Тьма в полдень

– Хозяюшку приглашал с нами поужинать – отказывается. Женщина деликатная и добрая, но любит поговорить. Не заговорила тут тебя?

– Никак нет, товарищ генерал-майор, – ответил Сергей, стоя едва не навытяжку.

Николаев в комическом отчаянье развел руками:

– Да, брат, ты у меня службист, как я погляжу, от рожденья службист! Первое наше знакомство помнишь? Ты ведь и тогда – и в каких обстоятельствах! – все меня «товарищем полковником» величал, помнишь? Ну ладно, ты вот что – ты сейчас всю эту амуницию снимай, – он покрутил в воздухе пальцем, – хоть за столом посидим без чинопочитания...

Он расстегнул и через голову стащил гимнастерку. Сергей, поколебавшись секунду, решился последовать его примеру. Николаев с довольным видом сел за стол, засучивая рукава сорочки.

– Ну-с, разгружай портфель, – скомандовал он. – Сколько же это мы не виделись, год? Ну да, почти год. Как местечко-то это называлось – Лягушовка, что ли?

– Я помню, Александр Семенович. Ведь вы там и...

– Совершенно точно, именно там они меня и подпалили. Так вот оно у нас и получается: то я валялся, а ты воевал, а потом, не успел выписаться, узнаю – ты уже там. Но у тебя сейчас действительно все в порядке, Сергей?

– Да честное слово, Александр Семенович!

– Ну отлично, отлично... Ключи на банках есть? Открывай ту и другую, посмотрим, чем нас союзники попотчуют. А хлеб давай сюда, я нарежу. Ну-с, так ты мне расскажи, как ноги-то унес... из той гениальной операции?

– Я ведь не сам, скорее меня унесли, – улыбнулся Сергей. – Я пришел в себя уже в госпитале, по эту сторону Донца.

– Слышал об этом. Молодец; значит, сумел показать себя настоящим командиром.

– Что вы, Александр Семенович... Где там было себя показывать! В той обстановке... я и бойцов своих не успел узнать...

– Не спорь, не спорь. Ты их узнать не успел, а они тебя успели. Плохого командира солдаты на руках из окружения выносить не станут. Я за тебя... рад. Сколько же вас выходило?

– К тому моменту, как меня ранило, от роты оставалось тридцать шесть человек. И еще накануне к нам присоединились чужие обозники, человек десять. Сколько потом осталось, я уже не смог выяснить, не видел никого из наших ребят.

– Ну ладно, – сказал Николаев, отстегивая прикрепленный к фляге стаканчик. – У тебя-то есть из чего пить? Чтобы хозяйку не беспокоить. Хотя вот что: полезай-ка снова в мой чемодан – найди там стопку где-то в углу, в правом, что ли. Это мне один механик водитель сделал, из пламегасителя с немецкого пулемета... Ну что, нашел?

Сергей поставил на стол небольшой расширяющийся кверху стаканчик из вороненой стали. Николаев щелкнул ногтем по краю, стаканчик зазвенел.

– Здорово? Там и риска внутри, норма, ровно сто грамм. Возьми его себе, Сергей. Хочешь? Нечего мне, брат, подарить тебе на память, возьми хоть это.

– Спасибо, я возьму, если разрешите.

– Бери, конечно. А сейчас подставляй... Вот так. Ну-с, твое здоровье...

Они выпили, закусили консервированной колбасой.

– Вы откуда сейчас, Александр Семенович? – спросил Сергей.

– Я откуда? – переспросил Николаев. – Да как тебе сказать. Из района формирования, скажем так. Меня ведь на корпус посадили. На еще не существующий.

– Ясно, – сказал Сергей, вертя в пальцах черную стопочку. – И много их, еще не существующих?

– Через год мы будем первой танковой державой мира, -сказал Николаев.

– Через год... Это надо было успеть сделать к сороковому.

– Что толку рыться в прошлом! К сороковому, к тридцать девятому... Этак дороешься черт знает до чего...

Сергей поднял голову, посмотрел на него и ничего не сказал. Николаев снова взялся за флягу.

– Почему не закусываешь? Ты, брат, ешь хорошенько, на голодный желудок не пьют. Послушай, ты, может, горячего хочешь? Можно подсыпаться к хозяйке, она мне о супе каком-то толковала...

