Эволюция стиля мышления в исследованиях Вселенной. От древнейших времен до конца ХХ века

ВВЕДЕНИЕ

Наш век – век научно-технической революции, внедрения науки во все сферы общественной жизни. Наука, превратившись в непосредственную производительную силу, коренным образом меняет характер материального производства, всего комплекса взаимоотношений человека с природой, изменяет, без преувеличения, облик нашей планеты и даже ее окружения. Наука становится непосредственной производительной силой в самых различных сферах не только материальной, но и духовной деятельности общества. Все возрастающая проиизанность наукой человеческой жизнедеятельности уже не просто констатируется как один из характернейших и важнейших факторов современного общественного прогресса, но выступает как необходимая, органично связанная с ним закономерность. В этих условиях все более актуальным становится анализ самой науки как объекта философского исследования, включающего изучение процесса познания, движущих сил, механизмов и закономерностей развития науки – как знания и как деятельности. Всестороннее исследование закономерностей ее развития и функционирования, представляющее исключительный интерес само по себе, в то же время может внести значительный вклад в дальнейшую разработку методологии научных исследований, в прогнозирование и планирование развития науки. Учтем и то, что указанная проблематика, хотя чаще и в неявной форме, занимает принципиальное место в современной идеологической борьбе (в частности, в оценке статуса, социальных задач и возможностей науки, перспектив ее влияния на будущее человеческого общества, равно как и в анализе ряда общефилософских вопросов, проблем познавательной деятельности, также имеющих важные выходы на идеологические проблемы).

Актуальность философского анализа развития науки, выявления закономерностей этого развития, его тенденций и детерминирующих факторов особо подчеркивалась па крупнейших партийных совещаниях последних лет, на XXVII съезде КПСС, в новой редакции Программы КПСС, в партийных постановлениях. Такой анализ называется в числе первоочередных задач советской философии, имеющих не только теоретическое, но и важнейшее практическое значение. Настоятельная необходимость научного анализа развития науки, вытекающих из него серьезных философских обобщений, прямо связывается с «многогранными задачами ускорения, его взаимосвязанных аспектов – политических, социальных, культурно-духовных и психологических».

Чрезвычайно существенно, что, как выявляют исследования последних лет, наука является той областью человеческой деятельности, где происходит особо тесное переплетение перечисленных аспектов. В этой связи особенно характерно, что тема науки в общем контексте культуры и ее влияния на развитие общества находилась в центре проблематики XVII («Философия-человек-культура», Монреаль, 1983) и XVIII (Брайтон, 1988) Всемирных философских конгрессов. Актуальность и важность комплексных исследований науки была лейтмотивом VII (Зальцбург, 1983) Международного конгресса по логике, методологии и философии науки, эта же тема выделялась в повестке VIII Конгресса, проведенного в 1987 году в Москве – под девизом «Человек – наука – гуманизм».

