Купчая

– У нас тут удобств нет, наши пациенты ими не пользуются. Он обычно через стоянку, в лабораторный бегает, там посмотри.

Наталья Семёновна вышла вразвалочку. Теперь надо быстро. Молчанов постучал в дверь дежурки.

– Если наша больная ходит, всем быстро выметаться!

Дверь распахнулась. Одного взгляда на собранный в мелкие складочки, как горловина вещмешка, лобик медсестры хватило Молчанову, чтобы понять: дело дрянь.

– Какой там ходит. Она сколько без сознания-то была?

– Тогда живо её на каталку и в приёмное. Скажем, шла и упала.

Через минуту женщина, привезённая в морг живою, лежала на каталке, и Пауль уже толкал каталку наружу.

– Э, стоп! Пауль, ты останься, тебя Семёновна из реанимации искала.

Теперь каталку по уже тёмному в быстро сгущающихся августовских сумерках проезду между моргом и лабораторным корпусом везла медсестра.

Из-за угла послышались шаркающие шаги.

– Ну, все тут! Пауль, где пропадал-то? Кристина, тебя там все обыскались, ещё днём спрашивали из горсовета, ну, этой, мэрии-то по-теперешнему! Ой, а каталка моя, куда повезли?

– Женщина зашла узнать насчёт умершего родственника, Наталья Семёновна, ей плохо стало, – ответил Молчанов на все вопросы разом.

Он руководствовался простой логикой. Документов нет, привезли живую. Сегодня столько привезли народу, да не случайного, уж больно все они вместе выглядели странно. Видимо, этой бедолаге тоже не просто так на улице плохо стало. Да вдобавок стоит ли ему, майору в отставке Молчанову, при теперешнем-то отношении к людям с его прошлым, говорить вслух: привезли живую? Поднимать бучу, понуждать начальство на разбирательство? Согласятся ли ей вообще помочь без документов? Шла и упала – устроит всех.

– Ну, так кто в приёмное повезёт? – спросила медсестра Кристина. – Меня, говорите, ищут – я побежала. Сабитова её фамилия…

– Сабитова! – звонко выкрикнули где-то впереди, там, где тёмный проезд к моргу и больничной автостоянке вливался в широкий, освещённый и обсаженный аккуратными липами с кронами, круглыми, как кегли, проезд к главному зданию Второй городской больницы, розовеющему невдалеке отделочным кирпичом облицовки в свете противотуманных фонарей. И тут же топот, всё ускоряющийся, потом топот второй пары ног. – Мама?

При свете тусклой лампочки над подъездом морга не очень бросалось в глаза, как бледно и измучено лицо совсем молодого парня, практически подростка, выкрикнувшего «мама». И что пояс его синих с белой полосой спортивных брюк прорезан, резинка, на которой он держался в лучшие времена, завязана спереди и лишь кое-как замаскирована в прорези, ворот такой же синей с длинным рукавом футболки разрезан тоже, а сама футболка выпачкана. Чем выпачкана – объяснять не надо было, навидался таких пятен в Афгане. Молчанов заметил и это, и тяжёлую не по возрасту, затруднённую поступь парня, и запавшие не то серые, не то голубые глаза, и торчащие свалявшиеся в сосульки соломенные пряди волос, но женщины обернулись просто на крик.

Тем временем подошёл второй – немного постарше, лет тридцати с чем-нибудь, тоже еле шедший, тоже в болтающейся одежде – вроде бы целый и без пятен тёмно-синий пиджак, целая рубашка в зеленоватую клетку под ним, но ни одной пуговицы. Запавшие, как и у первого, но только тёмно-карие глаза, сросшиеся широкие тёмные брови, крупные тёмные, можно даже сказать – чёрные, кудри – то ли растрёпанные, то ли просто не поддающиеся парикмахерским ухищрениям, большой нос с лёгкой горбинкой. Не похожи. Вряд ли братья. В отцы старший младшему тоже не годится, разница в возрасте лет десять от силы.

