Мастер

Ника выглянула, потом посмотрела на меня.

— А нас видно?

— Снаружи нас не видят. Но кричать через окно все равно не стоит. Слышно наверняка хорошо.

Она отступила, оставив окно открытым ровно настолько, чтобы проветрить.

— Здесь будешь жить, — сказал я.

Ника еще раз обвела комнату взглядом.

— А вещи?

—Ткань уберем в кладовую. Сундук можешь оставить себе.

Она осторожно приподняла крышку. Та оказалась тяжелой, я подхватил ее и придержал. Внутри пахло сухим деревом, на дне лежал кусочек мела.

— Только крышку потом переделаю, чтобы пальцы не прихлопнула. Пока сама не открывай.

Мы перенесли ткань в кладовую. Ника вызвалась вытереть пыль, и я принес ей таз с водой. Ручка насоса над кухонной мойкой двигалась туговато, но вода пошла сразу. Я подставил ладонь, умылся и вдруг представил, как выглядел бы снаружи человек, который пытался найти под нашим фургоном водяную бочку.

Опять усмехнулся.

Здесь предстояло разобраться со многим. Я еще не знал, откуда берется вода и что происходит, когда фургон едет. Но сейчас она текла из крана, печь грела, через окно проникал вечерний свет. Все это можно было проверить руками.

Ника так старательно терла подоконник, что я даже попросил не сдирать покрытие. Оставил ее обживаться и вышел к Марфе.

С кроватью хозяйка помогла. У нее в кладовой хранилась старая разборная: прежде стояла в комнатке под лестницей, потом там устроили хозяйственный угол. Кровать оказалась узкой, крепкой, с двумя спинками и веревочной сеткой под тюфяк. В одном соединении отсутствовал клин.

Я перевернул ее, проверил ножки. Сухая, без трухи. На боковине сохранились следы старого ремонта, однако держалось все хорошо. Примерил ладонью ширину — ребенку хватит, и когда подрастет, тесно не станет.

Цену Марфа назвала вполне взрослую. За две спинки и несколько продольных деталей на Земле я бы столько отдавать пожалел. Здесь вспомнил осторожность портнихи с лоскутами и начал заново считать. Ровное сухое дерево надо где-то взять, выдержать, обработать. Сосны вокруг росли, но кровать из них сама собой не получалась.

Хозяйка добавила, что новую у Радима закажут почти вдвое дороже, еще ждать придется.

Я покачал соединение, показал отсутствующий клин. Она немного уступила. На том и сошлись.

Отдельно Марфа вынесла тюфяки. Нике выбрал плотно набитый сухой соломой, себе — помягче, с добавкой растительного пуха. Молодость молодостью, а еще одну ночь на комьях я проводить не собирался.

Чистая простыня и маленькая подушка тоже стоили денег. Хозяйка разворачивала ткань передо мной, показывала швы, места, где перешивали чехол. Я купил и то и другое. На одежду второй раз тратиться не требовалось: рубаха, белье и обувь уже лежали в доме.

Когда расплатился, кошель заметно полегчал. Однако серебро еще оставалось. Еда и корм были оплачены, утром могли принести покрывало. До Веженя все равно надо было ехать с запасом, и я решил пока больше ничего не покупать.

Кровать разобрали у кладовой. Работник помог донести части до фургона, оставил на подножке и ушел. Ника принимала легкие вещи за внутренней дверью. Я переносил их по очереди, каждый раз закрывая наружную.

Дважды проходил мимо возчик. На разборную кровать он покосился, но расспрашивать не стал. В фургоне хватало места для такого груза. Куда я собираюсь ее поставить, его не касалось. Интересно, Марфа не подозревает ли меня в чем-то незаконном?

Кровать собирали уже при лампе. Потерянный клин я вырезал из подходящего обрезка. Мог бы сделать его красивее, только сейчас не до красоты, надо чтобы просто хорошо держал. Подогнал, осадил легкими ударами, натянул сетку.

Ника придерживала изголовье. Потом забралась на постель и осторожно покачалась. Веревки скрипнули, ножки остались на месте. Я сам надавил всем весом, проверил углы.

Надежно.

Сундук переставили к стене. Под крышку я подобрал подпорку с выемкой, чтобы случайно не сдвинуть. Крепление я решил пока оставить временное. В стене сохранились отверстия от старых крючков; туда и вставил два гладко обструганных колышка — нижний для Никиной куртки, тот, что повыше, для остальной одежды. Позже сделаю получше. Из кухни принёс маленький табурет и поставил у окна, под полкой. Здесь Ника могла шить при дневном свете или смотреть во двор.

