О чем думает море…

В то время Света, решив разобраться в интересующей ее задаче – человек ли Грета, узнала много нового и интересного, перелопатив кучу информации по анатомии человека и информационной теории. У этой истории был своеобразный побочный эффект – не имея навыка поиска информации, Света часто вместо искомого получала что-то абсолютно несуразное и не относящееся к теме своего поиска, но как человек эмоционально лабильный впитывала эти сведения, странным образом преломляя непонятные ей научные постулаты в некую мифологию, понятную только ей.

Именно в тот период у Светки появились первые сексуальные фантазии и закрепилось, извращенное с точки зрения того общества, продуктом которого она была, отношение к продлению рода – Светке всегда хотелось испытать чувство физической и эмоциональной трансформации, сопровождающей исполнение миссии; ей казалось, что исполнение миссии может дать индивиду какие-то необыкновенные способности и ощущения, иначе почему их изолируют от ячейки? А у некоторых, была уверена Светка, эти способности закрепляются и не исчезают даже после исполнения миссии, и именно по этой причине некоторые ячейки навсегда лишались своих членов.

Такое восторженное отношение к продлению рода сохранилось у нее даже после ужасов пребывания в миссии – даже сейчас она была абсолютно уверена в том, многочисленные умения, открывшиеся у нее в поселении – умение приготавливать пищу – пищевых автоматов тут не было, пищу готовили из естественных материалов, составлять одежду, приручать небольших диких зверьков – появились у нее именно благодаря материнству. Кроме того, доброжелательность и открытость Светки, ее искренность и умение радоваться жизни притягивали к ней людей – и даже ее абсолютное неумение держать в тайне чужие секреты не мешало людям часами рассказывать ей о своих проблемах, печалях и радостях.

‑ Грета, Грета! – Светка бежала по берегу моря, вглядываясь в изрытый волнами прибрежный песчаник, она знала, что найдет Грету у моря. Вот уже второй день Грета с утра уходила из поселения в мрачном настроении и приходила, когда все улягутся спать. Еда, оставленная ей поселенцами, оставалась нетронутой – ее находили аккуратно сложенной в вакуумные контейнеры, которые поселенцы использовали для хранения пищи – Грета брала только воду.

– Грета-а-а! – Светка, наконец-то увидела Грету в тени между двумя обломками песчаного берега, похожих издали на камни, стала махать ей рукой, и не заметила, что на берег накатывает волна – не успев отскочить, Светка взвизгнула от неожиданности и расхохоталась. Грета, уже второй день не откликавшаяся на Светкин зов, была раздражена до предела, но устоять перед беззаботным, светлым и искренним смехом Огонька она не могла никогда. Перепады настроения Светки – резкие, непредсказуемые и вместе с тем абсолютно естественные и не наигранные – восхищали Грету своей непостижимостью; та легкость, с которой испуганная или расстроенная Светка вдруг становилась абсолютно счастливым человеком и наоборот, что было, кстати говоря, реже, была недоступна пониманию Греты, необъяснима и недостижима, и всегда выбивала Грету из колеи. Вот и сейчас Грета с любопытством наблюдала за Светкой, которая, смешно подпрыгивая и айкая, спешила к Грете по раскаленному от дневного солнца песку. Самоедство, ввергавшее Грету в депрессивный ступор, на минутку отступило, и в эту минутку Грета посмотрела на себя словно со стороны – досадливо чертыхнувшись (она знала за собой такие затмения), Грета уже была готова поделиться со Светкой всеми своими переживаниями.

‑ Он в тебя влюбился! – без приветствия и каких-либо этикетных «как дела» начала орать Светка, перекрикивая шум ветра и моря, еще с полпути до Греты. Она была возбуждена, глаза блестели так же, как солнце на волнах, ветер растрепал волосы, и под его порывами они взлетали пушистым светящимся нимбом вокруг ее головы, ‑ представляешь? Он мне сегодня утром рассказывал! Он, знаешь, пришел, вроде помочь даже, ну, я с утра там с рыбой возилась на обед… Ой, так все и бросила… Слушай, пошли, я тебе все по дороге расскажу, а то я прямо все так и бросила, вот черт… – Светка прикусила губу и даже на секунду нахмурилась. Но тут же, подняв глаза на Грету, снова воодушевилась, шагнула к Грете, положила ей на плечи руки, заглянула в глаза, – Ты понимаешь? Понимаешь, что я тебе говорю?! – резко плюхнулась на песок, потянув за собой Грету, и начала тараторить, перескакивая с одного на другое, перебивая и запутывая сама себя.