Потасовка была, что ли, где-нибудь в баре? Нет, там публика бывает не такая. С глазами понаглее. Может, какая-нибудь крупная бандитская разборка на улицах – и мирные жители тоже попадают, кто под шальную пулю, кто… Нет, пуль не было. Никто из сегодняшних не подстрелен и не порезан. Что же в городе творится, что по ним так-то вроде танка проехалось?

Женщина на каталке, давно пришедшая в сознание, тоже услышала крик. Попыталась приподняться, застонала, сказала что-то невнятно. Изжелта-бледное, видимо, когда-то смуглое, скуластое широкое лицо еле-еле осветилось вымученной улыбкой. Парень с соломенными волосами подскочил вплотную, приподнял голову лежавшей и снова выдохнул, уже шёпотом:

– Мама!

– Её зовут Раиса Виленовна Сабитова? – спросил старший глухо, хрипло, с трудом ворочая языком.

– Раиса… Виленовна… – произнесла женщина прерывающимся от слабости голосом, но отчётливо. – Алик… Сыниша…

– Мама… Мама… Мы сейчас уйдём… Ты идти можешь? – бормотал парень, гладя её по чёрным, жёстким, с сильной проседью волосам, оправляя на ней абрикосового оттенка блузку с кружевным воротничком, пытаясь положить поаккуратнее вдоль тела мелко складчатую тёмно-красную с крупным чёрным узором юбку.

– Некуда… – стоном вырвалось у неё. – Дома… полиция… всё вышвырнули… опечатали… меня расписаться заставляли… не расписалась, в глазах поплыло… Где… Руслан…и Гарик?

– Там… – Парень бессильно оперся на каталку, обтянулись скулы, точь-в-точь как у мамы, даже соломенные лохмы сникли. Тишина августовского вечера показалась Молчанову предгрозовой, предбоевой. Вот сейчас – вспышка, ракета, и тогда… А что тогда? Вон мальчишка и то понимает, что для него с матерью бой проигран, нужно собирать силы для следующего, искать слабое место в обороне ЭТИХ… Где-то жить, где-то скрываться. А эта девчонка, Кристина? Ишь, стоит, пунцовая, как земляничина. Глаза опустила, не видно их из-под пушистых светлых ресниц. Нет, что она говорит?

– Вы… думаетте… мы фссе… отна сатана, как русская пословица? – она исступлённо роется по карманам, наконец находит кошелёк, отчаянным, злым жестом вырывает из него бумажку. – Я ещё не сменяюсь, я не могу вам помочь, но фот вам атрес и телефон! Это главный механик гаража, я снаю, что сеготня они повезут на границу тех, кого выселили. Я тоже позфоню, вас подфезутт. На машине. И он скажет, что делать дальше, он снал тех, кто был в группе Хельсинки, которых судили ф Москве!

Она почти шепчет, вернее – кричит шёпотом. Её льняные, пергидрольные волосы взмётываются взрывом, летят, как облачные пряди на большой высоте, где ветер свирепствует. Голубые глаза – две сварочные вспышки, самый центр взрыва. Они прожигают мозг Владимира насквозь. Да, в полиции говорили про автобус. Да, и сейчас с ним одноразовый загранпаспорт. То, что говорит эта девушка, обратившаяся во взрыв от обиды за свой народ, правда. Взрыв-цветок, взрыв созидательный, в институте Владимир читал о сварке взрывом, вот так и сейчас все, кто рядом, сплавились в единое помогающее, не дающее упасть целое. Не только у пьяного что на уме, то и на языке. Эта девушка безукоризненно трезва – пьяному такого не придумать! Механик гаража. Вот кто вытащит Сашу и братьев Алика из фургона, который, наверное, уже едет к границе. Что дальше, Владимир не думает – он видит распростёртую на каталке Раису Виленовну Сабитову и поникшего рядом Алика, вот первоочередное, хотя бы кусок хлеба и глоток воды для этих двоих, да и у него самого всё внутри скукожилось от голода и жажды. Владимир слышит голос пожилой санитарки:

– Ладно тебе, Кристин, никто про тебя слова худого не скажет. Какая там сатана. Ангел ты у нас земной, голубица прям. Иди, тебя ж искали.

