Синхронный ирий

-1 пиония-

      Когда-нибудь мы забудем всё что было и отдадимся полуночной фантазии необъятного, снимем печати, раскроем тайники и бездна за бездной будем погружаться в не дифференцированные спирали сновидений, в перепады их спектров, в не возвращающие лабиринты их продвижения по очень плавно не завершающимся путям. Когда-нибудь мы забудем обо всех поворотах планетных орбит, немотивированные поцелуи станут нашими постоянными спутниками, внутренность наших тел будут покрывать наряду со слизистыми оболочками тонкие покровы самых нежных искренних чувств. Атомы вещества преобразятся и станут мягкими пластичными формами, сосудами, в которые просто будут вливаться как из рога изобилия новые фантазии, новые миры и новые познания. Когда-нибудь прекратятся исследования и останутся только путешествия, останутся только взаимодействия душ, их взаимные объятия, их взаимные проникновения, их взаимные созерцания. Все дела, мельтешащие на гладкой округлой поверхности жизни, стекут с неё как капли дождя; вся совокупность движений не удержится на этом глянцевом яйце, как маленькие кристаллики кварца скатится с неё; все эти цифровые множества отойдут в свои координаты и спрячутся за скобки, отойдут как отходит к утру зубная боль после ночной пытки, и моментально погружаешься в сон без сновидений, самый сладкий из всех снов, потому что в нём ничто не мешает чистому наслаждению.

      Со времён падения Адама и Евы человечество преуспело во многом, в частности написано несметное количество книг. Из них можно было бы сложить китайскую стену и опоясать ею весь земной шар, да и солнечную систему в придачу. Жаль, что эти книги прочитаны лишь на одну десятую (сотую, тысячную…), только шедевры наполовину (и если бы половиной!) – ведь там столько сердечности, того, что источает наше сердце с правой стороны. Чтение книг раньше было роскошью – скоро оно станет патологией. Когда-то мне захотелось сжечь все книги (у итальянских футуристов и у германских нацистов были иные мотивы), потому что они ведь находятся в нашей душе, а душа неуязвима. Наша душа – это Величайшая Книга, но именно её-то мы и не читаем. Имею право так заявлять, ибо написал уже не одну книгу. Однажды зарёкся, что больше писать не буду – зачем все эти словасловаслова, но вот (нет силы воли что-ли) опять пишупишупишу с удесятерённой силой как маньяк или графоман, потому что всё-таки душа должна быть написана, всё отрицая и принимая, воображая и преображая. Не может движущееся остановится, не может сказать да или нет или не знаю, оно движется и творит.

      Рассвет как черепаховый панцирь накрыл улицы освежёванного снегопадом города. Опять эти сны. С тех пор как она ушла. Нет, ещё раньше, чуть раньше, на несколько дней. Этот первый сон приснился, я помню, она лежала рядом, тогда я коснулся её пальцев, но она не почувствовала – крепко спала. Ну может на её месте я поступил бы точно также – ведь такие вещи очень сложно понять, если вообще возможно. Это всё равно как жить и умирать одновременно. Да, но ведь бывают же одновременно и дождь и солнце. Звонков нет уведомлений нет лайков нет ничего нет никого нет никого а как люди жили без мобильной связи отправляли письма с посыльным потом ждали ответа потом опять писали а если посыльному свалится кирпич на голову? Нет звонков от неё нет и не жди и не жду