– Нет-нет, что вы, Александр Семенович, – смущенно стал отказываться Сергей. – Колбаса что надо, а я без горячего вполне могу.

– Смотри, тебе виднее. Назначение получил уже?

– Еще нет. Вероятно, на Донской придется, сейчас почти всех туда шлют. Александр Семенович... вы правда уверены, что через, год у нас будет над немцами превосходство?

– Через год? Я говорил о другом. Через год у нас будет превосходство над любой сухопутной армией мира. А немцев мы уже превосходим, ты этого еще не понял?

Сергей, медленно жуя, пожал плечами.

– Не знаю... Что-то снизу этого пока не заметно, – сказал он.

– А ты присмотрись получше, – посоветовал Николаев. – И раз навсегда выкинь из головы эту чушь, что сверху, дескать, всегда виднее. Иногда виднее именно снизу. Понял?

– Не совсем...

– Ладно, выпьем. Не понимаешь сейчас – поймешь завтра. Своевременно или несколько позже.

– В чем же мы его превосходим, интересно? – сказал Сергей, переведя дыхание после обжигающей порции коньяка. – В мае на Юго-Западном у нас не хватало самолетов, танков, транспорта... Ну хорошо, сейчас вот «студебекеры» появились, может, хоть с транспортом теперь наладится. А в остальном... танки – вы сами говорите – пока в будущем, самолетов тоже что-то пока не особенно... К нам поступали раненые в июле, в августе – со Сталинградского, с Воронежского, – так то же самое рассказывают: летает, говорят, как хочет, долбает с утра до вечера – будь здоров. Бомбит так, что головы не подымешь... А с нашей стороны хоть бы один истребитель увидеть – одни кукурузники по ночам шмыгают, как мышенята. Наносят по врагу сокрушительные бомбовые удары!

– Ну, положим, – усмехнулся Николаев, – не следует впадать в крайность, дело обстоит не совсем так, как описывают твои раненые...

– Ладно, пусть они преувеличивают. Я знаю, как это после боя вспоминается. Но вы все-таки сказали, что мы его уже превосходим. В чем, Александр Семенович? В чем?

– В главном, брат. В решимости победить, вот в чем! А самолеты и все прочее – дело наживное. Сегодня их нет, завтра будут. Сегодня, наоборот, есть, а завтра – нет. Это, брат, весьма зыбкий фактор – техническое превосходство. Зыбкий, разумеется, когда речь идет о двух приблизительно равных потенциалах... Главное здесь совсем другое, и в этом главном мы немцев уже превосходим...

Сергей слушал, что говорил Николаев, и смотрел на его руки, лежащие перед ним на столе. Руки выглядели, пожалуй, еще страшнее, чем лицо. Впрочем, лицо генерала не казалось ему таким страшным теперь, когда он освоился с первым впечатлением. Красные пятна и рубцы, стянувшиеся на местах ожогов, покрывали нижнюю часть щек и подбородок; но в этом лице прежде всего обращала на себя внимание именно верхняя часть, глубоко запрятанные глаза и надвинутый на них объемистый лоб. А лоб почти не пострадал. «Бороду бы ему отпустить, – подумал Сергей, – такую партизанскую бородищу, и ничего не будет заметно». И носить перчатки тоже можно. Но вот так – на столе – эти сожженные руки производят страшное впечатление.

В том, что Николаев сейчас говорил, не было ни тени наигранного оптимизма. Фальшь в словах Сергей научился распознавать сразу и безошибочно. Он был искренен в своей непоколебимой вере, этот пожилой и, наверное, не такого уж крепкого здоровья человек, воевавший и в империалистическую, и в гражданскую, и с японцами, и с финнами, знающий о войне все, что о ней можно узнать на собственной шкуре. Как бы там ни было насчет воды и медных труб, а уж огонь-то он прошел. В самом прямом смысле слова. Вон они, следы! И этот человек воспринимает войну как-то совсем не так, как воспринимает ее он, младший лейтенант Дежнев. Может быть, с высоты генеральского звания все-таки виднее?

– Александр Семеныч, – сказал он, – вы можете все это говорить, потому что рассматриваете войну спокойно, как привычное дело. Ну а я не могу так! Вы к войне привыкали понемногу, приучались как-то, ну я не знаю, а нас в нее кинуло, как слепых кутят. И представляли мы ее себе раньше совсем по-другому, ничего похожего не оказалось...