Мужчина-санитар чётко, по-военному, всей своей сухой, стремительной фигурой разворачивается на месте и скрывается в двери низенького здания. Наверное, это и есть морг. Табличка только по-латышски. Через две минуты появляется снова и суёт Владимиру ещё какие-то бумажки.

– На, держи, отдашь, когда будут. На тебе баба беспомощная да ещё три рта. Молчанов моя фамилия. Сергей Петрович. На и иди, тебе сестричка, Кристина, сейчас машину вызовет.

Не улыбка – намёк на улыбку. Только чуть дёрнулась щека, да серые глаза вроде как поменяли оттенок – был у них цвет придорожных валунов, а стал – цвет тучи, подсвеченной солнцем. Один цвет, серый, а небо и земля.

Второй санитар молчит, неловко сутулясь, видно, от непомерной силы, заключённой в длинных руках и горбатой от мышц спине. Хлопает рыжими ресницами, да глаза зелёные во весь распах души. Видно, что она у него ширью под стать могучим плечам. Пожилая санитарка, приобняв его, тоже скрывается в дверях морга с ним вместе. Владимир смотрит на деньги. Пятьдесят латов. Хватит и на еду для нескольких человек на пару дней, и на такси сейчас. Только куда везти этих горемык? Ах, да, в гараж… Кристина уже ушла, за поворотом проезда, по которому они с Аликом шли сюда, замирает лёгкий топот её шагов. Из дверей морга появляется пожилая с силачом-санитаром. У того в руках несколько склянок химического вида, у неё – свёрток.

– Ты не смотри, что он не говорит, зато сердце золотое, – убедительно начинает пожилая, глядя Владимиру прямо в лицо. Подталкивает силача-санитара вперёд, кладёт на каталку, рядом с Раисой Виленовной, свой свёрток, силач ставит склянку, отвинчивает пробку и что-то льёт из большей склянки. До Владимира доносится резкий запах спирта. – Будете знакомы, его Пауль зовут… Вот мы кое-что собрали, не побрезгуй, не отказывайся, ты ж голодный, он тоже, а ей идти некуда…

Пауль-силач кивает после каждой фразы.

Владимир решается попросить:

– Воды бы… Просто воды…

Пожилая глазами показывает Паулю на дверь. Он исчезает и снова появляется с чайником. Пустых склянок больше нет. Алик нерешительно смотрит на Владимира, тот резко кивает на чайник, Алик пьёт из носика, пьёт захлёбываясь, шумно, огромными глотками. Наконец с усилием отрывается от чайника. Владимир делает глоток. Наверное, вот это и имели в виду люди, которые выдумали рай – мелькает в голове. Ровно пять глотков, надо что-то оставить этим щедрым людям, мы не варвары, не дикари, про чемодан и вокзал кричат как раз варварам. Владимир смотрит на Раису Виленовну – та, выпростав руку из-под жидко-серого больничного одеяла, делает отстраняющий жест. Чайник возвращается к Паулю, Владимир ловит его судорожно-широко распахнутый взгляд, испуганный и сопереживающий одновременно. Пожилая качает головой. Наконец Владимир вместе с нею налегают на каталку и быстро катят. Алик идёт так, чтобы голова Раисы Виленовны всё время была слева и чуть впереди.