      В этом году весна удивила. Погожие февральские дни всех расслабили и разжижили. Грезились уже босоножки вместо тяжёлых ботинок, сарафаны вместо шуб и панамы вместо шапок. И готовность убрать тёплые вещи в кладовки возрастала соответственно росту температуры воздуха днём (и особенно ночью). Но в последние дни февраля ударили морозы. А первого марта, в первый день такой долгожданной весны грянул снегопад. Белое небо опрокинуло на землю весь запас зимних прелестей, нет, точно прелестей – ведь разве не прелесть белый пушистый снег. Огромные снежные хлопья, метель, морозец, красные щёки, свежесть, вытесняющая городской смог, машины на стоянках под амортизационными слоями снежинок (из триллиона – ни одной одинаковой), автомобилисты пробираются через сугробы к никогда ими не виданному метро и спрашивают а сколько стоит, что уже четыре? да уже пять, восьмой месяц как пять, что в метро не ездишь? уборочная техника тоже стоит, дворники спят – сугробы – красота! Все предметы покоящиеся и движущиеся приобрели маскарадный вид, с ударением именно на слоге радный – радостный, светлый, забавный вид – клоун-пьеро с длинными рукавами, и хотя стали немного неуклюжими, мохнатыми и тяжёлыми, но вместе с тем и привлекательными, мягкими – цирк Куклачёва с белыми персидскими котами – и воздушными как зефирины.

      В этом году жизнь удивила. В новогоднюю ночь я открыл для себя много интересных вещей. Во-первых, эту новогоднюю ночь я провёл в полном одиночестве – впервые в жизни. Без шампанского, без водки, без оливье, без ёлки, без свечей, без телевизора, без «Иронии судьбы» ( и без лёгкого пара) и без секса. Да, но это не во-первых, это так сказать пролог, во-первых: острый суицидальный кризис привёл не к верёвке, не к табуретке, а за письменный стол – то что я написал в эту ночь не подлежит публикации при жизни пусть опубликуют после моей смерти (хотя кто? потомков ведь нет – ну хоть соседи, ну хоть работники морга или похоронной службы или крематория); во-вторых: одиночество – не такая уж страшная штука и в-третьих – без страдания можно жить и даже творить. Но не в том смысле, что прозябать как овощ или микроб в цисте или как ножка стола, но оставаться человеком без страданий. Вот вопреки Достоевскому – и жить без страданий и творить без страданий. Вот просто весело, дико радостно, вот без единой слезинки. И даже видеть сны не поддающиеся никакому фрейдистскому истолкованию.

      Нет пропущенных звонков. Может вообще сегодня без мобильного пойти – забыть под кроватью. Что там за окном? Снегопад. Снегопад валит и всё и пофиг ему что кому-то по сугробам тяжело добираться – он просто раскрыл свои чувства бросился с неба на землю без парашюта.

Вообще никуда не пойду буду целыми днями лежать под одеялом смотреть сны и плевать я хотел вообще на весь мир она ведь всё равно не позвонит да что тебя блин заклинило на этих звонках непозвонитнепозвонитнепозвонит и всё тут! хватит! смотреть сны! закрыть глаза! сны можно смотреть и с открытыми глазами главное чтобы сны были

      Когда пишешь без знаков препинания несколько абзацев привыкаешь адаптируешься и кажется всю жизнь так писал забываешь их применять и как-то они даже начинают раздражать и какая разница казнить нельзя помиловать вот уже судья в недоумении а палач тем более (у него нет высшего образования) и вся юриспруденция к бененой маме но для читателей всё же надо сделать исключение

Иногда хочется посмотреть на себя со стороны и написать о себе в третьем лице. Он делает то-то и то-то, а я сижу и наблюдаю. Это не я делаю, а он. Нет, это не шизофрения. Просто интересно подняться над собой, отлететь в сторону и понаблюдать. Неужели это я?

