Мастер

Писарь положил рядом обе тетради. По одной называл, что Ника принесла. По другой — сколько с нее требовали. Суммы сводил на счетной табличке, передвигая маленькие костяные кружки.

Я следил, как мог. Местные сокращения медленно разбирал, поэтому дважды попросил повторить, за что прибавили. Писарь показал строки, объяснил. Ратич не торопил.

Выручка за железо превысила предъявленный Нике долг.

Грач заговорил про потери. Дети рвали мешки, прятали находки, недовешивали. Он кормил, пускал под крышу, тратился.

Смотритель повернул к нему маленькую тетрадь и попросил показать, когда именно Нике выдали новую обувь. Та же сумма стояла еще у нескольких детей. Приемщик помялся, потом признал, что обувь доставалась далеко не всем. Никину пару он помнил: один ботинок разрезали сбоку, чтобы нога влезала.

Я вспомнил старые башмаки под ее сундуком. Девочка сохранила их, хотя у нее уже была новая пара.

— Я отработала? — спросила она.

Ратич перестал листать.

— По этому счету ты ему ничего не должна. И права отдавать тебя у ночлежника не было.

Ника повернулась ко мне. Я кивнул.

Грач встал, но служитель сразу оказался рядом. Смотритель велел ему оставаться до разбора. Счета других детей тоже проверят, приемщик покажет двор и назовет каждого, кто там живет.

На ночь детей переведут к старому рынку, в приютный двор. Его содержали торговые хозяева и ремесленные старшины: давали кров тем, кто остался без семьи, кормили, потом искали родню или договаривались с мастерами.

Я спросил, хватит ли места.

Ратич уточнил у писаря, сколько постелей свободно, и велел открыть еще одно помещение. Солому привезут с пристани, за хлеб выдадут из сборов. Грачевы припасы тоже посчитают.

— Там маленький есть, — сказала Ника. — За мешками спит, под столом возле печи.

Смотритель подозвал служителя. Тот выслушал, спросил, во что мальчик одет, и повторил приметы. Ника отвечала все громче. Я видел, как она следит за человеком, который действительно собирается искать того, о ком она сказала.

Мне не надо было везти всех детей в фургоне. Здесь имелись люди, отвечавшие за приютный двор. Но прежде чем уйти, я попросил утром сообщить, всех ли нашли и разместили. Ратич согласился.

Затем занялись нами.

Смотритель спросил, готов ли я дать Нике кров и корм, пока ищут родню. Я подтвердил. Марфа поручилась, что знает, где мы стоим, и видела девочку с первого дня. Суконщик, успевший вернуться с рынка, повторил, как Грач хватал ее у рядов.

Писарь взял узкий чистый лист. Записал, что Ника остается под моим присмотром. До нового решения никто не вправе забирать ее или требовать работы по Грачевой записи.

Он прочитал все вслух. Я попросил еще раз повторить последнюю строку.

Потом поставил имя.

Перо цеплялось за волокна, пришлось сперва попробовать на обрезке. Писарь велел нажимать легче. Со второго раза получилось. Часть движений вспоминалась от Ярко, на других я задерживался, чтобы не вывести привычную русскую букву.

Ника смотрела на мою руку.

За письмо и лист я заплатил медью. Ратич поставил свой знак и приложил печать. Мы дождались, пока чернила подсохнут, затем писарь сложил лист по сгибу.

— С нынешнего часа, — сказал смотритель. — Завтра к полудню объявим при свидетелях, что установили по Грачевой записи. Остальные счета еще проверять.

Я убрал письмо в обложку.

На улице Ника попросила подержать. Взяла за края, осторожно обошла пальцем печать. Читать строки она не могла, но долго водила по ним взглядом.

— Здесь про меня?

— Про тебя.

— И он теперь не может?

— Сам прийти и увести — нет. Попытается, позовем Ратича.

Она вернула лист. До Соснового двора дошла рядом и ни разу не посмотрела назад.

Марфа уже собирала корзину для приютного двора. От смотрителя приходил человек, просил помочь с едой на первый вечер. Мы добавили хлеба и небольшой горшок масла. Ника укрыла все полотном, поправила края, чтобы не попадала пыль.

Дома первым делом убрала мешочек с гребнем на крючок. Потом принесла на кухню пустые миски и спросила, будем ли сегодня ехать.