ГЛАВА I

РАЗВИТИЕ НАУКИ КАК ЕСТЕСТВЕННОИСТОРИЧЕСКИИ ПРОЦЕСС. ФАКТОР СТИЛЯ МЫШЛЕНИЯ

Попытки философского осмысления науки, ее возможностей, особенностей ее развития восходят к античному мышлению, правда с акцентом на «познание вообще». Уже тогда саморефлексивность древнегреческой философии, определенная ее интеллектуальным строем (обусловленным, в свою очередь, всем укладом жизни), с неизбежностью выдвинула вопрос об основаниях научного (философского) знания. В последующие эпохи эта проблематика все более заострялась, выявляя новые и все более сложные и тонкие особенности научного познания. Тем не менее, ни в античности, ни даже в эпоху Возрождения и Новое время сама наука как объект исследования, как некое сложное, динамичное образование, по существу, не рассматривалась. Генезис науки, детерминирующие факторы ее развития оказались вне поля зрения домарксистской философии, в которой исследование науки, по существу, сводилось к поиску неких незыблемых, вневременных, абсолютных гарантов истинности добываемого ею знания. Так, в линии Декарта-Спинозы, весьма репрезентативной для гносеологии метафизического, механистического материализма, как раз предполагалось, что после обнаружения достоверных оснований научного знания дальнейшее развитие науки сможет определяться целиком ее внутренней логикой, нося характер математического вывода, на основе неуклонного следования детально разработанным, строгим методологическим предписаниям. В таком свете вполне естественно было представлять развитие науки как последовательное и совершенно линейное наращение знания (подобно возведению здания, кирпичик за кирпичиком), приближающее к идеалу абсолютного, окончательного знания мира. Сравнительно «камерный» характер науки вплоть до конца XIX в. усиливал впечатление полной автономии ее внутренней логики; развитие и уточнение научных теорий на основе эмпирических данных вполне согласовывалось с классическими представлениями, корнями восходящими еще к Ф. Бэкону. Если же в определенных случаях приходилось так или иначе считаться с влиянием «внешних» факторов, то это делалось лишь в качестве санитарного мероприятия – выявления подобных факторов с целью их элиминации, искоренения любых субъективных и «побочных» наслоений на теле науки (подобно Строительным лесам, убираемым после возведения здания). При этом, если проблема влияния субъекта познания на научное знание волновала философию уже с античного периода (Протагор, Парменид, Зенон, Платон, Аристотель), то об общем социокультурном воздействии на науку еще до не столь давнего времени не было и речи.

Впервые обстоятельное исследование социального воздействия на развитие и характер науки было проведено К. Марксом, а затем Ф. Энгельсом. Общеизвестны результаты марксова анализа, давшего теоретическое обоснование необходимой связи между развитием науки и производства, прослеженной К. Марксом не только для современного ему капиталистического общества с высокоразвитыми производством и наукой, но даже для античности. Тем не менее, в тот период выводы, обоснованные К. Марксом, были восприняты довольно однобоко, и влияние социальных факторов, сводясь лишь к чисто экономическим, рассматривалось не более как своеобразный катализатор, способный ускорять ход развития науки (будучи приложенным к тем или иным ее областями зависимости от запросов производства) и воздействующий, так сказать, только на скорость выработки тех или иных идей, но не сами идеи, их характер. В результате само содержание и даже характер оформления научных идей по-прежнему не связывались с влиянием социальных и даже общекультурных (а тем более субъективных) факторов. Даже когда в дальнейшем, вследствие революции в естествознании на рубеже XIX – XX вв. классическому идеалу естествознания (и научного знания вообще) был нанесен сокрушительный удар, все же считалось, что подорваны претензии лишь на абсолютное, но не «чистое» знание. Попытки поисков «чистого» знания оказались характерными для махизма, а после разгрома его В. И. Лениным в «Материализме и эмпириокритизме», и для наиболее зрелой фазы позитивизма, неопозитивистской философии, которая приобрела значительное влияние на Западе в первой половине XX в. в первую очередь как своеобразная философия науки.

Избежав крайностей махизма и эмпириокритицизма, неопозитивизм привлек многих западных философов и естествоиспытателей, поставленных перед сложными философскими задачами именно развитием науки, своими претензиями на научность, внешней научной респектабельностью, строгой логической разработкой ряда важных проблем, относящихся к структуре научного знания. Однако, как известно, вскоре выяснилось, что уже исходные установки неопозитивистского анализа науки направлены на исследование только логических отношений, к тому же лишь в сфере готового знания, неизбежно оставляя за пределами исследования процесс его генезиса и динамики. В претензиях на поиск оснований чистой, незамутненной «метафизическими искажениями» науки и, как важной составляющей такого поиска, «чистой» философии науки, неопозитивизм, даже при определенных достижениях в сфере логического анализа, оказался лишь выхолощенной, идеализированной схемой, крайне далекой от отражения реального хода развития науки1.