      В это утро нам снились параллельные сны, как параллельный коитус двух пар ласточек прямо в воздухе на бесконтактном квадрате синего неба. Тихое нашествие мягких лавин ночи-зари – мы снились друг другу, как тени летящих над океаном альбатросов, и расходились где-то в одной точке неведомых пространств, потом где-то в пересечениях тёмных миров и сумеречных протяжённостей; я ласкал твоё тело, и движения рук превращались в потрясающие видения на экране сомнамбулического кинотеатра. Ты отвечала мне своими губами и волосами, рассыпающимися стаями золотых рыб и жар-птиц. В эти предутренние часы между сном и бодрствованием тело разделено на несколько частей, которые плавают в бордовом желании слоистых пространств морфейных туманов, в дымках ленивых влечений от одной неопределённости к другой. Ты говорила языком своей тонкой очень чувствительной кожи, своими ресницами, волосками бровей, лобка и подмышек, ты снила мои и свои сны лёгкими вздохами и отправляла воздушными, почти неощутимыми, поцелуями ко мне. Эти сны невозможно вспомнить, настолько они были прекрасны.

      С Зоей я встречался обычно на Печерске, с Ирэн – возле Золотых Ворот. Но сейчас я ждал Зою в парке Шевченко. Перед глазами кумачовый прямоугольник Университета с жёлтыми квадратами библиотек по бокам. Красный корпус Университета как тряпка для быка всевозможных студенческих бунтов, но парк, расположенный напротив, своей апатичной зеленью и яркими клумбами нейтрализует радикальные психозы, и студенты оседают на лавочках в обнимку с подружками и бутылочками пива. В парке детская площадка, много детей, влюблённых пар, шахматистов, вообще расслабленной публики – идиллия: студенты потягивают пивко, сексуально озабоченные целуются со своими избранницами рядом, бомжи собирают бутылки и роются в мусорниках, мамочки воспитывают деточек. Иногда это не воспитание, а отголоски пыточных мероприятий энкв(д)изиции: ты что гадина сделал! – и тянет за руку бедного малыша как пластмассовую куклу – чуть руку не отрывает – а тот орёт до визга-истерики – дура! кто ж так воспитывает! это же не цирк алкоголиков – это же ребёнок – самое хрупкое существо на свете – ангелы грубее! – а ты орёшь и гадиной обзываешь. Мизерный словарный запас? – тогда не рожай – делай аборт и отправляйся в цирк алкоголиков или в амфитеатр политиканов. Хорошо, что птицы поют и цветы цветут и каштаны в мае, осенью в жёлто-красном диапазоне затухающих онерических волн парк преображается в карнавал золотых арабесок и фресок фовистических крипториев; а зимой, как сейчас, всё в колючем, ребристо-серебристом эмалево-голубоватом инее. Хорошо! Заглушает все эти глупые воспитательные педагогии мамаш и хрюканье бомжей.

      Парк зажат между музеями, жёлтым и красным университетом и морозовским домом – эдакий зелёный квадрат, писаный Малевичем с высоты птичьего полёта. Красная глыба Университета торчит на Владимирской уже полтора века как эрекция идеальных перемен – а толку никакого – семя бесплодно – как у Онана сливается куда-то на сторону. Вороны летают как и тысячу лет назад, галки там всякие и сороки, воюют с синицами и голубями, вьют гнёзда подальше от человеческих глаз на верхушках деревьев, питаются отбросами, говорят на своих птичьих картьвиньгуль языках и счастливы абсолютно потому, что не знают что такое Университет и человеческое общество. Для них Университет просто большое седалище, на которое можно усесться. Под крышей которого можно укрыться от снегопада и подкормиться объедками студенческой столовой. С точки зрения птицы и о́блака город – большое гнездо и гигантский продуктовый склад, а с точки зрения о́блака и птицы – это колоссальное яйцо, из которого вылупливаются какие-то чёрные водянистые абстракции, которые только тем и занимаются, что распугивают птиц и разгоняют облака.

