- -
- 100%
- +
Отражение Серого в стекле истончалось по мере того, как солнце вставало над горизонтом. Рассеивались сумерки, исчезала граница между светом и тьмой, и водопад света обрушивался на планету. Эти потоки выгоняли мглу из самых дальних углов, закрадывались под сомкнутые веки, снова возвращая мир к жизни, в котором каждое живое существо — будь то лев или антилопа — должно, едва встанет солнце, бежать, чтобы выжить.
Квартиру заливало языками белого пламени, которое сжигало миражные голограммы с полированных поверхностей, яркими бликами закипало на заплетённой ткани костюма и застывало на неподвижной фигуре человека, впуская его в свой поток, как река принимает каплю росы. Делая эту каплю рекой.
— Удачи, воин… — прошептали последние зеркальные образы, растворяясь в самых дальних углах, всё ещё сохранявших способность отражать падающие на них фотоны. Свет заполнил пространство до краёв, сожрав всю тьму без остатка, и засиял ослепительными искрами на стекле и металле.
А потом солнце взорвалось.
Свет превратился в огонь, что не просто сжигал поверхности, по которым бежал разбушевавшимся потоком, а буквально стирал их, разрушая на атомарном уровне, и превращал реакцией сверхвысоких энергий в нечто совсем другое.
Небоскрёб — рукотворная гора — рассыпался смесью стихий: песка и камня, лиан и лавы, воды и льда. Комната с одинокой фигурой воина, облачённого в сияющую броню, ежесекундно разрушалась, и изменяющееся пространство грозило сбросить его в бездну под ногами. Широкое плато то превращалось в сжатый пятачок, то зыбучим песком засасывало Йена в растворяющийся поток густых красок. Или же, обрушившись скалой, оставляло его стоящим на узком лезвии над погибельным обрывом.
Однако гора не переставала быть горой. Мир вообще не прекращал своего существования ни на секунду, непрерывно сохраняя каждую свою закономерность, причинность и следствие. Не было ничего, что переставало бы быть тем, чем оно уже являлось. И с этим взрывом сверхновой закрутился калейдоскоп, где менялась настройка призм, через которые одно и то же оставалось собой, но получало другую форму, сохраняя в ней свои образ и суть.
В следующий миг всё поглотила пустота. Только Йен, облачённый и оружный, оставался в ней. Его непоколебимая устойчивость, постоянство позы, в которой он несколько мгновений назад заглядывал в тусклые отражения не своего лица, выглядели как свободное падение. То было движение, с которым хищная птица устремляется с высоких небес, желая в доли секунды сократить расстояние до ещё ничего не подозревающей в густой траве жертвы.
Этот полёт в неизвестность им совершался уже не раз. Но знание предстоящего маршрута не означало возможности фривольной прогулки и требовало высшей степени концентрации.
Сначала должен прийти хаос. И хаос пришёл.
Прежде чем он сорвался в крутое пике, окружающую его пустоту начало трясти и раскалывать. Из каждой трещины било переплетёнными в любовных объятиях жаром и холодом, молниями и ледяной водой, экстатическими криками и зловещей тишиной, разъедающей слизью и сухим ветром. Всё это прорывалось наружу, будто нарыв, будто растущая изнутри опухоль, выворачивающая тело наизнанку.
Эта какофония противоречий давила, угрожала, пугала, заслоняла собой всё, превращая его положение в безвыходное. А значит, надо было принимать собственные меры, чтобы двигаться дальше.
Невесомое тело Йена нашло точку опоры в своей сохранённой неподвижности и оттолкнулось от неё: так оживает каменный монумент, раскалывая монолит своего изваяния. Буря стихий била в живую человеческую плоть, закованную в кажущуюся жидкой броню. Буря грозила пробиться сквозь тонкое кружево сложных керамо-полимерных связей, созданных по самым совершенным технологиям, доступным человеческому разуму. Буря стремилась разорвать прячущееся за ней хрупкое тело на молекулы, стерев в них каждый атом по отдельности.
Человек этому сопротивлялся. Надо было прилагать усилия, чтобы не застывать в испуге и не прятаться от всё нарастающего хаоса. Не избегать его, а искать в нём закономерности, разгадывать его загадку, соглашаться на его условия, принимая всё и сразу, при этом не смешивая их в одну бесформенную массу. Называть вещи своими именами, но не ограничивать их и не удерживать.