Направляемые уверенной пожилой санитаркой, все четверо движутся к приёмному отделению. Здесь уже не темно. Кроме противотуманных, совершенно по-латышски рыжих фонарей, дорогу освещает луна, оранжевая и ворсистая по краям, как абрикос, большая, как медный таз с вареньем. Кажется, что она такая же душистая. Такая же, как всегда, когда ещё был дом. Раиса Виленовна уже знает, что Руслан пытался защитить её и дом, но не сумел, потому что полицейских было тоже трое и с дубинками. И что Гарику Руслан велел быть рядом, а вот Алику разрешил выйти из фургона, и ему повезло – этот вот человек, Владимир Григорьевич Мосин, вывел его из полиции. И что оба брата чувствуют себя хорошо. Раиса Виленовна не понимает, про какой фургон речь, но говорит Алику, что теперь у него есть ещё один старший брат.

Вот и двери приёмного. Пожилая санитарка открывает их, налегая всем телом, Владимир вкатывает Раису Виленовну, Алик где-то сзади старается держать дистанцию. Навстречу выходит медсестра, а может быть, врач – Владимир не знает.

– Меня предупредили, что сейчас привезут больную, – говорит она, помогая Владимиру. – Ваши документы, пожалуйста.

Владимир подаёт ей паспорт.

– К сожалению, ваш паспорт недействителен. А её документы есть?

– Нет.

– Фамилию больной, пожалуйста.

– Сабитова, – говорит Раиса Виленовна, поворачивая голову на голос.

– Вы можете говорить? Прекрасно. А встать можете?

Раиса Виленовна с усилием садится. Пожилая санитарка коротко охает, порываясь что-то сказать, но Алик опережает её. Раиса Виленовна встаёт, опираясь на сына.

– Замечательно получается. Обратитесь, пожалуйста, к участковому терапевту по месту жительства.

– Минутку, – говорит Владимир. – Тут была девушка. Её зовут Кристина. Медсестра. Это ведь она предупредила вас… насчёт нас? Она куда-нибудь звонила?

Собеседница Владимира смотрит удивлённо. Во все свои зеленоватые глаза из-под такой же зеленоватой форменной шапочки. Пожилая из-за её спины пытается делать Алику какие-то знаки, то прикладывает палец к губам, молчи, дескать, то умоляюще прижимает руки к груди. Зеленоглазая медичка растерянно тянет:

– Вы её зна-а-е-те?

– Да, просто ей некогда нами заниматься, ведь у неё тоже работа, – задумчиво говорит Владимир.

– Звони-и-ла… – так же растягивает слоги медичка. – Соломона Давидовича спра-а-аши-вала… Он, вроде, приехать обещал… Подождите здесь… Можете сесть.

Алик и Раиса Виленовна садятся на дерматиновый диванчик. Пожилая санитарка с извиняющимся жестом увозит каталку. У неё тоже работа. Свёрток и склянка теперь у Алика. Для склянки в свёртке тоже находится место – ведь он свёрнут из обыкновенного пластикового мешка. Владимир лезет в карман. Вот бумажка медсестры Кристины. Да, там написано – Соломон Давидович. Владимир просит разрешения у зеленоглазой медички тоже позвонить и звонит, не дожидаясь её ответа.

– Уже, Сабитов-ага, уже едут, Вторая городская, я правильно помню? – слышит Владимир ворчливую скороговорку в трубке, едва успев поздороваться и сказать, что звонит из больницы, не успев даже назваться. Он не поправляет собеседника – самая ошибка того свидетельствует, что Владимир попал правильно:

– Спасибо огромное, Соломон Давидович!

5. Не царь, но почти всемогущий

Чай дымился. Изгибаясь по-змеиному, поднимались над столом невесомые прозрачно-сизые волокна ароматного флюида. Поверхность в чашке зыбилась, ускользала. Хозяин, подобно заклинателю, производил разнообразные пассы: то накрывал чайник тряпочной куклой – змейки сникали, то снимал её и добавлял ломтики неведомых Владимиру экзотических специй – вызывал змеек вновь, уже других, иного оттенка и перелива. Морщинистые, обнажённые по локоть смуглые руки летали с необыкновенной быстротой. Чашки, чайник, ложечки, сахар в сахарнице летали в не менее упорядоченной лихой пилотажной карусели. И только тягучих звуков какого-нибудь восточного музыкального инструмента не хватало для полноты иллюзии, но их с успехом заменяло мурлыканье под нос, прихотливо совмещавшее отрывки из опер, венгерку, цыганочку и бессмертное «семь-сорок».