Через минут двадцать она снова опомнилась и, не дожидаясь никакой реакции от Греты, подняла ее и потащила за собой в лагерь. Весь путь до лагеря Светка продолжала восторженно и сбивчиво повторять все уже сказанное, пытаясь сопроводить эту информацию советами и предостережениями. Грета безропотно следовала за Светкой и в те моменты, когда Светка, забывая, почему ей необходимо вернуться в поселение как можно быстрее, вдруг останавливалась и начинала повторять Грете какие-то избитые истины, требуя от той вдумчивого «угу, ясно», Грета мягко разворачивала Светку в сторону поселения и настойчиво подталкивала, напоминая, что надо идти. Она уже оправилась от депрессивного состояния, а досада на себя, обычная для Греты в такой ситуации, отступила перед любопытством и замешательством от того, что рассказала Светка.

Суть многословного и многоэмоционального рассказа Светки можно было бы изложить в одном предложении. Один из мужчин среднего возраста, в самом расцвете сил, как выражалась Светка, грубоватый и замкнутый, появившийся в их поселении тоже совсем недавно, а до этого существовавший самостоятельно и одиноко, почувствовал в Грете родственную душу. Это судьба, – тараторила Светка, – пойми, он ведь осознанно почти двадцать лет жил совсем один, потому что был против любых человеческих общежитий! Он ведь и когда пришел к нам, пришел не потому, что понял наконец-то, что человеку без людей никак, а потому что слабым себя посчитал, решил, что не справился, что вконец испорчен той системой, которая его взрастила! Это он говорил, понимаешь, Грета! И вот, он тут, с нами, непонятно для чего и почему остается, ни с кем дружбы не водит, – и тут на тебе! То-то я смотрю он вдруг вроде будто посветлел весь – пару дней назад ко мне приходил, чтоб я ему новую одежду составила – представляешь, и так при этом стеснялся, так, прямо, оправдывался, – хохотала Светка, – прямо умора-заглядение! А это он, оказывается, для тебя хвост-то распушил!

Грету немного коробили непривычные и не всегда понятные выражения Светки, подобные выражения были в ходу в этом поселении и часто встречались в речи, а самое главное, ей абсолютно неясным было слово, с которого Светка начала – что значит влюбился, Грета так и не поняла…

Грете пока не удавалось принять новые слова в свой лексикон и от этого, когда она пыталась просто поболтать с кем-нибудь, ее речь выглядела искусственной, неживой какой-то. Лучше ей удавались небольшие поучительные беседы и уроки, которые ей предложили вести со взрослой частью поселения – общение с детьми ей не удавалось вовсе. Так и закрепилась за Гретой такая специализация – либо маленькие, еще не умеющие толком разговаривать, дети – она легко управлялась с ними, либо взрослые, сложившиеся люди, которые хорошо знают, когда можно и нужно говорить.

К этому времени Грета жила в поселении уже полгода, и люди к ней привыкли. Привыкли быстрее, чем она к ним. Грете было тяжело и отсутствие привычных мелочей, и невозможность планировать свое время только по своему собственному усмотрению, потому что всегда нужно было принимать в расчет интересы и потребности окружающих ее людей, но больше всего ее мучал информационный голод.

В поселении не было инфомодусов, то есть какая-то электронно-кристаллическая аппаратура была, но поселенцы модифицировали ее таким образом, чтобы из ДНК-полисов было сложно отследить инфоактивность. Это было важным требованием безопасности поселения, и Грета даже не заикалась о том, что неплохо было бы иметь обучающий модус.