— Завтра еще к Ратичу. А потом надо собираться.

Она посмотрела на полку с посудой.

— Это все заворачивать? На телеге ведь трясет.

Я открыл рот и закрыл.

Хороший вопрос.

С тех пор как нашел внутренний проход, фургон почти не двигался. Мы стояли на ровном дворе. Я уже привык к печи, воде, комнатам, но понятия не имел, как все это ведет себя на ухабах.

Ника тем временем сняла одну миску, примерила к ней полотенце.

— У нас отец на возу горшок сеном обкладывал.

— Пока оставь. Я посмотрю, как здесь устроено.

Я прошел по коридору. У полок имелись бортики, у части ящиков — простые запоры. Хорван явно думал о дороге. Все, что могло выпасть, закреплялось обычным способом.

Но стол в кухне стоял свободно. Табуреты тоже. Никина кровать оставалась там, где мы поставили.

Я невольно оглядел стены.

Снаружи фургон можно было обойти за несколько секунд. Внутри я уже прошел коридор, заглянул в мастерскую, вернулся к кухне и еще не добрался до дальних комнат. Почти сотня квадратов, я не уставал этому удивляться. Иногда мне удавалось забыть об этом на полчаса, потом выходил во двор — и все начиналось заново.

Сейчас к размеру добавилась тряска.

Я поставил миску обратно, достал восковую табличку и записал: «Дорога. Крепление вещей». Рядом оставались вчерашние заметки про тиски.

До прихода Радима было немного времени. Хотелось разобраться хотя бы с тем, что уже получил.

Я коснулся тисков и вспомнил их название. Перед глазами проступила знакомая запись. Ника заглянула мне через плечо, хотя знала, что ничего не увидит.

Я поднял ладонь, попытался заслонить строки. Они оставались видны. Повернул голову — тоже. От этого снова стало не по себе.

Семьдесят два года я прожил без букв перед глазами. Теперь сижу в молодом теле и читаю то, чего нет ни на стене, ни на бумаге.

Я вспомнил название умения, и строки проступили снова. Значит, прочитанное можно вернуть. Спросил, как подняться на следующую ступень, — ответа не получил.

Ника спросила, получилось ли. Я ответил, что кое-что получилось, затем убрал руку с инструмента.

Хотелось попросить сразу все: объяснить дом, магию, мое появление. Но на такие вопросы Реестр не отвечал. Полезнее было посмотреть конкретную вещь.

Я вернулся к порогу между коридором и мастерской. У самого пола проходила короткая железная планка. Раньше принимал ее за обычную накладку, защищающую дерево. Теперь провел по краю и задержал пальцы на креплении.

Под ними проступили две тонкие линии.

Одна уходила в пол, другая заканчивалась возле пустого посадочного места. Железо там было светлее, без старой грязи. Либо что-то снимали, либо готовили поставить.

Я присел. Внимательно посмотрел еще раз.

Появилась короткая запись:

Возможное улучшение: «Спокойный ход».

Назначение: смягчение дорожной тряски внутри дома.

Требуется изготовить и наречь опорный узел.

Я прочитал до конца и медленно отнял руку.

Ника стояла за плечом.

— Что там?

— Можно сделать так, чтобы здесь меньше трясло.

Она посмотрела на кухонный стол.

— И шить можно будет, когда едем?

— Надо разобраться. Сначала сделать.

Я снова коснулся крепления. Запись вернулась, но чертежа рядом не появилось. Сколько нужно железа, какое дерево годится, что именно должно удерживать пол, никто мне не сообщил.

Придется думать.

Я снял несколько размеров Хорвановой лентой. Пустое место было небольшим. Сам узел, вероятно, тоже не должен занимать много пространства, однако по двум линиям изготовить его было невозможно.

Взял табличку и зарисовал крепление. Ника принесла табурет, чтобы я не сидел на корточках. Я поблагодарил и еще раз рассмотрел посадочное место, уже без попытки выжать из Реестра все сразу.

Дом можно улучшать.

Я поднял голову, посмотрел в мастерскую. Пока мы стояли на дворе, верстак и так был неподвижен. В дороге же пришлось бы прятать мелкие детали, закреплять каждую коробку, ждать остановки, чтобы продолжить работу. А здесь обнаружилась возможность сохранить хотя бы часть привычного удобства.

