… делили синюю оранжерею, Димитра, Шимон и Кори – желтую.

– Спасибо за подробный рассказ, Пламен. Нет, я не иронизирую, за эти подробности я на самом деле благодарен. Теперь давайте, расскажите, что и вы после ланча затворничали в своей комнате. Потому что в теннис вам играть было не с кем.

Тодоров коротко хохотнул.

– У меня дела обстоят еще хуже. Я вообще не был на ланче – немного увлекся в спортзале, жалко было прерывать тренировку. Как начал в десять утра, так и потел почти до половины второго. И уже после этого в первый раз позвонил Генриху. Потом захватил пару бутербродов на кухне и ушел к себе в комнату.

– Я видел Пламена в спортзале, когда шел с ланча в свою комнату, – вставил Госсенс. – Дверь с узкой стороны зала была открыта. Мы перекинулись парой слов.

– Действительно! – просиял Тодоров. – Ты спросил, не научился ли я питаться силовыми упражнениями, а я…

– Сколько тогда было времени? – прервал я поток исключительно ценной информации.

Госсенс изобразил на лице сосредоточенность.

– Двенадцать, начало первого?

– Если это вопрос, и адресован он мне, едва ли я могу помочь вам с ответом, – раздраженно сказал я. – Вы не уточните, Пламен?

Тот покачал головой с сокрушенным видом.

– Могу только согласиться с Люком. По моим ощущениям было начало первого.

– Как долго длился ваш разговор?

Тодоров сделал виноватое лицо.

– Да он и не длился особо, лейтенант. Две, может три минуты.

– Хорошо, – я вздохнул. – Сквозь открытую дверь вы не видели кого-либо, входящего в синюю оранжерею?

Вина на лице Тодорова усугубилась.

– Не видел. Но это ничего не значит, я не ставил себе цели наблюдать за коридором, кроме того часто находился к двери спиной. Я даже не видел Генриха, когда он входил и выходил.

Разложив все эти неутешительные для расследования данные у себя в голове, я коротко расспросил садовников о нехитрой планировке станции. После чего там же в голове повесил этот план на видное место. Не знаю, пригодится ли он, но я привык во всем быть методичным.