От двери я ещё раз оглядел комнату. Кровать и сундук поместились, у окна осталось где посидеть. Взрослому было бы тесно, а для девочки в самый раз. Ника сидела на краю тюфяка, прижав руки к коленям.

— Сколько дней можно?

— Что можно?

— Здесь спать.

Я положил молоток на сундук. Она подвинулась к самому краю, будто уже собиралась вставать.

— Это твоя постель. Утром заправишь — и всё. Сворачивать её и отдавать кому-нибудь другому не надо.

Ника погладила чехол.

— А если люди приедут?

— Гостей устроим в другом месте. Здесь твоя комната.

Она посмотрела на крючок и полку, потом повернулась к двери.

— Закрывать можно?

— Можно, щеколда изнутри. Если одной страшно, оставляй приоткрытой.

Я показал, как поднять деревянную щеколду, и попробовал закрыть дверь. Та задевала снизу, так что пришлось подтянуть петлю и убрать сор с порога.

Ника несколько раз открыла и закрыла ее сама. Потом вынесла из кухни чистые вещи и начала складывать в сундук.

Каждую сперва расправляла на кровати.

Я не торопил. Собрал стружку, убрал инструмент. Когда вернулся, на полке уже лежали гребешок и аккуратно сложенный поясок. Куртка висела на нижнем крючке. В пустой комнате появились ее вещи.

Перед ужином мы еще раз прошли к выходу. Я дал Нике самой отодвинуть внутреннюю защелку, попасть в тамбур, открыть наружную дверь. Ключ изнутри не нужен был.

— Если задержусь, отсюда можешь выйти сама. Сперва послушай, кто на дворе. Двери открывай по очереди.

Она повторила, закрыла и открыла еще раз, осторожно выглянула наружу. Возле конюшни стоял Марфин работник, и Ника сама дождалась, пока он отвернется.

Я объяснил, что при пожаре или другой беде ждать моего разрешения не надо. Она нахмурилась при слове «пожар», посмотрела в сторону печи. Пришлось показать, где лежит совок, куда закрывается заслонка и почему вещи возле топки мы не оставляем.

Потом поели. Я разогрел кашу, добавил немного масла, нарезал хлеб. Ника свою миску опустошила и на этот раз сразу согласилась на добавку.

После ужина она вымыла посуду, а я поменял тюфяк. Старый свернул и убрал в кладовую. Новый приятно пружинил под ладонью. Я сел, снял сапоги и некоторое время просто сидел, вытянув ноги.

Из кухни доносился плеск воды. За стеной теплилась печь. В мастерской лежали мои инструменты, возле верстака оставалось свободное место, которое давно хотелось занять чем-нибудь полезным.

Под сотню квадратов.

Я покачал головой и рассмеялся вполголоса. Соседи на Земле годами выплачивали за жилье, в котором меньше места. А у меня еще и переставить весь дом можно так, как будет удобнее работать. Надо лишь о колесах заботиться и Сметку кормить вовремя.

По коридору прошла Ника. Пожелала спокойной ночи и скрылась у себя.

Чуть позже я вышел проверить печь. Новые ботинки стояли ровно у ее двери. Старые она убрала под сундук. Спать легла уже раздетой, рубаху повесила на свободный колышек. Куртку расстелила поверх одеяла.

— Все еще теплая, — сказала она, когда я заглянул.

Я потрогал подкладку. Работало.

Ника повернулась на бок. Одну руку оставила поверх починенного плеча, другую подложила под щеку. Дверь попросила прикрыть наполовину.

Я так и сделал.

Утром куртка оставалась теплой. Ника принесла ее еще до завтрака, сунула мне в руки и ждала, пока проверю.

За ночь тепло ослабло, но сохранилось по всей подкладке. Я ощупал плечо, согнул рукав. Нитка держала, возле старых проколов ткань не расползлась.

Одно свойство мы теперь знали: прогретую куртку можно надеть вечером и дожить в ней до утра. Вторая проверка будет в дороге, когда придется двигаться, попадать под ветер, может быть, под дождь. Обещать девочке вечное тепло нельзя.

— Перед выходом еще погреем, — сказал я. — Только вплотную к печи не вешай.