И Ника сможет ехать в своей комнате. Пить из кружки, сидеть у окна, не цепляться за край постели на каждом ухабе.

Я поймал себя на улыбке.

Сначала рубанок, потом утренний разбор у Ратича. После этого надо заняться дорогой. Теперь к тормозу и упряжи прибавилось дело, за которое хотелось взяться.

Запись про «Спокойный ход» я обвел. Затем закрыл накладку и убрал ленту. Разбирать пол наугад не стоит. Начну с простого: выясню, какие опорные узлы здесь вообще делают, посмотрю обычные телеги. О доме внутри фургона рассказывать для этого никому не требуется.

Ника вернулась на кухню. Миску оборачивать больше не стала, поставила на полку и поправила бортик.

Ближе к вечеру пришли Радим с Норвеем.

Я вынес рубанок под навес, положил на светлый холст. Клей за ночь схватился, новая вставка плотно сидела. Вчерашние зажимы пока удерживали старые края в том положении, при котором связь сохранялась.

Теперь можно было закончить.

Норвей осмотрел рукоять, проверил пальцем посадку. Радим принес тонкую подкладку, вырезанную из того же дерева. Я утром снял для нее размер, и столяр успел подогнать все почти точно.

Мы примерили. Потребовалось убрать совсем немного с одного края.

Пока Радим работал ножом, Норвей спросил о разборе у смотрителя. Я рассказал коротко. Грач остался там, детей переводят в приютный двор, Ника до выяснения родни живет со мной.

Мастер кивнул, затем вернулся к рубанку.

Я коснулся старого дерева. Линия была тусклой, но цельной. Норвей находил ее начало, дальше ему приходилось искать дольше. Зато обычное крепление он проверял куда увереннее меня: сразу заметил, где маленький зажим мог смять тонкий край.

Я переставил его по подсказке.

— У тебя Реестр тоже не на все отвечает? — спросил я.

Норвей поднял глаза.

— Смотря что спрашиваешь.

— Про свое умение вспомню — показывает. А как оно вообще работает, молчит.

Мастер усмехнулся и вынул из чехла тетрадь.

Страницы были разного оттенка. На полях теснились приписки, нижний край одного листа подклеили полоской ткани. Семь лет человек пробовал, ошибался, записывал. Готового объяснения ему никто не выдал.

Первое наречение он получил на сундуке. Увидел строки, позвал жену. Она ничего прочитать не смогла. Потом оказалось, что вещи в сундуке оставались сухими даже в сыром подвале.

— Перевернул его весь тогда, — признался Норвей. — Думал, сам чего сделал и забыл. Железо снимал, щели смотрел. Чуть имя не испортил.

Я усмехнулся. Сам утром тянулся к креплениям фургона с очень похожими мыслями.

Норвей нашел рисунок рукояти другого инструмента. Поперечная вставка, несколько коротких заметок. После починки имя проявилось, но ненадолго.

— Первые проходы ровные, потом опять пусто, — сказал он. — Я с такими уже возился.

Я рассмотрел рисунок. Проверил на нашем рубанке направление нажима и движение при возврате. Старый тонкий край пока опирался на зажим. Если просто убрать его, часть усилия снова придется на поврежденное место.

Туда и нужна подкладка.

Я объяснил это без длинного рассказа: показал, куда давит ладонь, где удерживает зажим и что примет нагрузку после. Норвей попробовал рукой, затем кивнул.

Радим подал готовую деталь. Тиски поставили рядом. Им предстояло удерживать только легкий уцелевший край, пока я подвожу постоянную опору. Вес рубанка и нажим на рукоять оставались на обычных креплениях.

Ника пришла вместе с Марфой и села на лавке. Куртка расстегнута, в руках мешочек с гребнем. Показывала хозяйке шов и время от времени поглядывала на стол.

Я проверил все еще раз, приготовил подкладку и маленький прижим. Затем раскрыл губки тисков. Тонкий край сохранил положение. Под ним осталось место для моей руки. Я подвел опору, посадил ее точно по отметке и затянул прижим. Восемь ударов прошли, дерево едва заметно осело на новое крепление.

Линия осталась целой. Я положил ладонь на рукоять. Надавил вперед, потом в сторону возврата. Свет не слабел. Под пальцами стало тепло, хотя до этого дерево было прохладным.