Чтобы остановить хаос, в нём должен появиться закон.
Центром кристаллизации становилось его собственное движение. Это не было сопротивлением нарастающему давлению, не было противостоянием силы против силы. То, что он делал, скорее являлось поиском ошибок в действиях противника. Его движения, требуя максимума концентрации, были практически незаметны и лишь едва смещали его положение. А их целью было, приложив минимум собственных усилий, полностью нивелировать угрозу извне, обратив напирающее давление против источника этой силы.
Движение материи постепенно упорядочивалось, и танцующие энергии начали формировать пространство, разделяясь на однородные потоки, но продолжая нести в себе частичку собственной противоположности. Это оставляло за ними право стать чем-то иным, что всё равно являлось неотъемлемой частью их природы.
Твёрдое постепенно опускалось вниз, становясь камнями и землёй. Лёгкое поднималось вверх, превращаясь в ветер и свет. Всё вещественное оставалось ещё очень зыбким, готовым исчезнуть при первом же чрезмерном усилии: камни рассыпались в песок, стоило только их коснуться; ветер становился бурей, стоило только задержать дыхание. Поэтому следом шёл ещё один шаг, и ещё один, и ещё.
Движение не прекращалось ни на миг. Сам факт его несгибаемого намерения становился той единственной константой, что в этой неопределённости восстанавливала некое подобие порядка. Проявляемое им усилие вносило свои правила, которые становились частью существующих законов мироздания.
Чтобы преступить закон требовалась воля.
Усилие и шаг, напряжение и расслабление, вдох и выдох. Воздух и свет начали острыми лезвиями прорываться сквозь вакуум подобно тому, как прорывает вода треснувшую дамбу. Сначала тонкие струйки проникают сквозь капилляры истончившегося камня, а затем всё нарастающее давление режет сдерживающую гранитную толщу словно бумагу.
Шаг, снова шаг. Дорога возникает под ногами идущего.
Если есть сопротивление, значит надо двигаться ему навстречу. Выдавливая назад тот поршень, что пытается отправить обратно в небытие. И сейчас приходилось сопротивляться целой вселенной, старающейся не впустить в себя чужеродное тело.
Вот уже под ногами появляется твёрдая почва, усыпанная камнями, покрытыми пылью и пеплом. Вот уже ветер стихает, и можно открывать глаза, не боясь ослепнуть в кружащей пыльной буре. Свет вспышками пробивается сквозь щели, и он столь ярок, что после его исчезновения накатывает такая же яркая пронзительная тьма.
Руки, прикрывающие его глаза, казалось, ухватились за плотное одеяло, что закрывает окно в тёмной комнате. И потребовалось усилие, чтобы его сорвать и обнаружить прячущиеся по ту сторону формы и предметы, горы и реки, блики и тени. А затем — плавно опустить ладонь вниз, будто счищая грязь со стекла, открывая себе целый мир.
Стекло оказалось витражным.
Мир не хотел застывать до конца. Почва шла пятнами: островки зелени смешивались с сугробами снега, которые сметало на песчаные барханы, усыпавшие торчащие обломки скал. В небе сходили с ума светила: луны и звёзды исчезали с небосклона, а пятна ночного космоса и яркого солнечного дня прорастали друг через друга, как лоскуты разноцветного лишайника. Штормы и вихри поднимались и тут же распадались, не набрав силы. Хаос оставался хаосом, хоть и обрёл стабильную форму.
Время замедлялось, движение замирало. Круговорот прорывающихся друг сквозь друга противоположностей сохранялся, но обретал свою закономерность, свою ритмичность. Миры, рвущие друг друга на части, сплетались подобно клубку змей, греющихся в тёплой тьме: никакой агрессии, никакого насилия, только шелест трущихся влажных чешуек, ласкающих одно тело на всех.
Ноги стояли на твёрдой земле, воздух был наполнен запахами, свет разливался вокруг и вырисовывал детали открывшейся фантасмагории: небо было расколото на части. Это было всё ещё одно и то же небо, но каждая часть как будто показывала свой собственный мир.