Она сама отнесла куртку на рамку и отмерила расстояние ладонью, как вчера делал я.

Пока завтракали, мне несколько раз хотелось попросить ее снова дать вещь. Проследить наречение целиком, сравнить крепления справа и слева, понять, откуда оно берет способность так долго сохранять тепло. На Земле я бы поискал слой утеплителя, отражающую пленку, хитрую ткань.

А здесь все щупал. Обычная подкладка.

Я отхлебнул из кружки, посмотрел на печь. Фургон у меня внутри больше, чем снаружи; детская куртка хранит жар всю ночь. При этом ложка гнется, если наступить, печная дверца провисает, а лошадь страдает от больного зуба.

Надо было выяснять по отдельности. Иначе за каждым обедом буду сидеть с открытым ртом.

После завтрака я занялся Сметкой и проверил тормоз. Временное соединение держалось, однако далеко отправляться с ним нельзя. Снял размеры, осмотрел железо. Штырь, которым спаслись на спуске, слегка погнуло. Для нового требовалась подходящая заготовка. Хорошо, что поблизости кузницы.

Радим пришел, когда я заканчивал.

В правой руке он держал сверток, левой поддерживал снизу. Два пальца поврежденной кисти оставались полусогнутыми.

— Доброго имени, Ярко.

— И тебе доброго.

Он поглядел на тормоз, спросил, что собираюсь менять. Я показал изгиб. Столяр кивнул, предложил после работы назвать кузнеца. Затем положил сверток на стол под навесом и развернул холст.

Внутри лежал рубанок.

Темная колодка, широкая задняя рукоять, гладкий хват впереди. Железко ухоженное и без ржавчины. Дерево отполировано ладонями. У основания рукояти виднелась более светлая вставка.

Радим сначала рассказал про куртку. Оказалось, портниха с утра успела зайти к его жене за пряжей. Принесла холодный лоскут, с которым вчера сравнивали, и велела расспросить Нику. Та уже была во дворе с Марфой. Жена столяра сама потрогала подкладку.

После этого Радим пошел домой за рубанком.

— Говорят, старое имя вернул, — сказал он. — Посмотришь?

Я протянул руку, но он задержал инструмент.

— Только сразу скажи, если заново нарекать надо. Я уже платил. Сам рубанок хороший, мне его жалко.

— Хорошо, осмотрю. Без тебя не буду разбирать.

Теперь он отдал.

Наречение называлось «Ровная подача». Пока работало, Радим мог вести инструмент по длинной кромке, почти не опасаясь, что поврежденная кисть подведет в конце движения. Сам рубанок стружку не снимал: нажимать и толкать все равно приходилось человеку. Но колодка ровно держала заданное направление.

За инструмент столяр отдал много, с нескольких заказов копил на такую покупку.

Потом треснула рукоять. Радим отнес ее в мастерскую. Дерево починили, рубанком снова можно было пользоваться, однако прежнее свойство исчезло. Другой мастер тоже осмотрел и признал наречение погибшим.

Я приложил пальцы к основанию рукояти.

Тусклая линия обнаружилась сразу. Короткий участок уходил вдоль колодки, другой огибал крепление. Между ними лежала новая вставка.

— Покажи, как работаешь.

Радим взял рубанок, закрепил у упора ровный обрезок и провел по нему. Вперед подался всем корпусом. Левая ладонь лежала на переднем хвате, два пальца почти не участвовали. К концу движения он немного повернул плечо, удерживая инструмент.

Второй раз получилось хуже. Стружка истончилась, оборвалась. Радим остановился и потер основание большого пальца.

— Долго еще могу. Только потом выравнивать приходится.

Я попросил повторить медленно. Смотрел, как ложится рука, куда приходится нажим, в какой момент колодка начинает уходить. Потом взял рубанок сам и коснулся того места, которое меня интересовало.

При нажиме отчетливее проступала старая связь. Возле вставки обрывалась.

Снаружи придраться было не к чему. Крепко, гладко, без щелей. Ремонт делал человек умелый. Даже направление новой детали он выбрал понятно, поперек трещины, чтобы лучше держала.

Вот только уцелевшая линия шла вдоль.

Я повертел рубанок и показал Радиму вставку.

— Чем чинили?

— Грушей.

— А рукоять?

— Низинный вяз. Из местного. Воды набирает мало, если правильно высушить.