Перед глазами появились строки:

Реестр создателей

Рубанок. Восстановление завершено.

Исходное имя: «Ровная подача».

Именованный узел сохранен.

Я прочитал и осторожно снял последний обычный зажим.

Удивление никуда не делось. Железо, дерево, клей — все знакомое. Но поверх этого существовали связи, которые я различал пальцами, и слова, доступные только мне. Хотелось поверить им.

Вместо этого я еще раз попробовал рукоять и передал рубанок хозяину.

— Реестр подтвердил. Давай посмотрим в работе.

Радим бережно взял инструмент. Закрепил короткую заготовку у упора, устроил поврежденную левую кисть на переднем хвате. Правая ладонь обхватила заднюю рукоять.

Первый проход получился осторожным. Стружка поднялась тонкой лентой и свернулась возле края.

Столяр провел пальцем по кромке, переставил заготовку. Второй раз пошел увереннее. В конце не понадобилось поворачивать плечо, удерживая колодку.

Он остановился. Посмотрел на левую руку, разжал плохо сгибавшиеся пальцы и снова положил их на инструмент.

Он улыбнулся. Ника перестала разговаривать с Марфой. Я тоже молчал, хотя хотелось попросить еще один проход, потом самому осмотреть кромку и снова дать рубанок Радиму.

Столяр поднял стружку, растер между пальцами.

— Вот так и было раньше.

Норвей проверил заготовку, коснулся основания рукояти. Спорить с короткой пробой было нечего, однако он сразу напомнил о настоящем заказе.

Наутро Радим должен самостоятельно пройти всю партию оконных деталей. Первую готовую кромку отложим, затем сравним с последними. Руку можно будет разминать и отдыхать как обычно, но за него никто работать не станет.

Я согласился. Норвей видел восстановления, которые распадались после десятка проходов. Мне казалось, здесь причина устранена: нагрузка больше не приходилась на ослабленный край. Я проверил движение, при котором связь могла растянуться, и теперь она сохранялась.

Осталось убедиться, что так будет после многих повторений.

Цена моей работы оставалась прежней — серебряный после полной проверки. Дерево и подгонка были Радимовыми.

Я смотрел на старый рубанок и понимал, что впереди у меня может оказаться вполне определенная работа. Такие вещи уже лежали у Норвея. Их хозяева успели обойти мастеров, потратить деньги и смириться с потерей. Если этот выдержит, ко мне принесут следующие.

Никаких мешков серебра я еще не заработал. Но за несколько дней перестал просить шабашку за ужин. Люди ждали, что я сумею вернуть то, от чего зависел их собственный заработок.

Радим завернул рубанок. Подготовленные длинные заготовки оставил под навесом, укрыл от сырости. Норвей убрал инструмент в футляр.

Мы разошлись до утра.

Дома я вымыл руки и положил перед собой восковую табличку с рисунком крепления фургона. «Спокойный ход» оставался обведенным. После испытания надо будет найти подходящее железо и расспросить Радима о дереве, которое выдерживает повторный нажим.

Ника поставила рядом две миски. Потом заглянула на рисунок.

— Это чтобы ехать?

— Да. Пока только примеряюсь.

Она кивнула и пошла за хлебом. Сегодня ей хватало того, что завтра мы никуда не убегаем.

На рассвете пришел Радим.

Я еще завтракал, когда он постучал. Договорились встретиться под навесом. Нике сказал, где буду, и попросил поесть спокойно. Она собиралась сначала помочь Марфе накрыть для возчиков, потом выйти к нам.

На столе уже лежал материал для всей партии. Радим поправлял упор, чтобы длинная заготовка не уходила в сторону. Рубанок держал завернутым до моего прихода.

Норвей появился следом с ровной рейкой и угольником. Поздоровался, осмотрел рукоять, передал мне.

Я коснулся основания. Связь оставалась целой. Надавил так же, как вчера, затем убрал руку. Дальше надо было дать инструменту поработать.

Во двор въехала небольшая телега. Возчик осадил лошадь, а сидевший рядом мужчина спрыгнул и направился прямо к нам. Кафтан добротный, сапоги вычищены, под мышкой длинный футляр.

Радим выпрямился.

— Кудрин.

Норвей поздоровался, мужчина поставил футляр на свободный край стола и снял перчатки.