Нос этот, в противоположность рукам, воплощал монументальность. Он был непоколебим. Он внушительно нависал над верхней губой, из которой торчало несколько исчерна-седых щетин – видно, хозяину было трудно доставать их там, у подножия столь мощного кряжа, а то и страшновато – своим попыхиваньем и хищным пошевеливаньем данная возвышенность обнаруживала все признаки дремлющей, но готовой вырваться наружу вулканической активности. Или, может быть, нос размышлял о чём-то независимо от хозяина? Возможно, это было и так, хотя вряд ли – хозяин явно был опытен в этом предмете: избыток мыслей лишил его голову даже и остатка шевелюры. Лысый как коленка, как бильярдный шар и прочие банальности – всё это явно не шло к чёткому сиянию блика, дрожавшего на смуглой коже его черепа: оно навевало мысли о высокоточной индустрии, о полировке и суперфинише. Некий пух неопределённого белёсого оттенка сохранился разве что у самого перехода головы в шею – в наименее укреплённой, слабейшей, тыловой части её.

Что никоим образом не намекало на слабость – нет, отнюдь! Намекало, пожалуй, на тайну, сравнимую только с совершенно секретными документами разведок. На то, что у этого мощного и живучего аппарата для генерации мысли было прошлое – и, видимо, разнообразное прошлое. Тайна чувствовалась и в том, как нависали клочковатые, такие же исчерна-седые, как и щетины под носом, брови. И как из-под них вдруг вырывался искрой высокого напряжения пронзительно-синий просверк. Совершенно мальчишеский. Я вам устрою! – без труда прочитывалось в нём. Ничего не было бы удивительного, если бы столь энерговооружённым взглядом хозяину удалось бы вскипятить чайник без помощи технических средств. Без розетки и кабеля питания. Что ещё умел он, что ещё знал? Владимир с наслаждением и подробно ел его глазами, так как первый голод уже утолил.

– Так я спрашиваю вас ещё раз, молодой человек, ещё раз: что дальше? – скороговоркой произнёс хозяин, дёргая на груди клетчатую синюю рубашку-ковбойку, словно с целью вентиляции чайных испарений, и хищно наставив нос на Владимира. – Теперь, когда все гости познакомились, поднаелись, когда, по законам светских раутов, должен завязаться общий разговор или публика разбивается на группки, на такие отдельные партийки, по законам светских раутов, и они решают свои партийные интрижки. Что дальше, молодой человек?

Владимир посмотрел на Раису Виленовну. Теперь, когда она поела и попила чаю, абрикосовая блузка перестала отбрасывать на её и без того от природы желтовато-смуглое лицо мертвенный, костяной, пергаментный оттенок. Лицо стало вполне живым, обрело собственный, именно ему присущий живой цвет, тонкий румянец лёг на скулы. Теперь особенно заметно было, что Алик похож на маму – несмотря на светлые глаза и волосы, те же были очертания лица, та же едва намеченная улыбка, тот же румянец на скулах, как на только начавших созревать яблоках. Владимир отпил жидкого дымящегося красного пламени из стоявшей перед ним чашки с изображением ростральных колонн и надписью «Ленинград», перевёл дух и сказал:

– Пойдём в «Запчел».

– Это я уже слышал, молодой человек. Значит, я зря назвал вас Сабитовым-ага. Зря. Это был незаслуженный комплимент. Восточные люди не повторяются, они изобретательнее, восточные люди. Ну за что вы там будете бороться? За какие такие права человека? Зачем, простите, залазить на рожон, как выразились бы… ну, сами п’маете. Где-нибудь в пригороде красавицы Одессы. Почему бы не уехать, на самом деле, в Россию? Вы же лэтишник. Не пропали бы. И вас ведь даже собирались туда отвезти!