На одном участке царила непроглядная ночь, и звёзды в рукавах ярких галактик сияли словно драгоценные камни. Но ночь внезапно заканчивалась, и, почти не делая паузы, сплеталась с застывшими розовыми лунами, задёрнутыми низкими облаками. Красные сумерки растворялись в светлых облаках и лазурном небе яркого дня, царящего здесь же, рядом, но отдельно ото всех. Лоскуты разных сезонов года, времени суток и положений планет в безграничном космосе накладывались друг на друга, не пытаясь вытеснить один другого, но прочно сцепившись в общем хороводе.
Земля была замедленной копией неба: участки сочной травы прорастали сквозь нагромождения расколотых землетрясениями камней, в щелях набился песок, в холодных тенях ещё оставались снежные заносы казалось только что закончившейся бури.
Вокруг не было ни души. Йен стоял на плато небольшой скалы в закрытом ущелье. Он никуда не спешил: созерцал вид вокруг, касался земли и камней, пробовал пыль на вкус, вслушивался в окружающие звуки. Мир жил своей жизнью: шумели колыхающиеся деревья; осыпались мелкие камни, потревоженные ветром, змеями и жуками; взлетали с веток птицы; в лучах света кружилась пыльца растений.
Где-то глубоко внутри планеты вращалось раскалённое ядро, сплав разных металлов и минералов. Микросолнце, что когда-то родилось из запутавшейся в свете разных звёзд пустоты, слипшейся за эоны мгновений в живое здесь и сейчас.
— Эко тебя порвало-то, дядя, — негромко произнёс он вслух, цепким взглядом оценивая открывающиеся ему детали: разорванное на части небо, смешанные друг с другом стихии, запахи, энергии, пространство и время.
***
Кусок горного хребта, вздыбившийся острыми скалами посреди густого леса, застыл разрезанной на ветру волной, не торопящейся вернуться в океан. Хищно выставив заточенные когти своих гребней, волна цеплялась за разноцветное небо, но оставалась всё ещё слишком низкой, чтобы достать до исчезающих облаков — чтобы процарапать своим обломком ещё один кровоточащий электрическими штормами шрам на лоскутном одеяле, в которое превратился высокий небосвод.
Фрагменты разных миров плавно перетекали друг в друга. Казалось, что в куполе неба прорываются дыры в разные уголки вселенной, и живая ткань мироздания тут же затягивала раны, накладывая танцующими молниями швы, останавливающие растущее кровотечение. Небо лепило одну яркую заплатку поверх предыдущей. Ему не хватало места для всех, и, зашивая каждый новый лоскут, световая ткань опять где-то рвалась, обнажая старую рану.
Миры за расколотым витражом жили в собственном ритме. Каждый лоскут держался своего места и показывал свойственную ему часть небосвода со своим ходом небесных тел. Каждый участок небосвода соприкасался с фрагментами местности и его обитателей.
Яркое солнце над выжженной пустыней не всходило над тусклым кроваво-красным небом скалистой пустоши с зависшими в нём слепыми бельмами нескольких лун. Звёздный каскад, открывающийся с ледяных гор, видимых на самом горизонте, затмевался тёмно-болотной дымкой сочащихся дождём плотных облаков. Миллионы оборотов внутри этого хоровода породили причудливые формы симбиоза всех аспектов разных миров, ежемоментно прорывающих бреши друг в друге — зализывающих свои раны, делающих себя ещё сильней и дающих себе же достойный отпор.
Лес простирался до самого горизонта. Кроны деревьев конкурировали за свою долю света, стремясь раскинуть листву гуще, выше и шире. Лес рождал тёмно-зелёных, фиолетово-синих, бордово-чёрных древесных гигантов, толкающих друг друга многочисленными руками толстых ветвей, наступающих на пятки мощными корнями и режущих друг друга острыми кромками крупных листьев. Каждое дерево казалось уникальным: своя форма кроны, свой узор коры — где-то немного похожий на соседний, но всегда собственный, полученный в поисках лучших способов бороться за свою жизнь.
