Евангелие – атеисту
- -
- 100%
- +
«Трус я, о Апостол. Умирать не хочу! Мир этот Божий прекрасный видеть, слышать, обонять, ощущать хочу…»
[А шрамы у дяди Бори исчезли. Жена очень удивилась. Она в необычные поверить так и не смогла. Но когда шрамы вдруг исчезли, засомневалась, решив, что что-то всё же было…]
«Скажи, Борух, – вмешался Лука – какое самое яркое теперь у тебя воспоминание в памяти?»
«Бесконечное маковое поле, аромат его, и сам я, спящий среди этого поля, но в виде льва…»
«Почему льва?»
«Поле маковое ты мне показал, а лев – ассоциация с детством. Мне матушка принесла, когда я болел ангиной, только что изданную книжку – «Волшебник изумрудного города», с картинками. Так там лев в маковом поле спал. Стала матушка меня спрашивать по прочтении книжки, что я из неё полезного усвоил, а я и «ляпнул», как всегда со мной случалось: «Я думаю, мама, а что если наш вождь, Иосиф Виссарионович , как Гудвин, маленький и смешной, хоть кажется страшным? А Кремль – это волшебный город, только не изумрудный, а рубиновый?»
«Ох, что же тут началось! Истерика, вопли, упрёки в безмозглости и слова припевом: «Языком-помелом своим родителей до тюрьмы довести хочешь? Скотина! Выродок! И почему я ещё один аборт не сделала? Только грязь за вами тащу…» Я я ревел, хоть и стыдно по возрасту уже было реветь. От стыда, видно, я заорал после слов про аборт: «Я тебе этого н и к о г д а не прощу! Н И К О Г Д А… После этого я стал убегать из дома, школу, правда, посещал, а спал то на чердаке, то под лестницей в подъезде, в школьных классах под горячими батареями… Дом родительский стал мне ненавистен».
«Озлобился, значит, ожесточился… А отец?»
« Отец ножищами топает, чуть полы в квартире не проваливаются, орёт: «Дурища! Истеричка проклятая!», а мать ему в ответ: «Кобель, вот я Шкиряеву в комиссию напишу про твои похождения, жидолюб!» Орут друг на друга, могут и посуду бить… Потом успокоятся [Cледующая страница отсутствует]
«Значит, человеком новорожденного кто сделать обязан?»
«Родившие его и те, к кому родившие принадлежат – люди, род, племя?»
«Так. Есть различие между теми, кто выкормит-вырастит, обучит-воспитает, и самими воспитуемыми. Душа каждого тоже обязана трудиться. Воспитание только старт даёт. Разные варианты сам помысли, прикинь… Много их, вариантов таких… Нескончаемо много… Но типичные выделить способен сам, а потому – трудись, и проси душу свою помочь твоему разуму небогатому в этих трудах… Заметь сразу для себя: за прошедшее тысячелетие мозг человеческий не изменился практически, не стали вы «умнее» и «разумнее». Впечатлений больше, ну да цена то тем впечатлениям… Знаний технических побольше – так это тоже не показатель душевного обогащения… А кое-что вы утратили… К примеру, много ли звёзд видишь ты в ночном небе? Много ли звуков природных слышишь ты за грохотом-скрежетом машин? Слышал- ли ты когда шум водного потока под камнем скал, в глубинах почвы-породы? А доносились ли до тебя ароматы цветущих рощь, донесённые через континент песчаной пыльной бурей?А можешь ли слышать «ангельское» пение – звоны-переливы воздушных струй, потоков света солнечного, лунного отражённого света, переплетающегося со светом от дальних звёзд? Нам, кого Иисус в путь долгий посмертно призвал, многое пришлось переоценить-переосмыслить… Не догматики мы заскорузлые, древние, ты уж это учитывай, осознавай… Не будь пренебрежителен ни к одному из нас, как бы малопривлекателен ни казался он тебе при жизни своей. Ты пей, тяни через соломинку… Вместе с «видимостью» вливаются в тебя знания того, что ты по лености своей сам не приобрёл. Потому не удивляйся – говорить тебе будем, как «знающему»… Слушай же теперь то, о чём просил!»