– Ну, а Саша? Чуть с собой не кончил человек! Он-то там точно очутился случайно! Он же с паспортом… ну, не гражданин, но… И вообще, я же был у него дома! Я уже ушёл из… Не сопротивлялся же, я бы перебился, вдруг подвернулось бы что. И вот так хватать, и куда-то там в фургон… А камера эта! А как я на себе пёр этого… Долидзе! Разве можно так человека? Европейцы, тоже мне! Там один кричал «эсэсовцы»…

– Очень запчеловская риторика. У них таких агитаторов хватает без вас. Вдобавок они говорят гораздо более связно, чем вы, гораздо более. Или вы надеетесь, молодой человек, что спасённый вами Саша приютит вас, этого юношу и почтенную Раису-апа у себя до конца жизни? Ну, или хотя бы до смены этого дебильного правительства? Кстати, вы сказали – фургон. Хотя бы номер этого фургона вы посмотрели?

Владимир смешался. Всё вокруг как-то разом потускнело, будто приглохло, обёрнутое лентами чайных испарений. Номер… Фургон был хлебный, там пахло хлебом, это точно… Алик смотрит на него, на Владимира, так отчаянно, будто хочет подсказать на экзамене… Нет, он уже смотрит на маму Раису. Подсказать… Раиса Виленовна вдруг говорит:

– Соломон Давидович, можно мой сын скажет, что это был за фургон?

– Да конечно! Здесь же не полиция. Можно, не можно… Это, скорее, по их части, по их, а не по моей! Так, юноша, я вас слушаю внимательно!

– Один фургон был хлебный, голубой с жёлтым нарисованным колосом, а другой мебельный, синий, с белой полосой по бокам и сзади. Его недавно перекрасили из тёмно-зелёного, там видно, краска обкололась. И… за рулём сидел, по-моему, Роман Гарифович!

– Значит, я правильно понял. Это мой фургон. Роман Гарифович – это Камаев, я правильно помню? У меня же их все три забрали, на целые сутки! И водитель был в кабине не один, так?

– Правильно! – восклицают мать и сын одновременно. Это можно было бы назвать восторженным воплем, но восторг блестит только в глазах, рдеет на щеках, вздымает груди, а голоса остаются почти невозмутимыми, только Алик сглатывает на последнем слоге и поспешно прячет лицо в чашку.

– То есть нам повезло. У нас даже есть связь с вашим знакомым, с вашим хорошим знако-о-мым, – почти пропев окончание фразы, Соломон Давидович встаёт и оглядывает компанию гостей. – Все поедем с ним разговаривать?

– В гараж? – спрашивает Владимир и тоже встаёт.

– Чай, особенно мой чай, меня покойный папаша учил его правильно заваривать, всё-таки ободряет мысль, – произносит Соломон Давидович, уставя палец в потолок. При этом он составляет чашки в центр стола, Алик начинает помогать ему, Раиса Виленовна оправляет блузку и юбку. – Оставьте, ещё вернёмся ведь! – и движением иллюзиониста Соломон Давидович накрывает посуду и остатки трапезы кружевной скатёркой.

Гараж в двух шагах – зелёный «Москвич» радушного хозяина успевает буквально только набрать скорость, поворот, мелькают слева опоры железнодорожного виадука, насыпь, какие-то серокирпичные и бетонные стены вперемешку, тёмные окна, железные ворота, вывески в основном по-русски, но из малопонятных сокращённых слов – и вот они перед одним из ряда явно производственных зданий. Возле больницы было видно, что это Рига, а не Болотнинск. Здесь – всё едино. Соломон Давидович входит, кивает вахтёру – «со мной, со мной» – лестница на второй этаж, пахнущая машинным маслом, тряпками и бензином, конторский коридор. Дверь открывается без лязга, и кажется, тем же движением Соломон Давидович уже там, в недрах, нажимает какие-то кнопки на громоздком ящике, занимающем командную позицию на столе.

