Воздушные разведчики

Хотя Николай Солдаткин служил в полку немного, с лета 1942 года, все успели полюбить стройного, черноволосого летчика, в котором удачно сочетались бесстрашие и скромность, горячность в споре и хладнокровие в боевом вылете, требовательность и чуткость к подчиненным. Веселый парень, спортсмен, верный друг и товарищ – таким знали его в полку. Больше других, пожалуй, переживал за его судьбу начальник штаба майор В. Л. Дробышев. Солдаткин был его любимцем – Николай всегда доставлял из полета ценные разведданные. Василию Лаврентьевичу пришлось самому подписать и донесение в штаб о невозвращении экипажа, и похоронку родителям Солдаткина.

Прошло две недели. Подполковника II. И. Лаухина срочно вызвал командующий воздушной армией генерал М. М. Громов. Командир полка по дороге в штаб не особенно ломал голову над причинами вызова: дадут задание на разведку особо важного объекта. Когда же Лаухин переступил порог кабинета командующего, тот радостно воскликнул:

– Жив Солдаткин, жив! Вот, читай! – И протянул Лаухину телеграмму командира партизанского отряда, действовавшего в Белоруссии.

Лаухин прочитал: «Летчик Николай Солдаткин находится в санчасти отряда. Высылайте самолет для эвакуации раненого». Сообщались координаты отряда.

– Сегодня ночью, – продолжал генерал, – высылайте в отряд У-2 и доставьте Солдаткина во фронтовой госпиталь.

Подполковник Лаухин возвратился в часть и отдал распоряжение подготовить У-2 к вылету. На рассвете следующего дня Солдаткина привезли на аэродром и тут же отправили в госпиталь. Во второй половине дня Лаухин приехал туда. Дежурный врач проводил его в палату, где лежал Солдаткин, предупредил, чтобы долго не задерживался. Лаухин подошел к койке младшего лейтенанта, поздоровался, спросил:

– Как чувствуешь себя, Николай?

– Терпимо. Партизанские врачи подлечили. Голова, правда, болит. И нога беспокоит, обморозил ее. Впрочем, пустяки. Главное – я дома. А то было…

– Потом, потом расскажешь. Выздоравливай. Солдаткин посмотрел на планшет командира, попросил:

– Разверните, пожалуйста, карту. Вот здесь, – указал он место, – над Дриссой, нас сбили. Выяснить бы, что там. В таком малом городке – и такое сильное зенитное прикрытие.

– Обязательно выясним.

В палату вошла медсестра, попросила закончить беседу.

… Экипаж младшего лейтенанта Солдаткина без особых осложнений выполнил первую часть задания. До аэродрома «кондоровцев» дошли спокойно – зенитчики противника почти не тревожили. Так же произошло и в районе цели. Летчик взял курс на свою «точку». Задолго до линии фронта экипаж пролетал над в общем-то ничем не примечательным пунктом, который и на карте был едва обозначен. Именно из этого населенного пункта противник открыл ураганный зенитный огонь. Видимо, там находилось что-то важное, коль гитлеровцы защищали этот городишко такими мощными средствами ПВО. (Впоследствии воздушные разведчики установили, что в районе Дриссы находились большие склады боеприпасов.) Осколки угодили в правый мотор «пешки», пробили бензобак. Самолет загорелся. Высота была чуть больше 5000 метров. Солдаткин попытался скольжением сбить пламя, но это не удалось – снаряд слишком сильно разворотил бензобак. Солдаткин дал команду членам экипажа:

– Покинуть самолет!

Сам успел передать на командный пункт короткую радиограмму о случившемся. У Солдаткина загорелся комбинезон, и он, открыв верхний аварийный люк, тоже выбросился с парашютом. Когда выбирался из люка, потерял унту. Подождал, пока объятая пламенем «пешка» отойдет подальше, и дернул вытяжное кольцо. Но парашют полностью не открылся. Солдаткин быстро падал. Ледяной воздух обжигал лицо и руки. «Ну, все, Коля, отлетался», – подумал Николай, глядя на неотвратимо приближавшуюся землю. Любой на его месте отсчитывал бы последние секунды жизни – после падения с полураскрытым парашютом с высоты 3000 метров (при скольжении Солдаткин снизился до этой высоты) немыслимо ждать иного исхода.