Философия неопозитивизма подверглась обстоятельной критике со стороны не только философов-марксистов, но и многих буржуазных философов. Постоянная критика неопозитивизма шла даже, так сказать, изнутри. Потребовалось, однако, значительное время, чтобы с неопозитивизмом окончательно порвала западная философия науки, далеко не сразу осознавшая несовместимость неопозитивистских разработок с реальным процессом научного познания. Произошла удивительная на первый взгляд вещь. Оказалось необходимым достижение условий особенно значительного воздействия науки на общественное развитие, чтобы в достаточной мере оценить детерминированность, в свою очередь, науки, целым комплексом социокультурных (социальных и общекультурных) факторов, накладывающих активный отпечаток на конкретную реализацию внутренней логики науки. Стало осознано, что единственный путь для разработки адекватной философии науки – это обращение к реальному ходу ее развития, с особым вниманием при этом к истории науки, которая расценивается уже не просто как «архив фактов», а как материал для философского анализа и обобщений. Историческое направление постпозитивистской философии науки (Т. Кун, С. Тулмин, М. Финокьяро) с самого начала подчеркивало, что именно философию науки следует выводить из истории науки, а не наоборот. Перефразируя известные слова Ф. Энгельса, можно сказать, что лишь в этом случае возможно избежать опасности «рассматривать историю как реализацию своих любимых идей». Характерно при этом, что история науки начинает рассматриваться уже не просто как история ее открытий, событий и т. д., а в значительной степени и как «история ее метафизических каркасов» (Дж. Агасси).

Такой подход назрел в постпозитивистской философии науки к 60-м годам как реакция на кризис неопозитивизма и, вместе с тем, на те изменения, которые произошли в структуре и развитии науки (включая научную деятельность, научные коллективы и т. д.) в эпоху НТР. Что касается нашей страны, то здесь плодотворное развитие марксистско-ленинских принципов анализа науки уже в 30-е гг. привело к появлению ряда фундаментальных, глубоких исследований по истории и философии науки (Б. М. Гессен, С. И. Вавилов, В. И. Вернадский). Однако особенно значительный интерес к философскому анализу развития науки, его механизмов, детерминирующих факторов, закономерностей и у нас также приходится на последние полтора-два десятилетия.

Такое положение дел не случайно и может быть понято только в рамках «социокультурного» подхода. Дело в том, что в исследовании науки мы неизбежно производим не просто фиксацию того, что происходит в науке, но и отражение, осмысление той ситуации, в которой производится такое исследование. По нашему убеждению, то, что рост интереса к философскому анализу развития науки, равно как и рост внимания к широкому спектру, казалось бы, внешних к нему факторов, произошли примерно одновременно (причем особенно в последние два десятилетия) в ведущих в экономическом, политическом и научном отношении странах мира (СССР, США, Великобритания, ФРГ) глубоко закономерно и говорит о том, что указанная ситуация выработалась, «созрела» естественноисторическим образом. Столь же естественноисторический характер, на наш взгляд, носили те условия, которые не позволяли указанному подходу в должной степени реализоваться ранее.

Более того, целью всего дальнейшего изложения будет показать, что все развитие науки, включая возникновение и постановку проблем, выбор путей их решения, интерпретацию получаемых результатов и их привязку к научной картине мира, весь стиль мышления науки, характер научной деятельности, взаимоотношений в ней, отношений между наукой и обществом и т. д., носит естественноисторический характер – в том смысле этого понятия, в каком К. Маркс применял его в своем гениальном анализе развития общества. Соответственно, как мы полагаем, взгляд на развитие науки как на естественноисторический процесс является не менее важной составляющей материалистичекого понимания истории науки, чем соответствующий подход – в материалистическом понимании истории общества. В настоящей работе сделана попытка рассмотреть с указанных позиций эволюцию стиля мышления в исследованиях Вселенной.