У столяра нашелся подходящий обрезок. Он сходил за ним к своему запасу возле навеса. Пока выбирал, объяснил, что на дорогую работу держит дерево отдельно, под крышей. Свежее подешевле, только потом приходится переделывать. Для рукояти нужна небольшая часть, но взять первую попавшуюся все равно нельзя.

Я приложил брусок к повреждению. Связи через него еще не проходили. Я видел лишь уцелевшие концы и место между ними, которое можно было заполнить.

Придется сохранить старые края. Убрать здоровое дерево ради удобства нельзя, иначе лишишься остатков имени.

— Думаешь, выйдет? — спросил Радим.

— Путь вижу. За результат после проверки отвечу. Пока могу обещать, что попусту твою рукоять кромсать не стану.

Он взял рубанок, сам посмотрел в основание. Потом положил обратно.

Мы договорились, что новую вставку он вырежет по моим отметкам. За работу рассчитается, когда проверим свойство. Материал и подгонка будут с его стороны.

Меня это устраивало. Самому предстояло долго учиться различать здешнее дерево. Радим знал его, что называется, руками.

Пока столяр размечал заготовку, я принес тиски.

Ника попросилась посмотреть. Я разрешил, и она устроилась на лавке у стены. Свой гребешок уже убрала в комнату, куртку надела. Подтянула рукава, спрятала ладони в карманы и села так, чтобы никому не мешать.

Тиски закрепили на краю стола. Радим проверил, как я затянул крепления. Я его не останавливал. Сам бы тоже проверил чужой зажим, прежде чем ставить дорогой инструмент.

Из-под навеса подошел мужчина с небольшим кожаным футляром. Плотный, борода аккуратно подстрижена, кафтан добротный, с потертыми обшлагами. Марфа проводила его до соседнего стола и ушла за своей вещью.

Рубанок он заметил.

— Радим, снова рукоять?

Столяр обернулся.

— Ярко взялся имя посмотреть.

Мужчина перевел взгляд на меня.

— Норвей. Доброго имени.

Я ответил. Он положил футляр, подошел и попросил инструмент. Радим передал. Норвей провел ногтем возле светлой вставки, проверил крепления.

— После меня кто разбирал?

— Никто.

Значит, мастерская была его.

Норвей посмотрел на заготовку. Я показал отмеченное направление волокон и объяснил, что еще чувствую с обеих сторон разрыва. Он выслушал, затем коснулся основания рукояти большим пальцем.

Я ждал.

— С этой стороны осталось, — сказал он наконец. — До вставки.

Я перевернул рубанок.

— А здесь?

Он поменял хват. Несколько секунд ничего не происходило, потом Норвей чуть прищурился.

— Совсем слабо. Ты намерен через новую древесину свести?

— Вернуть прежнее положение. По возможности сохранить все, что осталось.

Норвей снова посмотрел на разметку. Он ставил деталь поперек, чтобы укрепить трещину. По обычной столярной работе решение было разумным. Я так и сказал.

Мастер помолчал, потом указал на узкую стенку рукояти:

— Здесь начнешь поддевать — отколется. Я ее стягивал, она уже расходилась.

Я благодарно кивнул, снаружи этого не было видно.

Он мог уйти, но остался возле стола. Разглядывал тиски, мои накладки на губках, зажимной винт. Потом коснулся металла и поднял брови.

— Сам нарекал?

— Вчера.

— Что держат?

Я достал из мешка легкую пластинку. Положил между губками, слегка сжал. Ника сразу придвинулась к краю лавки: знала, что будет дальше.

Радим стоял ближе всех. Я велел ему ниже подставить ладонь и развел губки.

Пластинка осталась на месте. Столяр осторожно провел пальцем под ней, затем перевел взгляд на винт. Норвей нагнулся почти до самого стола. Восемь ударов сердца прошли быстро. Металл упал Радиму на ладонь, звякнул о кольцо.

Норвей попросил повторить.

На этот раз я сам считал по пульсу. Мастер следил за промежутком между губками и пластинкой. Когда та упала, он выпрямился и взял более тяжелый кусок железа.

— Этот?

— Сразу вывалится.

Он проверил. Я успел подхватить заготовку.

— Значит, пока только легкое, — сказал Норвей.

— Да. Зато можно освободить обе руки, чтобы вставить штырь или совместить отверстия.

Я показал на разобранный рубанок. Один из маленьких крепежей как раз требовалось удержать при разборке, чтобы не потерять в стружке. Теперь Радим смотрел на тиски так, как я утром смотрел на свой дом.