Но случилось чудо – Солдаткин угодил на склон глубокого оврага. Удар был сильным, но не смертельным – снежная подушка смягчила его. Летчик потерял сознание. Очнувшись, он почувствовал нестерпимую боль во всем теле. Превозмогая ее, выбрался из оврага, осмотрелся. Невдалеке чернел хвойный лес, к которому прижалась бревенчатая изба. Солдаткин сбросил и другую унту, в одних чулках направился по хрустящему снегу к избе. У калитки стояла девочка. Она с любопытством вглядывалась в человека, шагавшего с таким трудом.

– Немцы здесь есть? – спросил ее летчик. Девочка молча метнулась в избу. Из нее вышли два парня в полушубках и валенках с автоматами на груди.

– Ты кто такой? – спросил один из них.

– Советский летчик, – ответил Солдаткин.

– Мы видели, как ты падал, – сказал другой. – Думали, убитый, коль без парашюта летишь. В рубашке родился, летчик.

Солдаткин понял: это партизаны. Они ввели его в избу, напоили чаем. Затем обули в валенки, одели в полушубок и на самодельных носилках отнесли в лес, где в добротной землянке располагалась санчасть отряда. Врач смазал ему гусиным жиром лицо и ноги, перевязал рану на голове. Проверил пульс, измерил давление, подытожил:

– Все могло быть гораздо хуже. Будешь жить!

На другой день в землянку зашел командир партизанского отряда, сел рядом на табуретке, расспросил Солдаткина о том, откуда он родом, где служил, поинтересовался самочувствием. Потом сказал:

– Не повезло твоим товарищам – к фашистам попали. А ты, Николай, пожалуй, отлетался. Но мы вылечим тебя. Вместе с нами будешь воевать?

Солдаткин покачал забинтованной головой: – Рожденный летать ползать не умеет.

– Мы тут не ползаем, а фашистов бьем!

– Да вы не обижайтесь, – улыбнулся Солдаткин. – Сами рассудите: кого быстрее подготовить – летчика или партизана? Разве государству выгодно, чтобы я, воздушный разведчик, партизанил? Прошу вас отправить меня на Большую землю, в мой родной полк. Там я больше пользы принесу.

– Ладно, что-нибудь придумаем.

Вскоре Солдаткина переправили на Большую землю. Три месяца он лечился в госпитале…

На Калининском фронте в это время сложилась сравнительно спокойная обстановка. Однако наземные и воздушные разведчики трудились напряженно. Никак не удавалось им выяснить, куда девалась танковая дивизия «Великая Германия». Словно в воду канула. Это обеспокоило командование фронта. Начальник штаба фронта генерал М. В. Захаров вызвал начальника разведки полковника М. А. Алексанкина, приказал;

– Поднимите всю разведку, но дивизию «Великая Германия» найдите. Суть в том, что Гитлер бросает ее обычно на решающие участки. Значит, мы должны знать, где она.

В выполнение задачи включились войсковые разведчики, партизаны. Не остались в стороне и экипажи 11-го полка. Особенно внимательно следили летчики и штурманы за передвижениями вражеских войск на коммуникациях.

17 января 1943 года в 14 часов 27 минут экипаж старшего лейтенанта Владимира Свирчевского установил, что от Белого на Холм Жирковский движется колонна из 400 автомашин. При повторном вылете в 16.00 экипаж зафиксировал колонну в 240 автомашин с артиллерией, которая двигалась из Холм Жирковского на Костенки. Ее прикрывали истребители.

На другой день экипаж того же Свирчевского сфотографировал станцию Колодня, что в 8 километрах восточнее Смоленска. После проявления фотопленку дешифрировали и определили, что на станции идет погрузка на платформы танков, автомашин, артиллерии. Что это, дивизия «Великая Германия»? Или какая-то другая?

Фронтовые разведчики добыли «языка». Это был солдат 110-й немецкой пехотной дивизии. Он показал, что дивизия сменила в районе реки Л учеса «Великую Германию».

Первая часть задачи была решена. Со второй справились фронтовые радиоразведчики. Они отлично изучили почерк радистов из «Великой Германии». Дивизию обнаружили на Юго-Западном фронте в районе Ворошиловграда. Через неделю стало известно, что на ворошиловградском направлении захвачен пленный из танковой дивизии «Великая Германия». Удалось установить, что его соединение переброшено туда с ржевского плацдарма по железной дороге.

Так совместными усилиями всех видов разведки в короткое время была решена сложная задача.