Автор стремился следовать ключевым принципам выработанного К. Марксом материалистического понимания истории. Значительную роль в предпринятом исследовании сыграли фундаментальные, глубокие разработки, проведенные в последние десятилетия такими отечественными философами, как П. П. Гайденко, Г. А. Геворкян, Б. С. Грязнов, П. С. Дышлевый, В. В. Казютинский, М. С. Козлова, С. Б. Крымский, Л. М. Косарева, В. А. Лекторский, Е. А. Мамчур, Л. А. Микешина, С. Р. Микулинский, М. В. Мостепаненко, Н. В. Мотрошилова, В. Н. Садовский, Ю. В. Сачков, В. С. Стёпин, В. Г. Федотова, Э. М. Чудинов, В. С. Швырев, А. М. Экмалян и ряд других. В этих исследованиях с диалектико-материалистических позиций освещены особенности развития научного знания в целом, методологии научного познания, дан анализ детерминирующих факторов научного поиска, включая стиль мышления; в некоторых из них нашли отражение особенности стиля мышления в избранной нами области научного знания. Исключительно важное значение имеют в плане очерченной нами проблематики результаты, относящиеся к влиянию на развитие науки норм и идеалов научного исследования, различных в различные эпохи и формируемых широкой совокупностью сложным образом взаимодействующих социокультурных (экономических, политических, культурных) факторов. Чрезвычайно интересными и полезными мы считаем также исследования, относящиеся к научной картине мира, особенностям ее становления и функционирования как фактора, направляющего научный поиск, формирующего в значительной степени стиль мышления науки, но в то же время и в немалой степени формируемого последним. Ряд важных результатов относится к особенностям деятельности в науке и причинам, обуславливающим изменения в ее характере, к проблемам организации науки и т. д.

Существенно в то же время заметить, что ряд обращающих на себя внимание результатов, особенно важных и полезных в плане настоящей работы, достигнут в последние два десятилетия также в постпозитивистской западной философии науки. При всей неизбежной ограниченности даже ведущих западных концепций рамками буржуазного философского мышления, образа жизни, мировоззрения и т. д. реакция на крах неопозитивизма в сочетании с серьезным, вдумчивым исследованием истории науки позволила выдвинуть в них ряд интересных и ценных положений, в том числе и обобщающего, теоретического характера. Эти положения не только привлекли пристальное внимание философов-марксистов в нашей стране и за рубежом, но и обнаружили, конечно, с серьезными оговорками (о которых речь пойдет ниже) существенные точки соприкосновения с марксистскими взглядами. Более того, ряд ведущих западных специалистов по философии науки, как например, Т. Кун, С. Тулмин и даже П. Фейерабенд, порой бравирующий «эпистемологическим анархизмом», неоднократно признавали влияние идей К. Маркса на свои исследования2 (в том числе в личных беседах с автором этих строк, проведшим 1981 – 1982 академический год на, научной стажировке в центре по истории и философии науки Бостонского университета). Это обстоятельство не может не обратить на себя внимание и, на наш взгляд, является важным моментом, также свидетельствующим о естественноисторическом характере развития науки и философии. Существование таких точек соприкосновения в ряде ключевых моментов концепций, развиваемых с существенно различных позиций, расценивается нами как объективный, закономерный итог отражения закономерностей научного познания, к которому необходимо должны были привести современные исследования в области истории и философии науки. Такое положение дел убедительно свидетельствует о том, что единственно верной философией науки может быть та, которая основывается на ключевых принципах философии К. Маркса, подобно тому как «единственно верным» путем развития современного естествознания3 показала себя материалистическая диалектика. Изложенный подход был для нас направляющим также и в критическом анализе и выделении «рационального зерна» западных концепций, представляющих в той или иной мере интерес с диалектико-материалистической точки зрения.

Одна из центральных идей, во многом определивших характер дискуссий, тематику и направление современных исследований в области философии науки – это идея о заведомо нелинейном, некумулятивном характере развития научного знания. Ее выдвижение иногда связывают с именем известного американского специалиста, физика и философа Томаса Куна. Именно с работ Т. Куна, наряду с работами С. Тулмина и ряда других исследователей, начался в 60-ые гг. «реалистический бум» в западной философии науки, явившийся для нее подлинным откровением.