– Двадцать седьмой, где сейчас находишься, Роман Гариф’ч?

Комната наполняется шорохом и треском натруженного диспетчерского эфира.

– Прошли Варакляны, следуем дальше на Карсаву, потом Гребнево.

– Говорить можешь? Как дорога, как груз?

– Со мной полиция, сопровождает груз, их груз! – шорох усиливается, а голос словно бы отдаляется. – Дорога нормально, в путёвку они дописали пункт назначения, не торопят, мы и так там будем вот-вот. Обратно ехать ночью или там ночевать?

Доносится посторонний голос, Соломон Давидович и Алик внимательно вслушиваются.

– Сказал, напоминаю про приказ, не имеешь права… – вполголоса переводит Алик.

Резкий щелчок – и шум эфира исчезает. Остаётся только тихое потрескивание, как от заигранной пластинки, по которой всё соскальзывает игла на одно и то же место. Опять то же, опять то же… Ничего узнать не получилось, думает Владимир и с тревогой смотрит на Раису Виленовну – как она держится? И вздрагивает от бесцеремонного лязга звонка.

Соломон Давидович хватает трубку. Слушает. Отвечает по-латышски. В трубке раздаётся взволнованный женский голос. Он наполняет диспетчерскую звоном, пронзительным, как солнечный луч, как бьющаяся в стекло оса, он кажется жёлтым и полосатым: потише – погромче.

– Володя, – говорит он наконец, ещё быстрее, чем обычно, – скажите ей, что я вас не съел, что вы здесь, это Кристина, та самая…

Владимир, ещё не поняв, какая такая Кристина беспокоится о нём, хватает трубку.

– Добрый вечер… или доброй ночи? – говорит он по-латышски.

– Не надо! – восклицает тот же голос. Теперь Владимир понимает, какая такая Кристина. Сегодняшняя. Из больницы. Девушка, похожая на взрыв синих искр, которая дала ему телефон Соломона Давидовича. Всё с тем же сильнейшим акцентом она продолжает:

– Я скажу по-русски, этто не долшно считаться плохо, что русский! К фам идет сейчас Наталия Семёновна, она уше сменилась, если фы ещё нигде не устроились на сеготняшний ночлег, она несёт фам ключ от кфартиры, где можно переночевать трое челофек! Спасибо не надо, мы обясаны это делатть!

И трубку положили.

Владимир так и стоял ошеломлённо с трубкой в руке. Алик смотрел на него с растерянным восторгом – видно, весь разговор был ему слышен, и Владимир подумал, что, наверное, он кажется парню чем-то вроде ангела-спасителя, одно присутствие которого отворяет врата милостей небесных – или как там это у мусульман? Да и считать ли мусульманином малого хоть и с татарской фамилией, но со знанием и русского, и латышского, и с дедом, носившим революционное имя… Ключ. Уже второй за последние два дня. В день по ключу. А дальше? А никакого «дальше» у него нет, переночевать – и надеяться на то, что завтрашнее утро будет без полиции. Вдруг ощутилось, как гудит от усталости всё тело. Ещё немного, и он заснёт прямо здесь, у этого стола с громоздким ящиком диспетчерской связи. Нет, не годится, надо дождаться неизвестную ему Наталию Семёновну, надо устроить на ночлег Раису Виленовну с сыном Аликом, надо всё-таки узнать, как там Саша и два брата Алика…

– Кристина знает только этот адрес, адрес гаража, – пробормотал своей скороговоркой Соломон Давидович, – так что нам придётся подождать, придётся.

Ждать пришлось недолго. Снова затрезвонил телефон – не городской, как в прошлый раз, а диспетчерский сундук.

– Пропусти, пропусти, ко мне, – нетерпеливо скомандовал Соломон Давидович, и немного погодя по коридору зашаркали.