Здесь я должен несколько изменить «систему» изложения – записать то, что понял, словно в пьесе…
Матфей: «Ты помнишь, конечно, что я тебе рассказывал о рождении Иисуса Светлого…»
Марк: «Необходимы уточнения, что рассказанное является упрощением».
Лука: «Детали не доступны пониманию смертного, не будем усложнять задачу…»
Борис: «Дозволено мне спросить, как подбиралась Матерь Божья? Ещё хотел уточнить о непорочном зачатии…»
Марк: « Рождение Сына Божьего – великая тайна. Не все тайны Иисус открывает. Не потому что скрывает что-то, но потому что не по вашему разуму…» С этим приходится мириться – и всё! Достигнет смертный духовного знания, узнает нечто большее. Пройдёт высшие ступени и обретёт способность знать и уметь такое, о чём обычному смертному и не помыслится… Нам тоже открыто не было. Мы многое ещё при нашей смертной жизни изучали, сверяли, сопоставляли, сравнивали показания и свидетельства, проводили даже исследования и поняли примерно так:
Матерь Иисуса Светлого была избрана из рода смешанных кровей – в традиции того народа-племени, было перекрещивание родов отдалённых друг от друга горами, пустынями, морями. Племя это то собиралось в степных просторах, то растекалось в разные стороны по всем доступным землям, а затем, как по Зову Свыше, собиралось где-то в новом месте. Мать Иисуса должна была быть крупной и сильной телесно, а также здоровой. Она должна была быть духовно чистой, но всем своим девичьим разумом должна была мечтать о материнстве. Она, будущая Матерь Иисуса, попала под внимание Иоанна Предтечи, он выкупил Её… Иоанн обладал знанием, о требуемых качествах и стал ей покровительствовать. Средства имел достаточные, чтобы содержать её как царскую дочь. Иоанн знал, что придёт тот, кто выполнит промысел Всевышнего – «инициирует зачатие». Нет порочного зачатия! Нет! Не бывает! Зачатие – акт священный и не может быть и речи о его изначальной греховности, порочности! Это – вредные людские домыслы отступников от Единого Закона Всевышнего! Всё на этом!
Имя этого юноши непорочного ничего не скажет вашему народу, было оно неизвестно и в «то время». Был он из той земли, что зовётся сейчас Скандинавией, рождён был в семействе вождя сильного рода морепроходцев, воинов. Близ того места, что сейчас зовётся Киркинес, по жребию, он должен был с группой воинов , как будущий «князь» искать себе земель и подданных. Снаряжённые отправились в многолетний поход морем, краем льдов, прошли те острова, что зовёте вы «Новой землёй» и – окраинами мира- до устья реки, называемой сейчас Леною. Далее шли на юг водой и сушею. Отряд то пополнялся людьми, то убывал, но к нынешнему Амуру они пришли тем же числом, что и начинали путь. Здесь прожили они год, обновив снаряжение, готовя припасы для дальнейшего пути. И дойдя до морей, пошли всё южнее. В пути посещали острова, живя там иногда подолгу, ища и находя попутчиков, готовых идти в неведомые края. Карты они умели уже составлять вполне читаемые, с ориентирами звёздными и магнитными, обошли землю, прошли Красным морем. Здесь встречей «его» озаботился Иоанн и принял как гостя почётного, в «дар» предложил этому светловолосому и синеглазому, возмужавшему богатырю, Её, будущую Матерь Иисуса. Нравы были просты с то время… Иоанн был очень богат и до поры неприкосновенен для земных властителей… словно его и не было даже, пока сам он не дал о себе знать, там, где было уготовано Судьбой. И, убедившись, что плод зачат и начал расти, Иоанн отпустил с почестями странников-воинов. Карту дал».