Как доказывает Т. Кун в своей работе «Структура научных революций»4, вызвавшей значительный резонанс не только в философии науки, но и среди ученых, практически занимающихся исследованиями в самых различных областях, от физики и биологии до психологии и лингвистики, «развитие науки идет не путем плавного наращивания новых знаний на старые, а через периодическую коренную трансформацию и смену ведущих представлений, то есть через периодически происходящие научные революции»5. Можно заметить, однако, что сама по себе эта идея не нова – ее глубокая разработка была начата еще К. Марксом и продолжена Ф. Энгельсом, позже блестящий анализ революции в физике на рубеже XIX – XX вв. был проведен В. И. Лениным в работе «Материализм и эмпириокритицизм».

По мнению С. Р. Микулинского и Л. А. Марковой, главным достоинством проводимого Т. Куном подхода является то, что в центре его концепции развития науки находится понятие научного сообщества, выступающего в куновском контексте как логический субъект научной деятельности в различные ее периоды. Ученый, согласно Т. Куну, может быть понят как ученый только в связи с его принадлежностью к научному сообществу, члены которого придерживаются определенной «парадигмы» (способ действования, модель, образец постановки и решения исследовательских задач); парадигма, в свою очередь, формируется в значительной мере научной картиной мира, общим стилем мышления соответствующей эпохи и целым рядом других факторов (многие из которых, на первый взгляд, находятся заведомо вне науки) – в итоге даже при сосуществовании и конкуренции в одну и ту же эпоху различных парадигм все они являются детищем своей эпохи, так или иначе преломившейся в сознании и деятельности соответствующего ученого или научгого сообщества. В то же время, скажем, возникновение и конкуренция различных научных теорий на основе одних и тех же фактических данных значительно лучше могут быть поняты Q связи с формированием и конкуренцией различных парадигм, что заставляет обратить особое внимание на целый комплекс факторов, явно или неявно определяющих «сдвиг парадигмы».

Таким образом, «в противоположность интерналистскому, или имманентному направлению в историографии науки, для которого история науки – это лишь история идей, Т. Кун через понятие научного сообщества вводит в свою концепцию человека»6, субъект познания.. Но, как можно видеть, и этот принципиально важный подход не нов. Подобные требования к рассмотрению познания отчетливо прослеживаются у К. Маркса, начиная уже с гениальных «Тезисов о Фейербахе», такой подход характерен для К. Маркса в исследовании любых явлений, в частности, в политэкономии, где суть подхода, как это тонко подмечено В. И. Лениным, в том, что К. Маркс начинает с «отношений между людьми», а не между вещами, лишь на основе этого получая возможность исследовать «отношения вещей»7. Соответственно, и в анализе научного познания оказывается невозможным обойтись без учета «производственных отношений» в процессе выработки знания.

Вместе с тем резонанс, вызванный работой Т. Куна, лишь отчасти может быть объяснен слабым знакомством с трудами К. Маркса западных философов или ученых-естественников (тем более, что даже последнее предположение не так уж и соответствует дйствительности). Наконец, чем тогда объяснить тот живой интерес, который вызвала работа Т. Куна в нашей стране? Мы целиком согласны с С. Р. Микулинский и Л. А. Марковой, которые объясняют международный интерес к концепции Т. Куна прежде всего своевременностью ее появления. «Естественноисторическим» образом она родилась в тот момент, когда этого потребовало само развитие науки, впитав в себя при этом ряд ключевых идей, которые не могли быть в должной степени оценены и ассимилированы научным сообществом до этого. Дело в том, что значение, которое приобрела наука в жизни современного общества, тот интерес, который неизбежно возникает ко всему, что связано с развитием науки, необходимость задумываться не только над научными результатами, но и – для понимания их, их более успешной выработки, над особенностями развития науки в самых различных ее отраслях – эта ситуация не имеет аналогов даже в не столь далеком прошлом. Уместно обратить внимание в этой связи, что даже революция в физике на рубеже XIX – XX вв., радикально изменившая представления не только о мире, но и о его познании, потребовала серьезного анализа скорее чисто гносеологических проблем научного знания, но не рассмотрения науки как деятельности, как социального предприятия. Характерно, между прочим, что многие идеи, положенные в основу «Структуры научных революций», развивались тем же Т. Куном в его более ранней работе «Коперниканская революция»8, но не привлекли тогда особого внимания. Этот частный штрих не заставил бы на нем останавливаться, если бы сам по себе так не вписывался в общую концепцию самого Т. Куна и в развиваемые в настоящей работе взгляды.