Командование Калининского фронта особенно интересовалось смоленским направлением. Для этого были веские причины. Во-первых, в Смоленске располагались крупные склады и базы снабжения группы армий «Центр» и распределительная станция этой группы. Во-вторых, в районе Смоленска находился крупный аэродром противника и железнодорожный узел. В-третьих, западнее Смоленска располагался штаб группы армий «Центр».

Однажды поздним вечером в полк позвонили из штаба фронта, спросили:

– Нельзя ли произвести ночной вылет на разведку железнодорожного узла Смоленска, по которому в сумерках бомбардировщики нанесли мощный удар? Дело в том, что имелись сведения о возможном прибытии воинских эшелонов в Смоленск.

Проще всего было ответить: «Нельзя!» Ведь в то время в полку не было ФОТАБов – бомб подсвета для ночного фотографирования. Не оказалось и прожекторов для освещения взлетной полосы при посадке самолетов. К тому же летчикам еще не приходилось совершать посадку на Пе-2 в темное время суток.

Все же начальник штаба майор В. Л. Дробышев вызвал на КП один из лучших экипажей – старшего лейтенанта Владимира Свирчевского, чтобы посоветоваться.

– Приземлиться-то можно, – ответил летчик, подумав. – Нужно осветительными ракетами в это время с земли стрелять. А вот над целью… Говорите, пожары начались на железнодорожном узле? Фотографирование не получится, а разведку произвести можно.

Дробышев созвонился со штабом армии. Старший лейтенант Свирчевский тем временем приказал механику тщательно проверить самолетные фары, которыми до сего времени никто не пользовался. Из штаба армии дали добро на вылет.

– Отлично! – Свирчевский приказал штурману лейтенанту Захожему: – Рассчитай маршрут так, чтобы мы пришли к объекту без малейшего отклонения.

Вскоре после взлета Свирчевский выключил аэронавигационные огни, а штурман лишь изредка на короткое время включал переносную лампочку, чтобы определить местонахождение самолета. Пилотировать «пешку» пришлось в кромешной темноте, исключительно по приборам. Твердых навыков у Владимира еще не было, и ему пришлось нелегко. Неожиданно показалось, что самолет завалился в левый крен. Свирчевскому хотелось штурвалом и правой педалью управления рулем поворота создать правый крен. Но приборы показывали, что самолет идет точно в горизонтальном полете. И Владимир большим усилием воли подавлял в себе желание повернуть штурвал вправо. Сказал штурману об этом, а тот ответил:

– Скажи спасибо, что фашисты не стреляют в нас, не то вообще небо с овчинку показалось бы.

– Что да, то да. Пришлось бы бросать самолет ив крена в крен, где-то, глядишь, и не угадал бы.

Разговор со штурманом отвлек Свирчевского от навязчивого желания вывести машину из казавшегося левого крена. Потом он увидел впереди светлое пятно. С каждой минутой оно увеличивалось.

– Это Смоленск? – спросил у штурмана.

– Да, пожар на железнодорожном узле.

– Здорово поработали бомберы! – восхитился Свирчевский. – В сумерках бомбили, а все еще полыхает. Будь внимательнее, может, заметишь что-либо на подходе к станции.

Иллюзии исчезли, и Владимир увереннее пилотировал самолет, время от времени бросал взгляд на темную, без единого огонька землю. При подходе к Смоленску в отсветах бушевавшего пожара стали видны крупные сооружения.

– На подходе к станции два эшелона, – доложил штурман.

– Как определил?

– По огням паровозов. Тяжелые, видать, эшелоны. По два паровоза у каждого. Значит, технику везут, возможно танки.

– Смотри, что там на станции.

– Делается несусветное. Там эшелон с горючим, видимо, был – пожар полосой вытянулся. Но разгрузка танков с других эшелонов продолжается.

Зенитчики открыли по одиночному Пе-2 недружный и неприцельный огонь – видно, гитлеровцы еще не пришли в себя после бомбового удара. Когда станция осталась позади, Свирчевский взял курс на свой аэродром. На обратном пути пилотировать самолет было легче. Тем более что вспыхнувшая над линией фронта артиллерийская перестрелка помогла экипажу точнее сориентироваться. Вскоре Свирчевский увидел, как у Колпачков вспыхивали над землей осветительные ракеты. Владимир вывел машину на посадочный курс, включил фары. По мере приближения к земле стал различать границы посадочной полосы. Осторожно подвел «пешку» к полосе, мягко приземлил ее.