Матфей: «Имелись смутные сведения, что не дошли до цели те странники. Был ужасный шторм, и буря песчаная, и гроза, и молния, будто бы, испепелила ладью, и тех, кто находился в ней, и останки канули в пучину… На всё воля Всевышнего!»
Лука: «Ещё имелись сведения, что братья «его» и сёстры в землях северных оставались, что были они благополучны и не бедствовали. Иисус о своём происхождении знал.
Матфей: «Одно я упустил в прошлый раз, эпизод один. Маленький Иисус осердился на мух, блох и других кровососущий и потребовал у Иоанна: «Сделай так, чтобы меня не смели терзать!» Иоанн образовал вокруг Иисуса «вибрирующее поле» и больше нечисть Иисусу не докучала. Не терпел Иисус нечистоты. Долгие годы учил людей содержать себя, дома, улицы свои в чистоте, нечистоты закапывать, обогащая почву…
Марк: Иисус везде успевал и делал много, достаточно посмотреть записи о возрастании доходов в провинции. Тебе, Матфи, лучше меня о том ведомо: росли урожаи, Иисус «перекрещивал» лозы, споро и неслышно делал такую работу, которая была на пользу всем жителям селения – «поправлял» дорогу, «зачищал» место у водного источника, «окультуривал» подход к водному потоку, делал запруды – заводи неглубокие и чистые для купания детей. Он старался приохотить людей к омовениям водою при всякой возможности. Нет, он не отвергал применения различных масел, благовоний. Смешно так говорил, что моча не ароматна, но полезнее может быть самого «чудодейственного» средства, если по необходимости и правильно применять. Он избегал животной пищи, а со временем ел всё меньше, черпая силы из света солнечного, от камня и песка нагретого, из водного потока, даже от ветра пустынь…
Марк: В последствии, было установлено, когда уж поздно было, что все это время – до шестнадцати лет, поблизости от Иисуса был Иоанн. Он участвовал во многих работах Иисуса, может даже направлял Его на некоторые из них, а общем, обучал, если смертному посильно обучать Сына Божьего…
Огромной утратой для народа было бессмысленное – из каприза – умершвление Иоанна! Его Знания, хоть и не все, могли быть использованы смертными… При них не было налётов саранчи, не гибли виноградники, не было больших падений скота, не было в тех землях в то время ни одного мора…
Иисус много внимания уделял детям… Ссоры при нём прекращались… Они тянулись к Нему… Он любил каждого…
С книжниками был подчёркнуто вежлив. Слушал, опустив голову, порой даже на колена опускался… Никогда не пререкался, не пытался оспорить что-то, всё принимал покорно. Иногда (редко) на вопросы риторические отвечал примерно так: «Рабби! В Храме, или в Синагоге – свиток Пророка такого-то, там написано…» – и Он цитировал по памяти многие стихи, не допуская ни малейших отклонений от текста… Мог цитировать целую главу, когда просили для проверки. Это поражало, потрясало и пугало!
Здесь я поднял руку, как школьник, потому что устал. Просто физически ощущал, как в меня закачивают некие знания. Кто-то тихим чётким дикторским голосом читал из Писаний… параллельно с тем, что говорили мне Апостолы.
Борис: «Господа Апостолы, будьте снисходительны к рабу! Мне нужен крохотный перерыв… У меня есть вопрос. Можно задать?»
Марк: «Задавай».
Борис: «Среди вас не видел женщин… Были ли женщины вокруг Иисуса? Влияли ли в период возмужания на Иисуса женщины?»
Апостолы переглядывались, как бы мысленно переговариваясь. Пауза затягивалась…
Марк: «Женщин возле Иисуса было столько же, сколько и нас. Они сейчас заняты таким же делом, что и мы – дают знания избранным взрослым смертным женщинам, которых немало, по числу столько же, сколько у нас смертных мужчин… Женщины работают даже более эффективно, чем мы, это правда… Они ещё и с огромным старанием, нежностью заняты с шестью мальчиками, и шестью девочками, теми, кто – да будет на то Воля Всевышнего – начнут проповедь в третьем тысячелетии, когда придёт время. А руководят той работой две – Родившая его и Взрастившая Его…
Пока Иисус рос, мать семейства оберегала Его от зависти «неумех» братьев, не способных к тому, что Иисус выполнял легко.