Море листвы местами расступалось островками пустоты, скрывающими за собой, возможно, озёра или болота. Кое-где виднелись скалистые обломки или небольшие хребты, сражающиеся с наползающими на них лианами и корнями. Далеко на мутном горизонте скорее угадывались занесённые льдом высокие горы. Калейдоскоп стихий пророс причудливым узором сочетаний противоположностей, где каждый фрагмент не просто занял своё место, но и продолжал откусывать кусочек соседнего.
Йен подошёл к самому краю и заглянул вниз, оценивая высоту, с которой предстояло спуститься: пара десятков метров были не так страшны, как рассыпанные внизу острые горные обломки. На занимаемом им плато не было ни одного подходящего валуна, за который можно было бы закрепиться.
Он снял и открыл рюкзак, достал и развернул набор с инструментами, подготовил одну из бухт верёвки, извлёк перчатки, набор карабинов, альпинистский крюк и спусковой блок, прицепив его на пояс. Убрав всё ненужное, Йен подобрал булыжник поудобнее и начал вбивать металлическое жало в скальную щель. Каменная толща с усилием расходилась перед ещё более твёрдым сплавом и тут же наваливалась на него, удерживая своей массой, не давая выскользнуть.
Каждая крупица горного камня была натянутой струной, что лопалась с громким звоном, когда её молекулярные связи разрывались под давлением вклинивающегося закалённого острия. Эти взрывы расходились волнами выразительного эха в акустическом зале скального хребта. Звук впитывался деревьями и растворялся в дремотном шелесте тёмной чащи, таящей в себе много быстрой и медленной смерти для каждого из её обитателей.
Равномерные удары камня о металл выбивали ритм звонкой, наглой песни, и эта песня пробуждала лес из дрёмы. Несколько крупных тварей взлетели в распоротое на лоскуты небо и начали плавными кругами приближаться к горе. Оставаясь на высоте, с плато они выглядели чёрными точками. Однако в их плавных поворотах угадывались те же движения, какими сближаются линзы в оптическом прицеле, превращая размытое где-то далеко пятно в предельно ясную цель.
Одна из них неожиданно превратила свой плавный полёт в беззвучное пикирование. Тварь быстро увеличивалась в размерах, вытянувшись навстречу свободному падению. За несколько мгновений до удара о землю она распахнула большие кожистые крылья и вытянула увенчанные острыми когтями лапы, готовясь обрушиться всей своей массой на ничего не подозревающую жертву.
Булыжник, только что вбивавший металлический крюк в стену, не успел коснуться земли, выпущенный из руки, которая теперь держала извлечённый из ножен меч. С блестящего клинка сорвалась единственная капля мутной крови, попавшей на него из рассечённой надвое туши. Йен тем же неуловимым движением, которым струя воды меняет своё направление в каменистом ручье, в последний момент сместился на шаг, уйдя с линии атаки. Одновременно с этим скольжением он ударил отточенным лезвием, не встретившим особого сопротивления в чужой плоти. Промахнувшись мимо своей цели, тварь, чавкнув, ударилась о скалу и развалилась на части.
То, что миг назад было грозным хищником в триумфе яростной атаки, превратилось в брызжущие густой кровью две половины большого и мощного тела, разделённого по диагонали. Каждый из кусков всё ещё догонял свою добычу: обрубки крыльев били по камням, когти загребали землю, оставляя глубокие царапины в твёрдой породе, а голова вертелась в поисках добычи. Из её раззинутого длинного клыкастого клюва вырывался яростный крик, быстро переходящий в хрип. Крику не хватало воздуха из лёгких, которые большей своей частью остались в другой половине тела. А та лишь бесцельно скреблась о груду камней, до которой успела доползти: лишённая сигналов центральной нервной системы, часть тела всё ещё помнила самым древним своим рефлексом о необходимости рвать на части любую попавшую в лапы добычу.
Нехватку воздуха тварь компенсировала усилием горловых связок, и её быстро срывающийся в хрипение и бульканье вопль с каждой попыткой становился всё страшнее и безумнее. Этот звук нервной дрожью расходился по вершинам деревьев, с которых теперь во множестве поднимались её собратья, сбиваясь в высокие грозовые тучи. Тучи превращались в шторм, закручиваясь циклоном и готовясь обрушиться смертельным ливнем на скалу, по которой катался в агонии один из стаи.