Норвей еще раз тронул накладку. Потом попросил назвать предел времени, выслушал и кивнул.

— Куртку у швеи тоже ты восстановил?

Вот значит как? Слухи пошли?

Я подтвердил. Новость, выходит, уже разошлась.

— Если рубанок получится, позови. Хочу проверить на длинной кромке. Свою заготовку принесу.

— Приходите.

Он поднял футляр, но уходить не спешил.

— И старую вставку сохрани. Сравнить надо.

Он видел работающие тиски, нащупал конец старой связи и хотел понять, что из этого получится. Марфа принесла ему треснувшую застежку. Норвей отошел к соседнему столу, разложил инструмент. Первым делом подстелил под мелкие части светлую ткань. Я поглядел и тоже расправил холст под рубанком.

Разбирать начали медленно. Радим придерживал рукоять, я освобождал крепления. В месте, на которое указал Норвей, поддевать не стал: зашел с другой стороны. Один тонкий штифт вышел сразу, второй пришлось понемногу расшатывать.

Сохранившаяся связь все это время оставалась перед глазами. Я касался дерева, проверял ее и снова брался за инструмент. Радим перестал спрашивать, долго ли еще. Теперь видел, почему я останавливаюсь.

Когда вставка наконец подалась, я подхватил ее целиком и положил на холст. Старые края уцелели.

Подошел Норвей. Присел рядом, посмотрел в основание. Я дал ему коснуться обоих концов. Он медленно провел пальцем вдоль дерева, затем отступил, оставляя мне место.

Радим подал заготовку.

До посадки надо было снять еще немного с верхнего края. Я уже поднял руку, чтобы показать сколько, когда на дворе застучали копыта.

Веста остановила лошадь у конюшни и спрыгнула, передав повод работнику. На подоле плаща темнело мокрое пятно. Она нашла меня взглядом и быстро подошла под навес.

— Ярко, у канала подъемник сорвало. Человек внизу.

Я положил инструмент.

— Жив?

— Да. Ногу грузом прижало, но площадку разворачивает. Ты вчера на лебедке крепление выправил. Здесь надо хотя бы понять, за что браться.

Она говорила без уверенности, что я непременно все исправлю. Просто пришла не особо надеясь, что я пальцем пошевелю.

Норвей уже закрыл футляр.

— Я с вами.

Он спросил, какой подъемник, и, услышав ответ, коротко выругался. Там меняли одну из опор еще весной. Похоже, он знал это место.

Я завернул рубанок в холст и передал Радиму.

— Убери пока. И новую вставку сохрани.

Тот кивнул, подхватил все вместе. Ника встала с лавки. На тиски она посмотрела раньше меня.

Я снял их со стола.

Они не удержат платформу. Даже небольшой мешок не удержат. Но если придется совмещать крепление там, где невозможно подлезть обеими руками, восемь свободных ударов сердца могут пригодиться.

Тиски уложил в мешок вместе с креплениями. Добавил молоток, клещи, подходящие штыри. Каждый проверил по размеру, остальное оставил. Волочь весь запас бессмысленно, да и потерять в воде хороший металл было бы жалко.

Марфа вышла навстречу. Веста все объяснила ей на ходу. Хозяйка подозвала Нику к себе.

Я присел перед девочкой.

— Будь у Марфы. Я вернусь.

Она посмотрела на мешок.

— Долго?

— Пока не знаю.

Ника кивнула и взялась за край Марфиного рукава. Я поднялся, подхватил тиски и пошел следом за Вестой.

До канала было недалеко. За последними домами улица спускалась к каменной пристани. Вода шумела еще до того, как мы ее увидели. Мимо шли груженые телеги, у въезда ссорились возчики: проезд перекрыли, а люди все пытались подъехать ближе.

Сюда, по словам Весты, поднимали из лодок руду и тяжелый товар. На берегу перегружали в обозы. Обычный ворот, обычные цепи. Нареченным было только небольшое железное кольцо у рукояти — оно звенело, когда вес приближался к допустимому. Сейчас кольцо дребезжало почти непрерывно.

Площадка косо повисла над водой. Один угол держался выше, другой опустился и время от времени задевал поток. Несколько мешков сползли к ограждению. Большой ящик прижал человеку ногу к стойке.

Мужчина держался за верхнюю перекладину. Здоровую ногу упирал в край ящика и каждый раз подтягивался, когда площадку качало.