Власти слишком поздно поняли, что Проповедь свою Иисус начал ещё в отрочестве, среди женщин, что жили в доме и приходили в дом… Этому помогала и их тесное общение между собой, и обособленность принятым укладом жизни. Женщины Его хорошо понимали и сохраняли тайное, сокровенное! Души женщин находятся в большем согласии с разумом… но, именно из-за самомнения мужского не удалось сколько-нибудь достоверно установить, кто, когда и каким путём начал распространять по земле народа нашего Его Учение… Мы ведь высокомерны были, и женщин в расчёт не принимали…
Это всё, что тебе можно знать».
Лука: «Хранитель сейчас сообщил нам, что тебе действительно необходим перерыв. Мы оставим тебя в полном одиночестве. Но ты продолжай потягивать напиток из кувшина».
И я остался совсем один.
Глава 23 Одиночество
Один я остался в «цилиндре» или «под колпаком», который условно, продолжал называть «поляной», хотя оно – место это – возможно «Вынесено» куда-то в «потустороннее».
Ничего не оставили кроме облезлой ослиной шкуры и кувшина с соломинкой, в котором под видом питья была информация, которая как-то одновременно в меня проникала, пока я пил. Осталась шахматная картонка, но на ней были только чёрные фигуры. Кругом, как в пустыне или в дюнах, волнистый песок, хотя ветерка – никакого. И солнца нет. «Искусственное» какое-то освещение, колеблющееся слегка. Фонтанчик и тот отключили. Скинул я с себя «хитончик» и начал пить, мысленно с шахматными фигурами разговаривая. Расставил я наугад фигурки по клеткам и говорю им: «Играйтесь, только по тихому, без войн и скандалов, ладно?» И стал сам с собой рассуждать: «Интересные люди – евреи, гонимые и притесняемые всюду… в самых тёплых битком набитых «лавочках»… Покойники-интернационалисты! Вот уже и нет гоев или евреев, все равны! Вот бы при жизни так! Так – нет… Всё прячетесь, перекрашиваетесь… под кого угодно… Интересно, а среди японцев и китайцев евреи есть? Думаю, что и там есть… У нас в «электронике» не меньше 80% «избранных» – откровенных или «перекрашенных». Почти все они начальники отделов и заместители, начальники лабораторий, ведущие разработчики… Директор и его замы тоже еврей.
Сперва они Иисуса на деревяшку сухую повесили, а теперь – как жалеют! Оставили бы Иисуса живым, он столько бы для своей нации сделал! Видел я тут мир один, Хранитель говорил, что не самый лучшей из миров, так ведь там – Рай, в сравнении с нашим миром. А разница лишь в том, что они Спасителя не распяли и признали… А нам теперь что делать? Вот за это и не любят евреев испокон веков в христианском мире.
Вот ведь, что Матфи и Лука удумали для меня! Ступай, говорят, в пески, подальше от оазисов, там сокровища несметные скрыты-зарыты… Да – на фига мне эти сокровища, коли они зарыты не в огороде моего закрытого предприятия? Подумали бы лучше! Ведь никто меня, не выездного, из страны не выпустит, а и выпустили бы – то власти бы всё и отобрали, а для большей убедительности в моём молчании – прихлопнули бы как муху! Или хуже того – пытками бы стали выдавливать, не знаю ли чего ещё полезного для них… Нет уж!