В последние два дня, когда она уходила из поселения, подыскивая место для одинокого проживания в прибрежной полосе, она несколько раз натыкалась на следы пребывания людей, находила брошенные впопыхах вещи. Как объяснила ей еще раньше старуха, все вещи, которыми пользуются поселенцы, в обязательном порядке пропитываются морской водой или специальным образом заращиваются кристалликами морской соли, иначе вездесущие бактерии-умницы уничтожат все ношеные или пользованные вещи. Поэтому до тех пор, пока одежда, приборы, другие вещи были необходимы для использования и их нечем было заменить, за их просоленостью тщательно следили, а когда надо было их утилизировать, просто переставали просаливать. Тяжелее всего было во времена дождей. Палатки, в которых жили поселенцы, были достаточно старыми, для того, чтобы бактерии в первую очередь принимались за них – дождь не успевал еще закончиться, как они проедали дыры в верхних, отмывшихся от соли слоях ткани. Приходилось, невзирая на ливень, поливать палатки морской соленой водой, запасы которой всегда заготавливались поселенцами неподалеку от лагеря. Забытые вне палаток инструменты и даже заготовки из дерева или травы, оказывались надъеденными ровно настолько, насколько частички человеческого пота могли проникнуть в них.

В то утро, когда Света нашла ее, Грета наткнулась на небольшую пещерку в каменистом береге на достаточно большом расстоянии от того места, где сейчас располагалось поселение. Она и раньше находила небольшие уютные пещерки, в которых угадывались останки аппаратуры и инструментов, которыми могли пользоваться люди, но в этой пещере ее внимание привлек уже порядком проржавевший, но все еще узнаваемый по общим очертания инфомодус, точнее корпус инфомодуса, внутренности его были, видимо, вынуты, а не подчищены бактериями, потому что пазы и ниши для крепления инфочипов были кое-где будто оплавлены – там, где к ним прикасалась рука человека, бактерии потрудились на славу. Созерцание этого пустого саркофага навело Грету на две удивительные мысли – первую, о том, что металлический корпус для инфомодуса – это возможный выход из ситуации, когда воздействие внешней среды агрессивнее, чем бактерии, которые только довершают уже начатое влажным воздухом и пыльными ветрами разрушение пластмассового корпуса, и вторую, о том, что инфомодус и дикие просторы вещь не такая уж и не совместимая.

Она как раз размышляла над обеими, когда Светка все-таки углядела ее в однообразном прибрежном пейзаже.

– Ты слушаешь меня? – Светка остановилась и укоризненно уставилась на Грету, – ты совсем не хочешь задуматься о той ответственности, которая теперь ложится на твои плечи!

Такая нотациоподобная фраза из уст Светки выдернула Грету из того тумана удивления, непонимания, любопытства и одновременной отстраненности, в котором она пребывала последние сорок минут, пока они возвращались в лагерь. Но что-то еще, что-то неприятное и навязчиво знакомое, вдруг заполнило ее сознание и заставило ее вернуться в привычное состояние полного самоконтроля и придирчивого анализа окружающей обстановки.

Светка все еще стояла с выпученными глазами и возмущенной физиономией, когда Грета вдруг поняла, что привлекло ее внимание. Резко задрав голову вверх, Грета, словно локатором окинула небо пристальным взглядом, и далеко над горизонтом отметила несколько черных, медленно увеличивающихся точек.

Схватив Светку за руку, Грета, как во времена их юности, стремительно и целеустремленно неслась к лагерю. Светка, несколько ошарашенная таким поворотом развития ситуации, вначале пыталась что-то хотя бы спросить, но забытое чувство полного подчинения воле сильного властного члена ячейки, которым всегда была Грета, захлестнуло ее способность мыслить, и она просто неслась рядом с Гретой со всех ног. Когда до лагеря оставалось метров сто, Грета стала сухим, словно потусторонним, голосом отдавать краткие приказы:

– Детей собери – где меня нашла – там можно спрятаться – туда гравилеты не подойдут – ветер. Вещи не бери – не успеешь. Старухе скажи – пусть смывает соль – не мелочится – жизнь дороже.

Светка запомнила все дословно, но поняла только свою часть приказа. Однако спрашивать не стала по старой отработанной годами бытности ячейкой привычке, и, несмотря на усталость – она с раннего утра была на ногах – побежала к самой большой палатке. Было чуть за полдень и в лагере в самую жару все, как обычно, отдыхали. В большой палатке старухи не было, дети спали… Света на секунду замешкалась – искать старуху или собирать детей?

Она выглянула из палатки. Грета уже успела оббежать несколько палаток с самыми старшими и тем же глухим, страшным голосом продолжала отдавать команды. Светка всегда поражалась этой способности Греты – сосредоточиться на решении проблемы настолько, чтобы и другие полностью подчинились твоей воле, принимая ее как свою. Мужчины беспрекословно выполняли ее указания, некоторые женщины попытались было делать по-своему, но, остановленные укоризненными взглядами, а то и жесткими окриками своих же, без лишней суеты, четко и слаженно выполняли распоряжения Греты.