— Доброго имени. Слышал, старому рубанку сегодня пробу даете.

Мне он представился старшим приказчиком Береста. Ведал его лавками на здешнем торгу и соседних пристанях. Имя хозяина я уже видел на вывеске над инструментальным рядом.

Кудрин открыл футляр.

На чистом холсте лежал новый рубанок. Светлая колодка, гладкие рукояти, хорошо посаженное железко. Я присмотрелся к клину и невольно кивнул — хорошо подогнан, добротная работа.

— Радим еще весной о таком спрашивал, — сказал приказчик. — Привезли наконец.

Радим подтвердил, что хотел заменить свой рубанок еще весной, да цена отпугнула. Теперь приказчик сулил уступку: немного уплатить сразу, остаток — после оконного заказа. Старый инструмент он соглашался забрать в счет платы.

Я понимал, отчего Радим молчит. С больной рукой ему лишняя возня ни к чему. У известного торговца можно сразу взять исправный рубанок, а в случае брака получить замену. Я свой ремонт толком еще и не проверил — всего три коротких прохода.

— Старый сегодня отдашь — уступлю, как обещал, — сказал Кудрин и придвинул футляр ближе. — После испытания еще посмотрю, в каком он виде.

Теперь я понял, зачем Кудрин поспешил к началу. Если Радим купит рубанок, испытывать старый не станут, а к вечеру все услышат, что столяр предпочел новый. О моей починке так и будут судить по разговорам под навесом.

Я почувствовал, как сводит челюсть, и расслабил ее.

Радим мне еще не заплатил. Инструмент принадлежал ему, рукой своей работать тоже ему. Торопить человека после нескольких неудачных починок было бы стыдно.

Норвей осмотрел новый рубанок, проверил низ и посадку железка.

— Хороший.

— Я бы плохого не вез, — ответил Кудрин.

Столяр посмотрел на меня.

— Попробовать?

— Пробуй.

Короткую заготовку положили у упора. Новый инструмент пошел ровно, стружку снял без рывка. На второй проход Радим переставил левую ладонь. Передний хват был выше и круглее привычного. Пальцы соскользнули, пришлось прижать основанием большого.

Кудрин показал, где удобнее нажать.

Радим попробовал. Провел еще раз, затем отпустил рукоять и потряс кистью. Несколько секунд смотрел на инструмент, потом аккуратно вернул его в футляр.

Новый рубанок оставался хорошим. Однако больная рука на нем лежала иначе. Это видели все, кто стоял возле стола.

Радим развернул свой сверток.

— Сначала этим закончу пробу.

Кудрин крышку не закрыл.

— К середине заказа откажет — все равно за новым придешь. Только этой цены уже не обещаю.

Столяр взял старый рубанок. Большой палец сразу попал в вытертое углубление.

— Ярко еще работу не сдал. Дадим сдать.

Я отвел взгляд к заготовкам. Очень хотелось улыбнуться, но впереди оставалась вся партия.

К навесу подошли Марфа с Никой. Пришел заказчик оконных рам, Радимова жена принесла ему завтрак. Люди здоровались, устраивались так, чтобы не мешать. Никто не объявлял представления, однако разговор о двух рубанках уже слышали.

Кудрин повернулся ко мне и спросил цену ремонта.

Я назвал. Приказчик приподнял брови, посмотрел на починенную рукоять.

— За такое обещание мало просишь.

— Рассчитаемся после работы.

Он взял инструмент с разрешения Радима, коснулся места починки. Потом вернул и заговорил громче:

— Под постоянным нажимом здесь опять разойдется. К концу партии имя распадется.

Ника посмотрела на меня. Я видел это краем глаза.

Вместо ответа еще раз проверил основание рукояти. Ровная линия проходила через новое крепление. Я знал, где находилось повреждение, как шел нажим и что мы изменили. Повторять весь ремонт словами при Кудрине не собирался.

Норвей подвинул футляр на соседнюю лавку.

— Давайте уже проверим.

Заказчик окон разложил мерную рейку, уточнил размер. Первую готовую деталь условились отложить отдельно. Норвей раскрыл тетрадь на свободном углу стола, прижал страницу. Кудрин остался у края навеса.

Радим подтянул фартук и несколько раз согнул пальцы поврежденной руки. Затем закрепил длинную заготовку у упора.