Обмолвился Хранитель, что золото потом может для нас источником энергии стать, когда других уже не останется. Рыба всякая появится…
Коммунизм что –то не «вытанцовывается», кажись… Людишки то не лучше, а хуже стали…
Какой у Спасителя был план, чтобы обойтись без вселенской катастрофы? Что мне Матфи рисовал? Рисовал, что очень бережно два континента Америки разворачиваются. Южная Америка оказывается целиком в Южном полушарии. Климат выравнивается… Северная Америка тоже дрейфует против часовой стрелки, Аляска «южнеет», Гренландия становится пригодной для обитания… Куба и Гаити разворачиваются, смыкаются с Флоридой, а на юге замыкаются с «Полупанамой». Залив Мексиканский и часть Карибского моря становятся как-бы внутреннем морем-озером. Миссисипи и Миссури его опресняют, а на его побережьях расселяется свободный избранный народ, который постоянно взывал к Богу послать ему Мессию. Вот как было бы, если бы признали Спасителя, кажется это мне хотел сообщить Матфи своим рисунком…
А мне придётся полушутя – полусерьёзно рассказать молоденькому «наследнику» Матфи о заначках тех вблиз Мёртвого моря и близ Тивериадского озера. Пусть пошевелит своим умом программиста-электронщика, как связаться со своими на «прародине». Поверит ли? В реальность богатства поверит, на то он и еврей. А в то, что заначки те сохранились, может и не поверит, да сомнение в мозгу будет червяком копошиться… Но, уважаемому Матфи больше ничего обещать не могу. Ну, а потомки его справятся. Не те люди – чтобы от своего отказываться…
А ведь они не просто так дают мне потрепаться. Они направляют ход моих мыслей, и я вспоминаю людей, про которых и думать забыл, и ни строчки в моём дневнике нет о них! А вот о тех, кто мне действительно был интересен, рассказать-поговорить не дали. С Ефимом и Юрием я не общался уж с десяток лет. Времени не находилось. А после разговора стал узнавать. Юрий умер. Жаль, молодой совсем. А Ефим уехал в Израиль.
Ещё странность… Часто «наводят» меня на «внутрисемейные» отношения», заставляют осмысливать корни моих «претензий» к родителям. Понимать начал, что был упрям как мул, вечно лез к ним со своим мнением, в корне расходящимся с их установкой. Наверное я действительно бывал невыносим, от безысходности – орали! Надо ведь и то, какое было «время» опасное, учитывать, и осторожность их понимать, осмотрительность… Отец уже был на грани ареста, чудом избежал, уехав в Архангельск и попав в госпиталь с язвой.
А у Матфи и Луки наблюдение за своими – не юридическими – потомками – вроде увлечения. Могут всё про них узнавать и корректировать их жизненный путь, «подстилая соломку»… Нам бы так! Да- куда уж!
Всплыло вдруг, что мама умрёт в больнице, в сарайчике-морге будет лежать… А «голубя сизого» рядом с ней в больнице не будет… Чушь! А ведь ради него они старшего «отрезанным ломтём» в самую трудную пору сделали, из дома фактически выжили… Меня, правда, долго «отрезать» не могли, пока квартирку достаточную не обеспечили… Я давно уже стал почтительным с родителями, но «чтить» их – уж дудки!
Одиночество затягивается, однако… Не забыли ли про меня?
Понял я, что где-то «там» одновременно со мной маются или наслаждаются, как кому «повезёт» – ещё сколько то десятков людей разных… Взглянуть бы хоть одним глазком!
[Бабушка умерла в больнице от инсульта, куда была доставлена для операции по поводу гангрены ноги. Сергей в больницу к ней не приезжал, а Борис приезжал. Мой отец тоже был у неё. Домой тело из морга Сергей не забирал. Из морга повезли сразу на кладбище в Быково, где у нас была дача. Именно на её похоронах мы и разговорились с Борей. Он мне тогда и рассказал о том, что с ним когда-то произошло. Тогда я и узнала, что он писал, когда лежал у меня в ЦНИИГе. Тогда же он разрешил мне приехать и почитать рукопись. Она ещё не была отпечатана на машинке. Я слышала от мамы, что у бабушки тяжёлый характер, что жить с ней было трудно. Мне было три года, когда родители переехали в собственную комнату в коридорной системе на окраине Москвы и зажили своей собственной жизнью. У бабушки я жила летом на даче лет до десяти, а потом уже – наездами. Со мной бабушки и дедушка всегда были ласковы и внимательны. Криков и ссор я не наблюдала. Сергей, мой ровесник, мне был как брат. Мы любили друг друга. Но когда он начал пить, наши интересы разошлись, и мы перестали общаться. Сергей умер в 56 лет.]