Светка уже подняла и одела всех взрослых детей, спавших в палатке, когда подоспела старуха с остальными старшими – они куда-то уходили от поселения и вернулись точно также обнаружив на горизонте блуждающие гравилеты. Также молча и собранно, как Грета, одна из них распорядилась:

– Грудных бери, отнесешь к ближайшей пещерке, дальше не иди – надорвешься, толку не будет, – проговаривая это, она помогала Светке завязать три длинных платка – два на груди и один на спине, в которых они вместе умостили все еще спящих младенцев.

Малышей на этот момент в лагере было четверо: две трехмесячные девочки-двойняшки и два младенца мужского пола полутора и двух лет. Двухлетний мальчик был слабеньким и его до сих пор прикармливали детской молочной смесью, полуторагодовалый ребенок, ребенок Светки, напротив, был крепким, сбитым, и когда Светка попыталась поднять и его, то почувствовала, как тяжелы и остальные трое, уложенных в платки, детей.

Старуха взяла крепыша на руки:

– Иди, и смотри, чтоб не пищали там…

– Соль… – начала было Светка, но старуха резко остановила ее запрещающим жестом и повторила:

– Беги!

И Светка побежала. Весь лагерь был похож на развороченный муравейник, из которого время от времени отделялись одна-две фигуры, торопливо убегавшие в самых разных направлениях. Гравилеты широкой спиралью неизбежно приближались к ним. Обычно операции по прочёсыванию дикой зоны проводились непосредственно у окраин полиса перед испытаниями ячеек и так далеко вглубь дикой зоны не заходили, иногда предпринимались обследования свалок отходов ДНК-полисов, которые тоже были выведены в дикую зону – огромные мусорные кучи, образуемые сбросами мусора все с тех же гравилетов, достаточно быстро уничтожались умницами бактериями – пластик, ткань, животный материал – все это было их любимым лакомством.

Света пересекла лагерь и нигде не увидела Греты, но удивляться ей было некогда, звук подлетающих травилетов был уже слишком отчетливо слышен. Светка вначале решила бежать самой краткой дорогой, но, вспомнив Грету и ее наставления далекой полисной жизни, решила запутать следы. Минут через пятнадцать быстрого бега, Светка поняла свою ошибку – море было еще далеко, а груз, с которым она бежала, был уже неподъемным. Внезапно стало намного легче – спина распрямилась, боковым зрением Света отметила какое-то движение – испугавшись, что уложенный в платок на спине малыш попросту выпал, Света попыталась притормозить и оглянуться.

– Вперед, не останавливаться, – Грета грубо толкнула Светку, уже замедлившую движение, и последняя увидела, что Грета бежит, пригнувшись, одной рукой сжав ноги сидящего на шее крепыша, а второй обхватив поперек туловища перекинутого через бедро мальчишку из спинного платка Светы.

Близость Греты воодушевила Светку, у нее открылось второе дыхание, и уже через каких-то десять минут они были на побережье. Грета провела Светку в неизвестную ей ранее в этом отрезке береговой линии пещерку, расположила там ее с детьми, привалила выход обломком песчаника, словно приготовленного заранее неподалеку от пещерки, и, бросив, – Приду, – куда-то убежала.

Следующие несколько часов, проведенных в этой пещерке, Светке показались вечностью и стоили ей не одной седой пряди. Гравилеты, несмотря на сильный прибрежный ветер и сложный рельеф береговой линии, пытались зависнуть над морем или даже приземлиться на узком песочном пляже. Дети плакали, но в шуме ветра, моря и кружащих гравилетов их бы все равно никто не услышал. Однако в какой-то момент в криках прилетевших Светке почудились интонации, с которыми охотник приветствует свою жертву, загнанную в угол – прилетевшие ячейки стали спускаться с гравилетов на индивидуальных флаерах на песок. Оцепенев от ужаса и безысходности, Светка закрыла глаза и, царапая ногтями песчаник, беззвучно звала:

– Грета… Грета… Грета…

Совсем рядом что-то громко ухнуло, потом несколько глубоких всплесков отчаяния и страха… Наверное, в какой-то момент Света потеряла сознание, а когда очнулась, в пещерке было совсем темно. И тихо. Светка попыталась встать и поняла, что ее ноги привалены чем-то тяжелым, но поняла это не потому, что почувствовала боль – нет, боли не было совсем, она вообще не чувствовала ног, просто пытаясь передвинуться туда, где лежали дети, упираясь в колкий песчаник локтями, у нее никак не выходило, словно кто-то держал ее за ноги. Глаза никак не привыкали к темноте, Света хотела потереть их и обнаружила, что и руки, и голова – вся она присыпана слоем песка. Светку бросило в холодный пот, забыв об отсутствии чувствительности ног и не обращая внимания на расцарапывающий до крови острый песчаник, Света все-таки смогла продвинуться в том направлении, где, как она помнила, Грета тщательно уложила детей. Дотянувшись рукой, Света стала ощупывать глубокий выступ, в глубине которого, словно специально выдолбленные рукой человека, располагались две невысокие ниши. В одну из них Грета положила крепыша, а в другую всех, кого несла Света. Рука нащупала ткань, Света осторожно потянула уголок ткани, он поддавался с трудом. Света пыталась услышать сонное сопение, но шум ночного моря был настолько сильным, что, казалось, заглушал даже мысли. Света потянула еще, ей почудилось какое-то движение, потом кто-то взял ее за руку. Света резко дернулась и снова забылась.

Очнулась она оттого, что ее лицо протирали влажной холодной тканью.

– Грета? – все еще было сумеречно, но очертания женского силуэта уже можно было различить и света узнала свою ячейку.

– Все целы, возвращенных не взяли ни одного. Детей я отнесла. Тебя привалило. Пока была без сознания, переносить не стали. Боль есть? – Грета как всегда была лаконична и деловита.

– Грета, ты ‑ умница, – разулыбалась Светка и попыталась приподнять голову. Резкая боль пронзила все тело и Свете показалось, что ее ноги обхватил сильными щупальцами ядовитый гад; ноги жгло, холодный пот выступил на лбу, лицо скривилось в гримасе боли. Однако, открыв глаза, она увидела улыбающееся лицо Греты – Грета была так искренна в своей радости, что Светка тоже снова стала улыбаться, несмотря на очень медленно стихающую боль.

– Боль есть, – радостно провозгласила Грета, – а это зна-а-чит…

– Что пациент скорее жив, чем мертв, – вяло продолжила Света и попыталась рассмеяться вместе с Гретой. Грета, тем временем, аккуратно осматривала Светкины ноги. Сильные ушибы превратили их в две распухшие колодки, многочисленные мелкие царапинки уже не кровили, кровь подсохла, и казалось, что ноги покрыты жесткой сеткой. Грета аккуратно повернула Свету на бок и убежала:

– Я щас, полежи.

Через какое-то время Света стала беспокоиться, что Греты нет достаточно долго, но послышался шорох песка и в пещерку по одному пробрались три человека. Грета помогла Свете приподняться, и она, опираясь на плечи мужчин-близнецов, попыталась встать на ноги. Из-за долгой неподвижности все тело Светы затекло, а ноги горели, будто в огне, и отказывались нормально повиноваться. Кроме того, почему-то кружилась голова, и ужасно шумело в ушах.

Все члены поселения временно расположились в нескольких небольших песчаниковых пещерах, расположенных достаточно далеко от лагеря, но ровно настолько, чтобы ищущие их в зоне расположения лагеря не добрались до них, а пытающиеся обнаружить их далеко от бывшего месторасположения – не смогли бы и подумать о том, что на самом деле беглецы имели наглость остаться под самым носом у ищеек.

Помимо Огонька были и еще раненые – несколько человек, так же, как и Светка, пострадали от гравитационной волны, две молодые женщины подвернули ноги, а один из мальчиков-подростков сломал руку. Все вели себя сдержанно и тихо, в основном, были спокойны и доброжелательны.

Это весьма неприятное событие сплотило группу, и вопреки опасениям Греты не вызвало ни у кого желания предъявить претензии Грете, хотя, конечно, все понимали, что именно ее присутствие в группе было причиной того, что Матери организовали такую серьезную вылазку в дикие пространства. Напротив, к своему немалому удивлению, Грета отметила появление к себе в группе какого-то трепетного сочувствия и участия.