Роджер ещё раз коротко взмахнул мечом, и затихшая голова с мгновенно стекленеющими глазами откатилась в сторону. Артерия на шее выплюнула несколько сгустков тёмной крови, крыло дёрнулось в последний раз, и рассечённая туша наконец-то успокоилась.
Тогда же из тёмного водоворота висевшей в воздухе стаи сорвалась крупная капля: новый охотник устремился в атаку. Эта тварь летела точно на Йена, ускоряясь с каждой секундой своего направленного падения. Сложенные крылья и вытянутая вперёд хищная голова с чёрным огнём немигающих глаз превратили её в наконечник стрелы, выпущенной из гигантского лука в далёкую крошечную цель.
А потом тварь раскрыла пасть и закричала в полную силу своего могучего нутра. Это был крик, звучащий одновременно на множестве частот, находящихся в том числе за пределами слухового восприятия. Издаваемый вопль разбивался о скалы, дробился в замкнутом пространстве на интерферирующие стоячие волны, давил сводящим с ума шумом, прыгающим от инфра- до ультразвука.
Крик вселял животную панику: в лесу активно зашевелились обитатели, кинувшись врассыпную прочь от пробудившихся скал. Звери бежали, смешиваясь и спутываясь, не разбирая дороги — устремляясь кто куда, лишь бы не слышать его. Только змеи да ящеры, ползающие среди камней, не проявляли никаких чувств по отношению к происходящему, но и не упускали возможности добраться до растерявшейся от страха случайной жертвы.
С каждым мигом сокращения дистанции громкость этого какофонического шума нарастала. А сам звук набирал плотность и превращался в подобие материи — особую форму жизни, в которой рождались существа, созданные из переплётенных в нём доминирующих смыслов: страха, отчаяния, паники, беспомощности и смерти. Те животные, что не успели вырваться из этого кокона, сотканного накинутой паутиной ужаса, пригнулись к земле, закрыли глаза, и, казалось, забыли, как дышать. Даже когда в их шеи вонзались плоские челюсти хладнокровных рептилий, в чёрных немигающих глазах которых горело подобие страсти от предоставленного им пиршества, то ни одна из жертв не смела бежать с места. Только редкие подёргивания лап выдавали эхо подавленных глубинных рефлексов, всё ещё пытающихся спасти жизнь этого тела.
Йен вернул клинок в ножны и, будто не слыша этого чёрного шума, сделал несколько шагов вперёд, вплотную подойдя к краю плато. Рука хладнокровной змеёй скользнула под куртку и вынула из кобуры заряженный и снятый с предохранителя пистолет, наведя оружие на цель.
С каждым следующим мигом всё больше раздувался казавшийся материальным пузырь цепенеющего ужаса, в котором плотность шума перерастала в собственное световое проявление. Чёрные, красные, фиолетовые вне- и дозвуковые сгустки собирались в дымчатые кляксы, скрывая собой разрезанное на цветные куски небо, и распускались подобно жутким цветкам в любом месте, куда падал взгляд.
Яростный танец искрящихся бликов вырисовывал на кроваво-чёрном колышущемся полотне облики ужасных тварей, от которых не было спасения повстречавшему их. Среди кажущихся хаотичными блужданий форм можно было отыскать образ, способный напугать любое живое существо до полного принятия своей смерти как лучшей участи. Всё это зарождало в разуме мысль, убеждающую сдаться, прекратить жить, добровольно стать необходимой жертвой.
Далее причины и следствия спутались между собой.
Сначала наступила тишина.
Затем голова пикирующей твари разлетелась в клочья, поперхнувшись раскалённой пробкой пули, влетевшей в её расплавленную криком пасть. После чего туша сделала кульбит в воздухе и камнем рухнула вниз.
Тишиной стал сам факт того, что иссяк источник этого жуткого фонтана, прекратив подпитывать звуковые потоки, заплетающиеся в паутину чёрного света.
И только после этого грянул гром и вспыхнуло, разогнав облепившую стрелка темноту, пламя выстрела.
Три разделённых между собой события поменяли привычный порядок, чтобы восстановить нормальность реальности, вернув её в привычное русло.