Таким оказался первый в истории полка ночной вылет на боевое задание. Экипаж старшего лейтенанта Свирчевского выполнил его успешно. Этому событию посвятили номер стенной газеты. Экипаж выступил перед летным составом полка. Летчик и штурман поделились впечатлениями, рассказали о возможностях ведения воздушной разведки ночью. Все пришли к выводу: для надежного выполнения задания нужны осветительные бомбы, которые позволили бы вести не только визуальную разведку, но и фотографирование наземных объектов. Майор Дробышев направил в штаб воздушной армии рапорт о необходимости снабжения полка САБами и ФОТАБами.[1] В последующем эти бомбы начали поступать в разведывательные и бомбардировочные полки, сослужили добрую службу.

К концу января 1943 года в полку сложилась трудная обстановка – осталось не более десяти боеспособных экипажей. Это объяснялось прежде всего тем, что экипажи имели недостаточный опыт. Кроме того, воздушные разведчики выполняли задания без прикрытия истребителей в условиях сильного противодействия средств ПВО противника.

Наступил февраль. В полк прибыло значительное пополнение боевых экипажей. В их числе оказались летчики старшие сержанты Сергей Мосиенко, Тимофей Саевич, Василий Пушкарев, Михаил Глебов, Николай Артемюк, Иван Дегтярь. Это были хорошо подготовленные воздушные разведчики. Командиры экипажей окончили Энгельсскую школу летчиков, затем прошли специальную подготовку в запасном полку, изучили тактику воздушной разведки, сильные и слабые стороны вражеских истребителей, других средств противовоздушной обороны.

Пополнение распределили по эскадрильям, ознакомили с наземной и воздушной обстановкой. С молодыми экипажами систематически проводили занятия такие опытные разведчики, как капитаны Алексей Леонов, Степан Володин, старший лейтенант Свирчевский, у которых на счету было уже почти по 100 боевых вылетов.

Экипажи старших сержантов Михаила Глебова и Николая Артемюка зачислили в эскадрилью майора Г. А. Мартьянова – не захотел подполковник Н. И. Лаухин разлучать друзей. Они сдружились еще в училище, помогали один другому в учебе. Михаил Глебов родился и вырос в селе Тополевка Владимирской области. Николай Артемюк, высокий, стройный, красивый блондин, родился в Сталинграде. Друзья нередко «атаковали» командира эскадрильи:

– Почему наши экипажи не посылают на разведку?

– Одни «старики» ходят, а мы в Ермаках загораем! Майор Мартьянов успокаивал их:

– Не торопитесь, ребята, хватит лиха и на вашу долю. До Берлина еще далеко. Учитесь пока, чтобы нас больше живых до Победы дошло.

Однажды при таком разговоре присутствовал майор С. П. Висягин. По лицам молодых летчиков, штурманов и стрелков-радистов он определил, что слова Мартьянова не возымели действия.

– Командир эскадрильи прав, – сказал им замполит. – Если бы это были обычные полеты, кто бы спорил, летайте на здоровье. А сейчас… война, самая жестокая из всех войн. И наша задача – разгромить фашистскую Германию. Если в начале войны важно было выстоять, то сейчас уже для нас не безразлично, какой ценой мы достигнем Победы. Именно потому ваши командиры так скрупулезно подсчитывают, какими силами выполнить ту или иную задачу.

Старший сержант Артемюк не сдержался:

– Вот-вот, товарищ майор, командиры арифметикой занимаются, а мы до Берлина в запасных экипажах останемся.

– Не останетесь. Подучитесь немного и начнете летать наравне со всеми экипажами.

Рассказал Висягин молодежи и о том, какие трудные бои шли на всех фронтах, в том числе и на Калининском, о тех потерях, которые несут авиационные полки, особенно разведывательные.

– И в обычных учебных полетах тоже, случается, гибнут люди, – продолжал политработник. – Слышали, наверное, что произошло с майором Маршалковичем? Опытный летчик был. Так что прав комэск: учитесь воевать так, чтобы до Берлина нас дошло как можно больше.

Пока же на боевые задания действительно летали самые закаленные и опытные экипажи. Слишком уж сложные были эти задания.