      Был на одном мероприятии, одна дамочка чего-то про мозг говорила, изучение мозга, мол, самая сейчас найкрутейшая профессия и т.д. А я ей так спокойно говорю: а у меня более крутая профессия; она: что астронавт? – нет, говорю, поэт. Вы бы видели её лицо (ну типа того: а что разве поэты ещё не вымерли?) Нет, говорю я ей (тоже лицом): живы курилки. Мы познаём глубины мозга, такие глубины, ну и т.д. – говорит она. А я погружаюсь в бездну – отвечаю я ей. В бездну? Ну да – в бездну. Какую вы знаете наибездоннейшую бездну? Она, сразу подвох почувствовав, говорит: человеческий мозг. Так вот ту бездну, куда погружаются поэты, и не измерить ничем и не изучить – бездонней мозга. Разве что можно измерить в антисветовых фантапарсеках. Вот чтобы стихотворение написать надо погрузиться в бездну эту, а потом вынырнуть из неё. Тут самое главное вынырнуть. Смутил я дамочку однако. Но продолжать не стал – зачем человека попусту волновать, давление может подскочить – всяко бывает.

      Полчаса. Её нет. Звонить не буду. Может ещё придёт. Может… Зоя представь себе соляную пустыню. Вообрази. Я там никогда не был, как и ты, но вообрази: плоская равнина сплошь покрытая слоем соли до горизонта. Ни одного живого существа: ни растения, ни былиночки-пылиночки, ни животного, ни червячка-паучка, не говоря уже о человеке – никого. И вот ты идёшь по этой пустыни день, два, три… Наконец ты встречаешь живое существо, но оно пугается тебя, как и ты его, ты идёшь дальше и через много-много дней, уже отчаявшись встретить кого-либо, встречаешь человека (о радость!), более того – родственную душу (о радость! о радость!) (спасён!)… но… этот человек уходит от тебя, оставляя тебя одного. Почему он уходит – неизвестно. И вновь пустыня. Пустыня.

      Нет, я не буду рассказывать ей эту притчу. Тем более, что она и не придёт. Хорошо бы стать галкой, усесться на конёк университетской крыши и озирать Город с высоты храма знания. Созерцать холмы и междухолмья. Будто жёны перуновы лежат под землёй, укрытые саваном Города, и созерцают нерушимое небо. Город моего детства! Мой Город! И это прошлое… И главное не Город, а детство… это исчезающее призрачное детство… есть ли у ангелов детство?.. Что-то давно не перечитывал «Генрих фон Офтердинген» Новалиса. «… расцвет ребёнка он не может поэтому не созерцать со смиренным самоотвержением. Тут действует дух, исходящий из непосредственного источника бесконечности. Чувство превосходства ребёнка в самом возвышенном, неотразимая мысль о необходимости руководить этим невинным существом, которое собирается вступить на столь опасный путь, при его первых шагах, отпечаток дивного мира, ещё не ставшего неузнаваемым в потоке земного, и, наконец, обаяние собственных воспоминаний о тех баснословных временах, когда мир казался нам более светлым, более дружественным и более заманчивым, и дух прозрения почти видимо нас сопровождал…»

      Детства уже никогда не вернуть! Не то чтобы в детстве уж так хорошо было – о! – всякие болезни, обиды, пинки взрослых, слёзы по пустякам, незнание, непонимание элементарных вещей, да просто глупость – но грёзы детские, их богатство и чистота – вот чего жаль. За эту роскошь мечты, за её яркость, насыщенность, плотность, непрерывность – вот за что бы я отдал очень много – да почти всё. А зачем надо это всё, если от этого всего ты испытываешь самый минимум счастья – так какие-то нервно-волокнистые поглаживания, какое-то осиновое трепетанье листочков, порывы ветерка на излёте. То ли детские грёзы – поток золотой, потоп разлитой, покой неземной – и буря такая! – сметающая всё своими видениями, всё, что мешает быть счастливым. Полнота счастья! Неослабная полнота. Дикий, просто сумасшедший до припадка, в перехлёст всех диагнозов и клинических пределов, разгул, шабаш, оргиас фантазий, выносящий за скобки и жизнь, и смерть, и послесмертие, и все тайны; вертящий, кружащий, сшибающий – и умиротворяющий, прекрасный, такой красивый, что невозможно уже определить и установить степень этой красоты – вот что ценно, и цена эта настолько высока, что ничего не сможет её сбить. Вот поэтому так гложет ностальгия о детстве, об утраченной навсегда феерической поре грёз, о золотом веке – кратком и неуловимом.