Звук выстрела — единственная нота музыкального инструмента, созданного блестящим человеческим разумом, — поставил финальный аккорд в этой какофонии. Его эхо победным рыком раскатилось над лесом, заполнив собой небо и землю. Даже флегматичные до этого рептилии засуетились и устремились в расщелины камней, оставив в покое приходящих в себя животных.
Крик пустынного орла — голос нового хозяина этих мест, заявившего о праве устанавливать свои законы, — ударился в тёмную тучу хищных тварей, кружащих в смертоносном водовороте.
Удар пришёлся точно в цель — словно молот, попавший в самое уязвимое место прочного камня, запуская необратимую реакцию раскола, после которой тот рассыпается в труху. Стая стремительно таяла: её тонкие ручейки оседали мутными каплями — властители неба возвращались в свои гнёзда и охотничьи угодья. Никто больше не решился бросить вызов грозному сопернику. Благоразумно оставив его в покое, они поспешили вернуться к насущным заботам или приступить к пиршеству, что успел «приготовить» для них погибший от пули собрат.
Стрелок убрал пистолет в кобуру, вернулся к вбитому крюку и нанёс еще несколько ударов, доводя работу до конца. Проверив надёжность полученного крепления, он зафиксировал на нём сложенную вдвое верёвку и пропустил её через закреплённый на поясе спусковой механизм. Рюкзак с мечом вернулись за спину, и Йен приступил к спуску. Удерживая себя на весу, он плавными прыжками, огибая торчащие скальные выступы, опустился на твёрдую землю. Ещё несколько секунд ушло на то, чтобы сдёрнуть шнур и дождаться его возвращения.
На опустевшем плато остались располовиненная ящероподобная птица, залившая камень кровью; лежащая у самого края стреляная гильза пятидесятого калибра да вбитый в камень блестящий полированным металлом гвоздь с крепёжным кольцом.
Затихшая было мёртвая туша снова начала мелко трястись, однако её движения не были попыткой вернуться угасшей в ней жизни. Её облепляли вылезающие из всех щелей различные жуки, личинки и моллюски, вгрызающиеся легионом челюстей в ещё не успевшее остыть мясо. Безжалостное воинство впивалось в опустошённые сосуды, растворяло кислотами скользких тел камни костей и лианы жил. Падальщики торопились убрать оставленный им мусор, стараясь не оставлять за собой следов.
Нить за нитью рвалась сотканная сеть ужаса, окутавшая скалы и деревья. Каждый её разрыв приносил облегчение. Отпускающая боль превращалась в пьянящий коктейль гормонов и нейромедиаторов, призванных вознаградить сумевшее выжить тело максимальной дозой удовольствия — такого, что способно будет целиком вычеркнуть из памяти эти минуты беспощадного страха, с которым довелось повстречаться.
Животные, придавленные к земле тем яростным криком, приходили в себя. В распахнутых, до этого невидящих глазах загорелся яркий блеск; зрачки начали бешено пульсировать, а тела забились в крупной дрожи. В их суставы и жилы возвращалась жизнь, заставляя подниматься и выталкивая прочь сковавший мышцы паралич. Панический страх сменялся жаждой жизни, вплетая в память и чувства образы страстей и ласок, неги и наслаждения. Мысли о готовности к смерти уступали место искрящимся эмоциям, доступным только живым существам, и невозможным вне физического тела.
Те, кто оказался рядом разнополыми парами, не замедлили перейти от чувств к делу. И усеянная трупами поляна внезапно стала сценой начинающейся оргии.
Тем же, кто умирал от потери крови из прокушенных артерий, приходили расслабление и покой. Оцепенение, в котором они ждали своей участи — медленной и мучительной смерти, пока в их головах гремел тот шум, — превратилось во вспышку оргазма, унося их сознание из пульсирующей мраком бездны в сияющий искрами райский простор.
Охотник входил в лес, ныряя в плотный сумрак под сомкнувшимися кронами. Густой воздух, наполненный образами и запахами, облепил его со всех сторон. Костюм будто напитался плавно колыхающимся киселём густых оттенков и растворил своего владельца, сделав его подобием ещё одной тени, скользящей по корням и стволам, скрыв его от глаз других хищников, ищущих свою добычу.