В разведотдел штаба Калининского фронта начали поступать донесения из общевойсковых армий, в которых сообщалось, что противник, с одной стороны, вроде бы укрепляет оборону на ржевском плацдарме: устанавливает дополнительные проволочные заграждения, минирует подступы к переднему краю. С другой же стороны, производит перегруппировку войск. Воздушные разведчики отмечали передвижение гужевого транспорта по дорогам от ржевского плацдарма в южном направлении. В районе Оленино раздавались взрывы большой силы. По данным радиоразведки, отдельные радиостанции тыловых частей врага переместились на юг. Местные жители, перешедшие линию фронта, рассказывали о том, что оккупанты отобрали скот и угнали его в тыл. Пленные и перебежчики показывали, что среди солдат и офицеров ходят слухи об отводе немецких войск с ржевского плацдарма.

Офицеры разведотдела штаба фронта внимательно изучили и проанализировали эти данные, составили доклад-справку о подготовке 9-й армии противника к отходу на новый рубеж обороны. Они сделали выводы, что враг с целью сокращения линии фронта подготавливает войска к отходу на новый рубеж обороны, куда уже эвакуированы тыловые учреждения. Самого же отхода главных сил гитлеровцев следует ожидать в период с 28 февраля по 3 марта.

Начальник штаба фронта генерал М. В. Захаров 22 февраля подписал доклад-справку и приказал немедленно передать ее в Ставку Верховного Главнокомандования, соседним фронтам и штабам армий Калининского фронта. Войска получили приказ создавать отряды преследования, активизировать все виды и средства разведки. Важно было своевременно определить начало отхода противника.

Оставался без ответа еще один вопрос: на какой рубеж генерал Модель решил отвести войска с ржевского плацдарма?

Генерал М. В. Захаров хорошо знал силы и возможности фронтовой разведки и четко представлял, что наиболее точный ответ на этот вопрос может дать лишь авиация. Он уже изучил личный состав 11-го полка и приказал подполковнику Н. И. Лаухину выслать на поиски нового рубежа обороны фашистов экипаж старшего лейтенанта Владимира Свирчевского.

2 марта В. Свирчевский, лейтенант В. Захожий и старший сержант И. Свистунов вылетели на разведку. Штурман и стрелок-радист внимательно наблюдали за землей и воздухом. Когда экипаж пролетал над Ярцевом и Дорогобужем, Захожий доложил командиру экипажа:

– Наблюдаю большое число людей на рубеже обороны.

Свирчевский развернул машину, снизился до высоты, с которой ясно было видно людей с лопатами и кирками. В основном это были женщины, подростки, старики.

– Похоже, гитлеровцы согнали местных жителей, – сказал Захожий.

– Наблюдай и наноси линию обороны на карту, – приказал Свирчевский.

Экипаж пролетел над Ельней, Спас-Деменском и всюду визуальным наблюдением отмечал земляные работы. На обратном маршруте Захожий заметил, что враг начал отводить войска в южном направлении, на новые рубежи. По возвращении на аэродром Колпачки Свирчевский доложил командиру полка о результатах разведки. Штабные работники перенесли с полетной карты Захожего все пометки на свою карту, прочертили синюю линию через населенные пункты, где отмечались оборонительные работы. Подполковник Лаухин приказал Свирчевскому и Захожему немедленно ехать в штаб фронта. Генерал Захаров принял их, как только они появились.

– Рассказывайте, где летали, что видели, – попросил он летчика и штурмана.

Свирчевский и Захожий развернули карту и подробно доложили обо всем увиденном.

– Спасибо за данные. Вы даже не представляете их цены. Теперь мы точно знаем новый рубеж обороны.

– Меня вот что смущает, товарищ генерал, – поделился сомнениями Свирчевский. – Уж очень открыто оборудует враг эти рубежи. Не ложные ли они?

– Рассуждаете верно, – улыбнулся генерал. – Поначалу я думал об этом так же. Но данные наших разведок развеяли сомнения. Ваша задача сейчас – сфотографировать этот рубеж и следить за его развитием.

Экипаж Свирчевского неоднократно вылетал на фотографирование этого рубежа, заснял траншеи и ходы сообщения, отсечные позиции и огневые позиции артиллерии.