      Каждый день бабушка водила меня на прогулку в этот парк. Также нагружала меня своей педагогикой – лаконичной и незамысловатой, но действенной. Также светило солнце, также летали галки, чирикали воробьи, сновали прохожие, стоял памятник. Лавочки, конечно, были другие, но расположение их вряд ли изменилось с тех пор. Может быть, мы с бабушкой сидели на том же самом месте, где сижу сейчас я, и глазели на Университет. Я не знаю, я не помню. Я вообще не помню этот парк в раннем детстве – знаю только из рассказов бабушки. Но чувствую то время и то место, может быть это самое место, чувствую эти энергетические шёлковые волны, которые протянулись океанами через года, и знаю, что не смогу уже качаться легко и беспечно на этих волнах, заглядывая за горизонт и за облака, и полностью отдаваться их нежности. И я закрываю глаза, сжимаю веки, чтобы остановить слёзы – но они всё равно не останавливаются – и вытеснить из себя прошлое, чтобы невозвратимая красота не становилась слишком явно ощутимым пеплом.

      Если бы мне предложили создать нечто невероятное, то есть некий ирреальный предмет, я бы создал космический корабль для путешествия по внутреннему космосу. Что? А разве по внутреннему космосу нельзя путешествовать без космического корабля? А по внешнему можно? То-то. Пока нельзя. Может в будущем… Вот так и по внутреннему, тем более, что внутренний космос неизмеримо обширнее. Космический корабль для внутреннего космоса – это семиствольное, семипарабольное, семизэтное тело, увеличивающееся и уменьшающееся в зависимости от интенсивности и экстенсивности видений и вдохновений. Скорость варьируется от инфрамеонной до ультрамеланической. Каскады выпадов онерических многоэтажных глубин выстраиваются кубовеерно и эллипсофантомно. Внутрикосмический корабль движется хаотически, перепрыгивая из лимбоидных аутофракций в ээллиарные катаклиозы. В этом корабле был бы прибор, который бы тщательно фиксировал все чудеса и тайны внутреннего космоса – все сновидения, грёзы, видения, фантазии, фантасмагории, делирии, бредни, импульсы, просветления и затемнения.

      Зоя, я тебя не держу – ты свободна… в пределах моего космоса. А мой космос – беспределен. Из внутреннего космоса нет возврата, как из чёрной дыры. Всё, что туда попадает, остаётся там навечно. Зоя, ты туда попала. Ты уже в моём внутреннем космосе навсегда, ты оттуда не выберешься. Я не могу тебя оттуда вытолкнуть, потому что оттуда ничего не выталкивается, оттуда нет возврата. Ты там можешь затеряться в лабиринтах, я могу тебя запереть в каких-нибудь тайных комнатах, но выпустить тебя из внутреннего космоса невозможно. Даже если я очень захочу это сделать, то не смогу – внутренний космос не знает «наружи», «вне». Их просто не существует для него.

      Я не знаю, каков мир Зои, но мой мир такой бесконечно одинокий, хотя в нём умещаются бесконечные миры и сверхмиры и ещё что-то, что мир Зои создаёт как бы некий дуализм, нарушая мой монизм, мою монолитность. Ах да – ещё же есть мир Ирэн. И это уже как бы третий мир в моём внутреннем космосе. Но всё равно даже два их мира – мир Зои и мир Ирэн – всё равно образуют как бы отдельную субстанцию, а мой мир – отдельную, и получается всё равно дуализм. Но это как бы монодуализм – эти субстанции нерасторжимы. Может это и называется любовь? Я не претендую на определение любви – но может быть там, где её как будто бы меньше всего, там её как раз и больше всего. Я не могу сказать, что я люблю Зою так, как это изображается в книгах мейстрим-литературы или в кино голливудском, или там французском, или киностудии им. Горького, или как в стихах Гёте или Низами, но я её люблю – это факт. Также я люблю Ирэн – это тоже факт. От этого никуда не денешься – даже если на Марс улетишь с Илоном Маском. Может, я не люблю их до суицидального бреда, до «с моста в воду!», до «тело отдам на сожжение», «душу выверну наизнанку», но всё же люблю, по-своему, насколько позволяет мне моя душа и тщедушная физиология.