– «Привычное дело», – усмехнувшись, повторил Николаев. – Я, брат, и сам не знаю, до какой степени можно назвать его привычным – для меня, скажем. Человек к этому привыкнуть по-настоящему не может. Привыкнуть, чтобы начать рассматривать ее спокойно, как ты говоришь. Человек – не может. Для этого нужно быть не совсем человеком, мне думается. Я смотрю не то чтобы спокойно, я смотрю трезво. И ты тоже рано или поздно к этому придешь, потому что иначе нельзя. Война признаёт только крайности: либо это предельная трезвость всех оценок, совершенный расчет, либо отсутствие каких бы то ни было расчетов, ставка на безумие. Это то, что у Гитлера и его генштабистов. Как ни странно, ставка на безумие иногда дает некоторые результаты. Впрочем, ненадолго. Ну, мы как – выпьем еще или не хочешь? Я тебя не спаиваю, решай сам.

– Да можно, по последней, – сказал Сергей. – За победу мы с вами забыли выпить.

Николаев поморщился, разливая коньяк.

– Не стоит, ты к этим штукам себя не приучай, это гусарские замашки весьма дурного тона. За победу, лейтенант, не пьют, за нее дерутся.

Сергей багрово покраснел. Они выпили молча, доели остатки консервированной колбасы.

– А победа от нас не уйдет, – сказал Николаев, словно продолжая вслух какую-то свою мысль. – Она уже у нас в кулаке. Года через два мы поставим им такой мат, что у них на сто лет вперед пропадет охота к дрангам куда бы то ни было...

Сергей перестал жевать.

– Два года? – недоверчиво переспросил он.

– Как минимум. Это при условии, что второй фронт откроется в будущем году. Суди сам: если мы начнем наступать весной сорок третьего, а раньше это практически невозможно, то только к весне сорок четвертого сможем очистить Украину и Белоруссию. Хорошо, если союзники к тому времени успеют выйти к Рейну с той стороны. Вот и смотри. Остается полгода на Польшу, Балканы и саму Германию. И то это прогноз весьма, я бы сказал, оптимистичный. В действительности обычно все оказывается чуточку труднее, чем представлялось заранее.

«Вообще-то правильно, – подумал Сергей. – Меньше чем за два года никак с этим делом не управиться, но это же страшно себе представить – еще два года войны».

На фронте обычно не задают себе этого вопроса – долго ли еще. Всякий понимает, что долго; но лучше, когда это так прямо не сформулировано. Когда топаешь форсированным маршем с полной выкладкой, никогда не следует представлять себе всю остающуюся впереди дорогу. Лучше намечать цели поближе: вот скоро дойдем до тех холмов, до той рощи, до того сломанного дерева...

В дверь постучали – заглянула хозяйка, сказала, что уходит на дежурство, а раскладушка в коридоре, чтобы взяли, если понадобится.

– Я и не спросил, – сказал Николаев, – ночуешь-то ты сегодня здесь?

– Могу здесь, спасибо, – рассеянно ответил Сергей. – Два года, вы говорите. Выходит, сколько было и еще дважды столько же. Здорово! А помните, как раньше будущую войну описывали? Неделя, две самое большее...

Николаев дернул щекой.

– Когда-нибудь история еще займется вопросом, во сколько солдатских жизней обошлось нам вдохновение этих... деятелей литературы и искусства. Это все не так просто, Сергей, бывает простота, которая хуже воровства. Ну да что о них... Послушай, я хотел спросить: у вас в школе кто был комсоргом перед войной?

– В школе? – удивленно переспросил Сергей. – Ну этот, как его... Кривошеин Алешка, ребята его Кривошипом звали. А что?

– Я говорил недавно с одним товарищем из Энска. Он там работал в обкоме, по военной линии... Ты понимаешь, что он мне рассказал... В Энске был, оказывается, создан подпольный комитет, когда стало ясно, что город придется оставить. А перед самым отходом весь состав этого комитета погиб, совершенно случайно: было совещание какое-то, а тут бомбежка, их всех одной бомбой и накрыло. Создать новое руководство не удалось: эвакуация уже шла полным ходом. Так все и считали, что в Энске подполья не осталось. И только недавно выяснилось, что один из членов подпольного комитета жив, находится там, в Энске, и даже сколотил какую-то молодежную группу...

– Этот самый Кривошип? – спросил Сергей тихо. Он почувствовал вдруг, как странно бьется сердце.