На столе лежал материал для всего заказа. Короткой удачной пробы теперь никому не хватит.

Я отступил, освобождая ему место. Ника подошла ко мне, но за рукав не взялась. Смотрела на старый рубанок в руках столяра.

Радим устроил ладони на привычных хватах. Новый инструмент Кудрина лежал рядом в открытом футляре, чистый, светлый, готовый к работе. Столяр на него больше не посмотрел.

Он подвел железко к краю заготовки, проверил направление и подался вперед.

Глава 7

Интерлюдия

Возница Терена придержал лошадь у протянутой веревки. Впереди ждали две подводы с углем. На одной спал человек, укрыв голову мешком, на другой мужик обматывал тряпицей стертую пятку.

Над проездом медленно проплыл камень. Терен приподнялся на сиденье, пытаясь разглядеть, на чем его держат. Глыба заслонила край неба, и только тогда стали видны четыре каната, расходившиеся к подъемникам.

Такой камень пришлось бы обрабатывать целое лето. Еще надо было найти его, вырубить, дотащить сюда по дороге, на которой возница последние полдня поминал родню всех местных старост.

Рабочий у ограды поднял руку. Далеко впереди остановили ворот; канаты натянулись, камень замер над проездом.

— Долго? — спросил возница.

— Как поставят.

Сторож смотрел наверх. Ни на подводы, ни на человека с дорожным письмом он пока не отвлекался. Терен сел, прижал коленями футляр с мерками и стал ждать.

По ту сторону ограды командовали. Несколько человек потянули оттяжку, подвешенная глыба повернулась и поплыла дальше. Терен следил за ближайшим канатом. У края каменной стены тот перегибался через выступ, который давно следовало обить железом или хотя бы прикрыть деревом.

Канат терся о каменную кромку. Под ним уже проточили глубокую борозду, а на волокнах Терен не нашел ни одного разрыва.

Он перегнулся через борт, чтобы рассмотреть получше. Светлый толстый канат скользил по камню, сбрасывая пыль. Возле перегиба стоял рабочий и деревянным скребком очищал желоб.

Терен посмотрел на свои ладони. У него в мастерской лежал кусок нареченной веревки, купленный после долгого торга. Он держал ее в холщовом мешке и редко пользовался. Здесь на одном подъемнике такой веревки было больше, чем он когда-либо видел.

Когда проход освободили, сторож опустил руку. Угольные подводы поехали вперед. Теренова задержалась: сопровождавший его всадник показал письмо, и сторож вызвал человека из караульного навеса.

Печать сверили с оттиском на небольшой глиняной плитке. На письмо поставили знак, вернули сопровождающему и велели следовать до коновязи.

За оградой пахло горячим железом. Под первым навесом перековывали упряжную скобу. Возле второго сидели двое с лопатами: снимали расшатанные черенки, складывали целые железные части отдельно от треснувших. Между кузницами прошел мальчишка с ведром заклепок. Ведро он нес обеими руками, часто останавливался, но помощь проезжавшего возчика отверг.

Дальше шли склады. Лес лежал на прокладках, укрытый сверху от дождя. Железо рассортировали по длине и толщине. Камни отмечали охрой, возле каждого ряда стоял человек со счетными бирками.

Терен непроизвольно высматривал мелкие куски, которые дома подобрал бы для своей работы. Тут обрезок хорошего бруса могли оставить поперек лужи. Железные полосы, пригодные для десятка заказов, лежали возле кузницы в корзине с отходами.

Подвода свернула у кухни. Рабочие сидели за длинными столами, над мисками поднимался пар. Рядом раздавали хлеб, и человек с ножом отрезал каждому толстый ломоть. Терен проводил взглядом хлебную тележку. На ней осталось несколько больших караваев, а из кухни уже выносили следующие.

Он прикинул, сколько здесь съедят до вечера. Затем прибавил корм для лошадей, уголь, жалованье кузнецам. За следующим складом открылась вторая кухня, и подсчет пришлось бросить.

У коновязи его встретил сухощавый распорядитель с кожаным свертком под мышкой.

— Доброго имени, мастер Терен. Как дорога?

— И тебе доброго. Колесо один раз снимали. Доехали.

— Возницу отправим к колеснику. Ваши вещи отнесут в жилье. Сами пройдете со мной?