      Я не знаю что такое любовь. Но может это незнание как раз и есть основа любви или, вернее, её безоснова, непостижимость и притягательность неизвестно почему неизвестно какого мира. Обычно говорят, что нравится такой-то или такой-то тип женщин. Но у меня нет никакого определённого типа. Покажите мне женщину, и я скажу нравится она мне или нет, и здесь не имеет значение красота, рост, конституция тела, выражение глаз, походка, жесты и мимика – я не знаю что имеет значение, что-то имеет (но что?) – что-то никогда неуловимое.

      Руки, например. Казалось бы – обыкновенные руки, ничего в них нет там от Клеопатры или Бордо, но нравятся. Нравится их движение, асимметрия, хрупкость… в других нравится тонкость, почти прозрачность, руны-рисунки голубых и фиолетовых прожилок… Или лицо. Просто лицо, не Софи Лорен и не Монро. Мимика. Свет и тени – светотени чувств. Лицо ведь не маска. Одни глаза – уже две бесконечности. А сколько вариаций изгибов губ и бровей… форм-переливов щёк, ресниц, поворотов шеи… каждое движение, каждая вибрация – красота…

      Вот хочется иногда сесть и написать что-то определённое, с чётким сюжетом, с интригой, с завязкой, кульминацией, развязкой, по плану последовательно переходя от одной части к другой и венчая всё эффектным концом – что-то вроде иронического детектива (сейчас это модно) или постмодерного крутого триллера или драмы на широком полотне политических событий и социальных катаклизмов, ну на худой конец связной удобоваримой фантастики (фэнтези) или добротного поп-хоррора, или что-то для массового читателя в духе Артура Хейли или даже какую-нибудь попсовую ерунду типа приключений Фантомаса или сериалов о Бобе Сенклере. Но только лишь появляется подобная мысль, как срабатывает какое-то туманное облако, срабатывает в смысле разрежаясь и сгущаясь вокруг меня и не позволяя делать это, то есть то, что пришло в голову, написать, как пишут все – и начинаешь писать всякую белиберду, что-то невообразимое, чудовищное, нечитабельное, полную абракадабру, абсурд, нонсенс, и радуешься этому как младенец.

      Надо уходить отсюда – Зоя не придёт. Час прошёл. Это Ирэн могла опоздать на два часа – и я её ждал как последний дурак – но Зоя нет. Если хочет, то приходит вовремя. Остаются только воспоминания.

      Был дождливый меланхоличный вечер, когда приятно сидеть в тепле и знать, что тебе никуда не надо идти по слякоти и сырости, никуда не надо спешить и можно спокойно просто ничего не делать, сидеть и слушать дождь долго-долго, иногда подходить к окну и украдкой из-за занавески смотреть на массивную стену воды, ложиться, дремать и видеть такие же текучие сны и даже не сны, а капли снов, образующие целые реки.