Под навесом у ворота трое пытались повернуть рукоять. Четвертый лез с ломом под барабан.

Норвей первым пошел к ним.

— Прекрати. Лом вынь.

Возчик оглянулся, узнал его и послушался. На меня он пока даже не посмотрел.

Я положил мешок на сухое место, присел у крепления. Одна железная полоса лопнула у отверстия. Излом светлел среди ржавчины. Барабан перекосило, зубья уперлись краями. Чем сильнее люди давили на рукоять, тем больше нагружали оставшуюся сторону.

Норвей осматривал опору. Пальцем тронул старую трещину в дереве, затем вытащил нож и проверил глубину.

— Эту тоже менять, — сказал он. — Но сегодня она еще подержит.

Я попросил никого пока к вороту не подпускать и пошел к краю. Надо было увидеть площадку целиком.

Человек внизу поднял голову. Под шапкой у него темнели мокрые волосы.

— Слышишь меня?

— Слышу!

— За верх держись. Ящик сам не толкай.

— Да я… — Он запнулся, когда площадку качнуло. — Ногу бы…

Вода ударила в низкий угол, мужчина скривился и подтянулся. Мешок возле него сполз еще немного.

Веста остановилась рядом со мной. На верхнем затворе открыли воду для прохода лодок, посланный человек еще не вернулся. Перекроют — поток все равно не сразу ослабеет. К площадке уже пробовали подвести лодку. Ее развернуло и едва не ударило о стойку.

Я посмотрел вдоль береговой стены. К опоре вел узкий брус. По нему можно добраться до высокой стороны площадки. Если закрепить угол и положить короткую лестницу, человеку будет куда выбираться.

Но сначала надо убрать перекос у барабана. Иначе при любом движении вниз будет уходить противоположная сторона.

Я вернулся к вороту. Норвей придержал меня за плечо.

— Ты куда собрался?

Я показал целую стойку, место для каната, упор под рычаг. Объяснил, что хочу сначала удержать площадку от разворота, затем освободить перекошенное крепление и завести штырь. После этого появится возможность чуть поднять край и отодвинуть ящик.

Он выслушал до конца.

— Если этот брус подломится?

— Здесь ставим второй упор. Нагрузка уйдет ниже.

Норвей присел, проверил каменное основание, затем показал место на ладонь правее.

— Сюда. В середине шов разошелся.

Я согласился.

Он еще раз посмотрел на барабан, на цепь. Потрогал страховочное крепление и только после этого подозвал двоих возчиков. Одному велел принести толстый канат, второму освободить подход к берегу.

— Сначала разгружаем эту сторону, — сказал Норвей, указывая людям на то место, которое мы только что обсудили. — Дальше Ярко покажет.

Вот значит как, меня слушались.

Веста стояла у мешка с инструментом. Когда я подошел, она подала тиски и спросила, куда их ставить. Я попросил оставить под навесом, чтобы зазря не мочить.

У крепления болталось маленькое железное ушко. Само целое, штырь наполовину вышел. Стоило чуть приподнять край барабана, отверстия можно будет совместить. Рукой придерживать неудобно: пальцы окажутся между двумя тяжелыми частями. Вот здесь «Верный хват» пригодится.

Норвей проследил за моим взглядом.

— Тиски?

— Только ушко. Когда снимем с него вес.

Он кивнул. Мы оба видели, как тяжелая заготовка выпала из раскрытых губок у Радимова стола. Объяснять предел второй раз не надо.

С берега закричали. Один мешок свалился с площадки, ударился о воду и исчез в потоке. Освободившийся ящик сдвинулся, мужчина внизу резко выдохнул и поднялся на руках.

Я невольно сжал пальцы.

Перед глазами на мгновение возник заводской проход. Ржавый рычаг, зажатый рукав, руки под решеткой. Тогда я тоже прикидывал, сколько еще выдержит крепление и как долго смогу стоять в неудобной позе.

Я поставил ногу на низкий выступ, присел и выпрямился. Колено не подвело. Спина тоже.

Страшно было все равно.

Только теперь я мог двигаться, а рядом находились люди, с которыми уже успели договориться. Норвей проверял опоры, Веста держала остальных подальше от рукояти, двое возчиков несли канат.

Со стороны улицы появился Радим. Он оставил рубанок у Марфы, а сам принес длинный крепкий брус и топор. Сначала посмотрел вниз, затем на меня.