Ей была совершенно непонятна такая реакция на происшедшее, только со временем она поняла, что подобные встряски были необходимы этому и подобным ему сообществам, потому что, как странно бы это ни прозвучало, отсутствие внимания инфомира угнетало их сильнее, чем пристальное к ним внимание.

Эти люди жили только повседневными заботами, да еще воспоминаниями. Воспоминания сначала придавали им силы для строительства своей новой жизни, вызывая отрицательные эмоции – возмущение, гнев – потом воспоминания стирались, оставались только какие-то фрагменты. Некоторые фрагменты становились милыми сердцу, другие в отрыве от ситуации теряли остроту, прошлая жизнь переосмыслялась, некоторые моменты даже идеализировались. Поселенцы, каждый в свой срок переживали восторг обретения свободы, крушение надежд, раскаяние в совершенном, бессильную злость на тех, кто отпустил, и тех, кто принял, отчаяние от невозможности все вернуть, страх перед неведомым будущим, примирение с собой и другими…

Каждый раз все было по-разному. Кто-то уходил из группы в группу, ища себя или кого-то, кто будет рядом. Кто-то перемалывая в себе сомнения и страхи, становился спокойнее и мудрее. Кто-то грезил возвращением в полис и невозможностью вернуться. Встречались и те, кто жил самостоятельно, вне группы. За все время пребывания Греты в группе однажды только наблюдала она сошедшего с ума индивида – это была девочка-подросток третьего поколения, выросшего на воле. Наслушавшись рассказов только что прибывших об «ужасах», как описывали это они, инфомира, она просто заболела тем миром, и в один из налетов, которые, как правило, и случались-то только после более или менее массовых побегов в дикую зону, выбежала навстречу гравилетам – сдаваться. Она бежала к этим людям, прилетевшим по небу – никто из ее знакомых так не мог, – с таким оголенным чувством счастья, что презрительный смех и струя горячего жара гравитационной пушки, которым эти гладкие, белые люди, в мягкой, цветной одежде встретили ее, как водяной поток на электрический провод, спровоцировал страшное короткое замыкание – рассудок этой девочки повредился окончательно.

Но эти удивительные люди все, что бы ни произошло, умудрялись истолковать себе на пользу. Попытавшись применить к лечению девочки полузабытые инфопрактики, без необходимого оборудования и специалистов, дикие люди очень быстро оставили девочку в покое, предоставив ей существовать вне общности и одновременно в любой из них. Между поселениями, образовывавшимися и распадающимися, кочующими с места на место особой дружбы не существовало, не существовало и каких бы то ни было правил и законов, которые бы регулировали отношения между ними, но насчет тех, кто тронулся рассудком, как-то само собой сложилось негласное правило. Таких индивидов всегда принимали, помогали, чем могли, легко отпускали и никогда не наказывали, если случалось им что-нибудь испортить или унести из поселения. В каком-то смысле поселенцы даже были рады редким приходам сумасшедших: взрослые – потому что это было наглядным пособием к тем ужасам, которыми устрашали юную дикую поросль, никогда не видевшую инфомир и потому полагающую его светлым, уютным миром с предсказуемым и даже распланированным «завтра». Юная поросль – потому что эти необычные люди вносили разнообразие в их привычную однообразную и одновременно непредсказуемую жизнь.

Парадоксально, но этим сообществам нужны были трудности, обусловленные вторжением в их жизнь инфомира. То, что инфомиру было до них дело – повышало их значимость перед самими собой, а то, что вылазка гравилетов была спровоцирована не дерзким групповым побегом, как бывало обычно, а исчезновением одной единственной ячейки – вызывало у членов поселения чуть ли не гордость.

Осознание этого пришло Грете в сложный период ее вольной жизни. Мужская особь, о чувствах которой так радостно рассказала Света в канун первого в жизни Греты налета, оказалась совершенно невозможной для построения таких отношений, к которым привыкла Грета, и которые безуспешно пыталась навязать практически каждому, кто вдруг проявлял к ней интерес – и ей было абсолютно все равно – мужчина это или женщина, молод или стар индивид. Грета хотела общих чувств, общих знаний, понимания с полувзгляда, она хотела нуждаться в чьей-то помощи и дарить заботу только так, как это умела Грета…