В это время фашистские войска отходили на юг. За ними буквально по пятам шли советские отряды преследования. Они обгоняли колонны врага, выходили на дороги и наносили по врагу встречные удары. Впоследствии командир 6-й немецкой дивизии генерал Гроссман жаловался, что 7 марта 1943 года его дивизии пришлось отражать 7 атак советских войск, поддерживаемых артиллерией и авиацией. В результате дивизия не имела возможности задержаться ни на одном промежуточном рубеже. Положение немецких войск усугублялось тем, что партизаны также нападали на отступавшие части, нарушали связь.

Экипажи воздушных разведчиков при выполнении заданий отмечали сплошные пожары до рубежа Духовщина, Дорогобуж, Спас-Деменск.

На основе новых данных разведотдел штаба фронта подготовил очередную справку, в которой сделал выводы о том, что противник отводит войска 9-й и 4-й армий на оборонительный рубеж Духовщина, Ярцево, Дорогобуж, Спас-Деменск. Для обороны этого рубежа потребуется до 20 дивизий. Освободившиеся 14 дивизий будут использованы в качестве стратегического резерва.

Этот резерв был чрезвычайно нужен гитлеровцам. 34 их дивизии оборонялись на огромной дуге Белый, Оленино, Ржев, Гжатск, Спас-Деменск. В связи с тем что на южном стратегическом направлении после Сталинградской битвы в оборонительном фронте вражеской армии образовалась огромная брешь, ее надо было срочно латать. С этой целью фашистское командование и решило сократить линию фронта, где возможно, и высвободить необходимые резервы. После отвода двух армий с ржевского плацдарма на рубеж Ярцево, Духовщина, Ельня, Спас-Деменск линия фронта здесь сократилась почти вдвое. Это дало возможность врагу вывести в резерв 14 дивизий и перебросить их на южное направление.

На новый рубеж противник отошел к 22 марта 1943 года. Войска Калининского фронта выдвинулись к рубежу Рибшево, Сафоново, Милятино. Здесь они встретили организованное огневое сопротивление и вынуждены были приостановить наступление.

В этой обстановке штабу фронта крайне необходимы были новые данные о противнике. В 11-м ОРАП каждый день шли интенсивные полеты на разведку. Наиболее сложные задания по-прежнему поручали опытным летчикам и штурманам. Дождались своей очереди и молодые, необстрелянные экипажи. Правда, сначала подполковник Лаухин и майор Дробышев поручали им задания в районах с меньшей насыщенностью средствами ПВО, как правило, на визуальную разведку перевозок по шоссейным и железным дорогам. По мере приобретения опыта молодым экипажам стали поручать более сложные задания. В полку выработали такой порядок: каждый экипаж для ведения разведки закреплялся на определенном направлении. Это давало возможность лучше изучить местность, оборону врага, быстрее определить в ней изменения.

Так, экипаж старшего сержанта Михаила Глебова в мае закрепили за смоленским направлением. Этот район был особенно насыщен истребителями и зенитными средствами. Но экипаж на деле доказал, что сложные задачи ему по плечу.

Первым заданием на этом направлении было фотографирование аэродрома Шаталово, что южнее Смоленска. Самолет шел на высоте более 7000 метров. До цели дошли без происшествий. Штурман Анатолий Тимофеев выполнил фотографирование аэродрома, и экипаж взял курс на Колпачки. Пе-2 находился уже севернее города, когда стрелок-радист Евгений Кривенцов доложил: – Справа выше вражеские истребители! Глебов мгновенно оценил обстановку. Самое главное для воздушного разведчика – доставить добытые сведения о противнике на свою «точку». Значит, вступать в бой с истребителями фашистов нецелесообразно. Тем более что Пе-2 не был приспособлен для ведения воздушного боя. Впереди, немного ниже, Глебов увидел сплошную облачность. Тут же довернул «пешку» и, не мешкая, нырнул в облака – впервые в жизни: не успели командиры научить пилотированию самолета по приборам в облаках – помешала война. Тут-то Глебов и убедился в своей неподготовленности к такому полету. До этого момента он даже не предполагал, насколько сложно пилотировать Пе-2 по приборам вне видимости естественного горизонта.

«Пешка» вошла в облака на высоте примерно 6500 метров. Сначала Глебов пытался удержать самолет с постоянной вертикальной и горизонтальной скоростью, без кренов. Но вскоре почувствовал, что машина находится в непонятном положении. Скорость росла. Высота быстро уменьшалась. Стрелка компаса вертелась, словно волчок. Потоки воздуха вырвали правую боковую створку кабины.