Пуля для Своих

— Все просто… — повторил Егор как заклинание.

Где-то справа взвилась ракета. Иван поднялся первым и побежал, не оглядываясь, зная, что Егор бежит следом.

Бой длился до вечера, то затихая, то вспыхивая с новой силой. Казаки дважды поднимались в атаку и дважды откатывались назад, оставляя на поле убитых и раненых. Орудийный гул стоял такой, что закладывало уши. Дым застилал небо, и солнце висело в нем мутным багровым пятном.

В третью атаку Иван повел свое отделение сам — прежнего командира убило шрапнелью еще в полдень. Он поднял людей без команды, просто встал и пошел, и они пошли за ним — потому что видели: этот знает, что делает.

Они дошли до самых окопов. На бруствере Иван столкнулся лицом к лицу с красным — молодым парнем в расстегнутой гимнастерке, с безумными от страха глазами. Парень замахнулся штыком, но Иван опередил — ударил прикладом, коротко и страшно, как учили еще в учебной команде. Красный упал, и Иван перепрыгнул через него, спрыгнул в окоп, и там началась рукопашная — быстрая, слепая, где не различаешь лиц, а только видишь движение и бьешь, бьешь, пока руки держат оружие.

Когда все кончилось и красные отступили, оставив окопы, Иван опустился на ящик из-под снарядов и долго не мог отдышаться. Руки мелко тряслись. В ушах стоял звон. Перед глазами все еще маячило лицо того парня — молодого, почти мальчика, с редкой рыжеватой щетиной и испуганными глазами. Иван ударил его прикладом в висок. Ударил насмерть.

— Дядька Иван, — позвал Егор откуда-то сбоку. Голос у него был глухой, как из бочки. — Ты ранен?

Иван опустил глаза. По левому рукаву текла кровь — зацепило осколком или штыком, он не помнил. Но кость была цела, и рука двигалась.

— Пустое, — сказал он. — Перевяжу.

— Я помогу, — Егор уже раскрывал санитарный пакет. Руки у него все еще дрожали, но теперь это была другая дрожь — не от страха, а от возбуждения. — Ты, дядька Иван, герой. Я видел, как ты их…

— Я не герой, — оборвал его Иван. — Я просто жить хочу.