Думаю, что от чахотки меня уберёг Хранитель. Хотя я и стоял четыре года на учёте в туберкулёзном диспансере.
Этим летом я сдружился с детьми сторожа дач Министров и зам. министров, который был братом одной из «шишек». Они называли себя «бедными родственничками». С пацанами этими естественно познакомилась и бабушка. Узнав их историю переезда с Ангары в Красково, она стала вести разговоры с папенькой о необходимости «вытащить» с Камчатки брата и племянников, пока они там все не умерли от чахотки! Мама была против, – опасаясь, что семейство въедет в нашу московскую квартиру. Но отец и сам подумывал над тем, о чём ему говорила бабушка Лиза. И переезд свершился.
В конце августа на платформу Красково из электрички, остановленной стоп-краном, выгрузилась тётя Мария с темя испуганными пацанами. Дядя Ваня с моим отцом вышвырнули на платформу узлы с барахлом, сундук, из которого высыпались на доски платформы деревянные «колодки» для шитья обуви и «сапожная нога». Так у меня появился брат Саня– друг и соперник.
С приездом родственников, отец начал строительство собственной дачи в Быково, где и должен был жить брат с семьёй. Дядя Ваня любил Саню заметно больше других своих детей. Первенец был очень на него похож. Был Саня крепким и годным с малолетства к любой работе. Был горд и драчлив. Он неплохо учился в Быковской школе-семилетке, не прогуливал. Помню, водил он меня в школу на выпускной вечер, чтобы показать мне одну девушку – единственную в школе, сохранившую девственность. Это тогда было не модно, и девчонки стремились поскорее «попробовать».
В зимние каникулы я жил в Быково, в их комнатёнке. Тесновато было вообще-то: дядя Ваня, Мария Ефимовна и трое пацанят. А в кухоньке смежной с комнатой стоял керогаз. В ней жили бабушка Лиза с дедом Василием. Тогда ещё дача не была достроена, не было мансарды, и крыша была плоской. Привёз я с собой разной еды. Мать много всякого в сумку положила. По случаю моего приезда устроили праздник. Так-то они жили не голодно, но без разносолов.
Дядя Ваня работал грузчиком на мясокомбинате в Москве, так привозил оттуда по полмешка костей раз в трое суток. Бабушка Лиза и Мария Ефимовна работали в аэропорту при столовой уборщицей и посудомойкой. Вечерами дети ходили их встречать. Зимой уже в это время было совсем темно. Встречали, чтобы помочь тащить на санках пару больших бидонов, пару маленьких, да две-три сумки с остатками пищи. Они собирали всё, что люди не доедали: остатки каш, гарниров, куски хлеба, а иногда даже – куски котлет и жир от мяса. А ещё сливали в бидоны компот и кисель. Это было лакомство только для младших – Вальки и Борьки…
Дядя Ваня сам сделал в комнате печку типа «русской». В неё вмонтирован был котёл ведра на два. Там всё время побулькивал тёмный густой бульон, в который подбрасывались свежие кости. И висела рядом железная кружка. Пацанята, когда проголодаются, зачерпывали бульона и пили. Супов в доме не варили.