      В этот вечер я был с Зоей. Мы были одни, и нагромождения небесных потоков отделяли нас от мира и ото всех, и никто не мог придти и потревожить нас. Телефоны были отключены, звонок на входной двери – отключён. Мы не хотели ничего слышать кроме падающих вод и наших редких слов. Как хорошо, что можно почти не говорить, больше думать, ещё больше не думать и совсем чуть-чуть прикасаться руками друг к другу. Мы остановили часы, приглушили свет и распростёрлись на ковре. Ничего никуда не идёт: ни наши ноги, ни время, ни наши мысли, ни наши чувства. Всё застыло кроме дождя, но и он кажется неподвижным, если смотреть на него через стекло. И было хорошо скрыться за внешней простотой и пустотой, забыть об ответственности, смысле, причинах, следствиях, планах, событиях, проблемах и даже о мечтах. Комната была будто нарисована чёрной тушью и обставлена тенями, и казалась не прямоугольной, а овальной или даже меняющей форму. Как меняли форму едва наплывающие интуиции. Что-то непонятное и разреженное, словно стратосфера, витало где-то совсем рядом. Ночь-день? Дождь смывал определения. Да никто и не пытался определять. Зоя ходила надо мной как два скрещивающихся луча лунного острова, парящего в океане пепельных бликов и разводов. Снизу открывался волнующий вид, словно из облаков вытачивались соблазнительные формы, пропорции и диспропорции, которые в равной степени заставляли длить созерцание. Где-то между двух лучей мелькал челнок, раздвоенный белый челнок. И вдруг он исчезал, уступая место двум погружающимся в море сумерек лунам, и вверху из звёздных шелков ткались нежные и пленительные черты. Две луны колыхались как отражения пионов в зеркале гагатовой вазы, они были разделены дымчатой полоской пригрезившейся реки и небольшой наклон – между ними возникла туманная дельта, будто увядший цветок вьюнка. Тысячью кривых и касательных, синусоид и парабол созвездия зоиного тела падали на меня, и ничего не оставалось кроме белизны галактического молока. Как пахли её подмышки! Какие ещё запахи могут заявить о своей претензии на лидерство, разве что запахи финиковой косточки, спрятанной между двух лунных лучей. Подмышки как лепестки белого гладиолуса опускались на мои губы и таяли во рту как воздушная пастила. Поле лилий, по которому гуляет ветер – вот чем были наши тела. Как дрейфующие льды, как парящие облака, как разлетающиеся парашютики одуванчиков. Мы грезили друг в друге, мы удивлялись друг в друге, мы спали друг в друге и видели незабываемые сны. Всё что было предельного, оставалось за пределом, за пределом наших вселенных. Их синтез, диффузия, амальгама были началом чего-то непредсказуемого, левитирующего, неузнаваемого и трепетного, легко ускользающего и наивного. Не укреплённые никакими последовательностями и правилами движения, парили как осенние листья в неподвижном бриллиантовом воздухе и образовывали эфемерные соцветия и случайные композиции. Как лесные и полевые цветы, собираемые несмышлёнышем без вкуса и порядка. Асимметрия линий и фигур дробилась невразумительными словами и заиканиями, замираниями и дрожью. И если бы взгляды могли говорить, то они бы всё равно ничего не сказали, ибо говорить об этом невозможно. Я ел два белых шарика мороженного с миндальным орехом, разрезанным вдоль в земляничном варенье и зерном кофе, будто бы простреленным микроскопической пулей – и всё это создавало неповторимый вкус виртуальной саванны и тропических сумерек в окружении белого шоколада, плавящегося под ультрафиолетом пальцев и инфрапурпуром взгляда. Алая мандорла, через которую проходило моё лицо, излучала свет ангела и бодхисатвы, и тело становилось нитеобразным и лёгким, как паутинка бабьим летом; пространство сияло, как лавина сапфиров, готовая поглотить вечность и длительность; рассекалась на неравномерные полосы, как поцелуи невпопад и везде – и это за глухими стенами в замкнутом пространстве, уходящем так глубоко, так глубоко, что невозможно пройти через его чёрную скважину – только остановиться и ждать, ждать неведомо чего и чего-то ждать и не надеяться, застыть прозрачным волнением и по спирали уходить в пучину, растворяясь падать и обретать плазмоидную форму ускользающего и неизменного.