Одно из важных наблюдений Т. Куна касается того, что нередко многие глубокие и плодотворные идеи не бывают по достоинству оценены научным сообществом по ряду причин, включая и «чисто психологические». Так бывает в тех случаях, когда положение дел в науке таково, что оно еще не поставило соответствующие проблемы (или соответствующий подход к ним) на достаточно важное место в повестке дня, не сделало их, скажем так, «естественными» для научного сообщества, парадигма которого лежит в иной плоскости. Чем же в таком случае определяется стихийная, как подчеркивает Т. Кун, выработка парадигмы и, что не менее важно, ее изменение, в результате которого, как образно пишет Т. Кун, с глаз ученых как бы спадают шоры и они видят мир в совершенно ином свете, и тогда для научного сообщества происходит «переключение гештальта»?

Концепция Т. Куна, равно как и дискуссии вокруг нее, достаточно известны во всем мире, в том числе и в СССР, и не имеет смысла увлекаться пересказом ее положений. Наиболее ценным и перспективным в общем подходе Т. Куна является то, что ход развития науки, включая и самые подчас неожиданные зигзаги в нем, связывается с максимально широким социокультурным влиянием.

В последнее время в целом ряде серьезных, фундаментальных исследований в нашей стране и за рубежом9, на обширном историческом материале показывается, что при рассмотрении науки как социального явления, а не просто как совокупности или последовательности идей, для понимания происхождения тех или иных представлений, даже при строгом следовании за внутренней логикой развития науки, следует учитывать, что последняя может проявлять, реализовывать себя в самых разнообразных формах, в зависимости от исключительно обширного социокультурного фона (включающего экономические и политические факторы, разнообразные формы общественного сознания – философию, искусство, религию (в соответствующие периоды) и т. д.), к которому привязано развитие науки и из которого она черпает свои мировоззренческие, ценностные, эстетические идеалы, нормы и представления10. В этом плане, как особо оговаривают ряд авторов (Т. Кун, М. Поланьи, Л. А. Микешина, В. С. Стёпин), нельзя сбрасывать со счетов даже влияние так называемого «здравого смысла», приписывая ему при этом не только традиционно тормозящий характер, поскольку в нем, наряду с издержками обыденной психологии, сконцентрирован критический опыт многих поколений.

Вновь подчеркнем, что основные принципы излагаемого здесь подхода, рассмотрения и обоснования социокультурной детерминации науки – как знания и как деятельности – были выдвинуты еще К. Марксом. Известно, что Марксов анализ науки как социального феномена развивался шаг за шагом, в ходе проводимого им всестороннего исследования различных форм общественного сознания в их связи со способом производства, развиваясь от «Тезисов о Фейербахе» через «Немецкую идеологию» и «Нищету философии» и достигнув логического завершения в «Критике политической экономии» и «Капитале». В своем анализе развития общества и различных форм общественного сознания К. Маркс, как известно, ключом к пониманию любых форм деятельности общества делает «отношения, составляющие экономическую структуру общества». Как показывает К. Маркс, они являются определяющими для развития и производства, и науки. К. Маркс прослеживает, какой огромный толчок дало развитие капиталистического производства росту и разработке научных знаний о природе и как это, в свою очередь, дает новый мощный импульс развитию производства. В XVII и XVIII вв. экономические интересы буржуазии обусловили ее возрастающее внимание к техническим проблемам, которые стимулировали все более усиливающийся практический подход к вопросам натурфилософии, приобретший форму социального заказа науке. С течением времени «новая натурфилософия» начала создавать и практически эффективные научные знания, используемые в экономике. По мере же того, как научные знания совершенствовали производство, росли и ресурсы, направляемые государством м частными лицами на поддержку научных исследований, впервые в сферу деятельности государства вошла организация науки, «политика науки».