В один из каникулярных дней дядя Ваня был свободен от смены и сидел на кровати в нижнем белье – серых полотняных кальсонах со штрипками-завязками и такой же рубашке без пуговок. Он сапожничал: то подшивал кому-то валенки, то чинил ботинки и туфли. Колодки валялись рядом разных размеров обуви. Если дети шалили, то он их – колодкой… Так устанавливался покой и порядок. Саша со мной «дулся» в карты, в «пьяницу». Отец ему и говорит: «Сходили бы вы с Борей на рыбалку, страсть как рыбки хочется!» Сашка возразил: «Так ведь зима» – «А что зима? Найдите прорубь или сами прорубите, и ловите. Зимой клёв хороший!» – «А червяки?» – «Ловите на блесну – это такая блестящая жестянка с крючком. Рыба-дура блестящее хвать – а ты тащи!»
Мы с Сашкой взялись готовиться к рыбалке. Нашли несколько банок из-под консервов, что я привёз, и занялись изготовлением «блёсен». Я смотался в Москву, достал из заначки деньги, сэкономленные на школьных завтраках, сколько-то выпросил у матери, сколько-то у брата и купил моток толстой лески из шёлка, пару поплавков и несколько крючков разного размера. И – прямо в Быково. Кто-то сказал, что самое уловистое озеро в Косино. Мы туда и поехали… Озеро огромное, ветер, мороз, рыбаков полно! Пошли посмотреть сперва, как взрослые ловят? А они просто сидят нахохлившись. У некоторых у ног скорчились дети-малявки… Саня у одного рыбака спросил: «Дядь, на что ловишь?» – «на жёваное говно, сынок». Такой вот ответ… Делать нечего, никто нас учить не собирался. Надо было самим пробовать… Нашли пустую лунку почти не застывшую, Саня её ножиком расчистил. Ручищи у него были большие и красные. Варежек он не знал и холода его руки не боялись! Опустил он в лунку леску с самодельной блесной, стоим-ждём… Я уж продрог, и интерес к рыбалке пропал, в тепло хочется! Сашка же упёрся: «Поймаю!» И поймал! Дурной окунёк сантиметров аж десять длиной на голый крючок позарился, Сашка его выдернул, заорал, заплясал! Отцепил рыбку, снова блесну сунул в лунку. Подошёл мужик: «На что ловите?» – Я буркнул: «А на жёваное говно, как все тут» – и получил пинка валенком под зад. Сашку мужик тоже от лунки отогнал: «Моя!» – говорит… Побрели мы подальше от людей. Стали мы сами лунку ножечком ковырять по очереди. Долго возились. Я совсем окоченел. Сашка закинул блесну и вытащил почти сразу окунька, но теперь не кричал, чтобы не привлекать внимание. Я понял – он отсюда не уйдёт… будет ловить пока окуньки будут на блесну кидаться… И занял:» Холодно, Сань, простынем – заболеем, идём домой!» Долго ныл. Саня за это время ещё три рыбёшки выдернул. Тогда уж сжалился надо мной: «Бери рыбу – отдашь отцу, он скоро с работы придёт. Пусть попробует – хотелось ведь ему рыбки…» И я ушёл – уехал, в дом прибежал, обрадовал дядю Ваню. Он спросил: «Сын то где?» – «Рыбалить остался…» – «Значит, клёв у него, молодец, рыбак будет удачливый!»
Сашка приехал ночью, совсем замёрзший, довольный и страшно голодный! Выпил две кружки бульона, заел кучей ржаных сухарей – недоедков, и, сидя у печки, уснул… Без него мы пошли встречать кормилец на станцию…
С тех пор Сашка стал заядлым рыбаком. Делал, иногда покупал, снасть: Удочки, донки, кружки, перемёты, верши… всё, о чём слышал или что у других видел… И нет вокруг дома прудика-ручейка, где бы Саня не порыбачил. А потом он начал делать круги, и уходили те круги за десятки, сотни километров от дома. Он стал фанатом рыбалки. Я ему как-то при вёз купленную с рук книжку Сабанеева про рыбалку, так он стал всё делать «по науке» и ещё больше преуспел.