– Судя по всему, да. Фамилию Петр мне не назвал, сказал только, что, если он не ошибается, этот человек был до войны комсоргом в вашей школе. Может быть, это и ошибка.

Сергею сейчас больше всего на свете хотелось, чтобы это была ошибка, потому что он каким-то шестым чувством угадывал, что если это действительно так, если Кривошип сколотил там группу и если Таня находится в Энске, то она не могла не... Додумывать это до конца ему было слишком страшно.

– Ты хорошо знал этого комсорга? – помолчав, спросил Николаев.

– Еще бы...

– Что он собой представляет как человек, как руководитель?

– Ну, парень он настоящий, – сказал Сергей.

В том-то и беда, что он настоящий парень. Если бы этим делом занялся кто-нибудь другой, то Таня почти наверняка осталась бы в стороне. Беда в том, что это именно Алешка Кривошеин, Кривошип, их комсомольский вожак, в котором для всех, кто его знал, было что-то от комсомольцев двадцатых годов – от Павки Корчагина, от Николая Островского...

– Ты не знаешь, для Татьяны он... тоже был авторитетом? – спросил Николаев, точно разгадав его мысли.

– Для всех он был, – угрюмо ответил Сергей.

Им овладело странное чувство. Конечно, это здорово, что в Энске есть комсомольское подполье, что во главе стал такой парень, как Леша Кривошип; и вместе с тем радоваться этому он сейчас не мог, понимая, насколько это увеличивает нависшую над Таней опасность. Потому что Таня – он это знает точно – ни за что не останется в стороне. Она ведь всегда была отчаянной, всегда мечтала о подвигах!

Он высказал все это вслух. Может быть, не без влияния выпитого коньяка. Неужели мало людей гибнет на фронте, неужели фронт не может взять на себя всю полноту борьбы с немцами? Зачем еще мирное население, зачем гнать под топор девчонок и пацанов?..

– Ты, Сергей, не так все это понимаешь, – сказал Николаев. – Это сложнее, пропагандой людей под топор не погонишь. Их гонят немцы. Понимаешь? Ребята сами идут под топор, потому что не могут жить иначе, чем жили, жить по-немецки. Как будто здесь можно было бы достигнуть чего-то приказами...

– А что, у этого вашего товарища есть связь с Энском?

– Нет, регулярной нет. Я этим вопросом интересовался; сейчас налаживается более или менее регулярная связь с районами партизанскими в полном смысле слова – ну, это главным образом Белоруссия, Северная Украина. Энск в степях, самолет туда не зашлешь, радио – вещь опасная, так что... пока на это рассчитывать нельзя. Может быть, со временем.

Он закурил и добавил, в первый раз вслух высказывая то, что мучило его все эти шесть дней после разговора с Шебеко:

– А ты не волнуйся, Сергей; к чему обязательно предполагать, что она стала подпольщицей? Возможно, этот ваш комсорг ее и не допустит, – все-таки девушка. Да и вообще там ли она, тоже ведь неизвестно.

Может быть, не следовало говорить это так прямо; но он не мог уже держать все это в себе. Он должен был поделиться с кем-то своей тревогой, потому что на нем лежала сейчас такая масса работы, такая ответственность, что он попросту не имел уже права на какие бы то ни было дополнительные заботы личного порядка. Он всю жизнь привык подчинять частное общему, свои личные интересы интересам службы, и сейчас страх за племянницу был вдвойне мучителен для него еще и тем, что отнимал часть душевных сил, нужных для другого, для главного. Он понимал, что этому сидящему напротив мальчику тоже нужны все его силы и поэтому следовало бы его пощадить, но не смог заставить себя промолчать. Может быть, потому, что надеялся услышать от Сергея что-нибудь, могущее сразу уничтожить все опасения. Но эта надежда не оправдалась.

– Ну что ж, ничего не поделаешь, – сказал он. – Чаю не хочешь выпить?

– Что? – спросил Сергей, посмотрев на него непонимающими глазами. – А, чаю. Нет, спасибо...

– В таком случае, предлагаю спать. – Николаев посмотрел на часы и встал. – Тащи из коридора раскладушку и устраивайся. Давай отдыхать, завтра у меня много дела. Ты едешь утром?

– Да, утром.

– Тогда тем более нужно выспаться. Скоро, брат, тебе будет не до сна...