Пуля для капитана. Данил Осокин — 4

— Кто предупреждал?

— Следователь, который был позавчера.

Осокин ничего не ответил. «Странно все это, — вертелось у него в голове. — Я же еще не передал дело в следственный комитет».

Женщина указала рукой на коридор.

— Кабинет директора в конце.

Он пошёл дальше. Шаги глухо отдавались по ковровому покрытию. За стеклом мелькали лица сотрудников. Некоторые отворачивались. Некоторые смотрели прямо. Один мужчина быстро опустил взгляд в бумаги. Слишком быстро. Осокин отметил это машинально. Привычка. За годы службы он научился замечать подобные вещи. Иногда человек выдавал себя не словами. Одним движением головы. Одним взглядом. Одной лишней секундой молчания.

Он дошёл до конца коридора. Остановился перед дверью. На матовом стекле значилась фамилия. «Генеральный директор». Толстов. Теперь уже бывший. Осокин посмотрел на табличку. Потом на отражение в стекле. И почувствовал мысль. Смерть Толстова была началом. Не концом. Кто-то очень старался оставить после себя порядок. А порядок в таких делах почти всегда означал одно. Кто-то уже подготовил легенду.

Осокин взялся за ручку двери. Нажал её. И вошёл внутрь.

В кабинете было пусто. Только рабочая обстановка. Директорское кресло и длинный вытянутый стол для совещаний и переговоров.

Секретарь стояла на пороге. Осокин как-то не обратил внимание, что женщина шла за ним следом. Держалась на приличном расстоянии.

— Мне нужен кто-нибудь из руководства, — сказал капитан.

— Руководства сейчас нет… Только бухгалтерия и отдел кадров, — сказала она.

Осокин молчал.

Женщина первой отвела глаза. Он отметил это сразу. Люди, которым нечего скрывать, обычно смотрели дольше.

— Тогда начнем с вас, — сказал он.

Она нервно выдохнула.

— Я ничего не знаю.

— Мы еще не начали разговор.

На секунду женщина смутилась. Потом попыталась вернуть себе спокойствие.

— Я просто администратор.

— Имя?

— Марина.

— Давно работаете?

— Третий год.

Осокин кивнул. Вышел из кабинета и оглядел холл. Несколько дверей были закрыты. Из дальнего кабинета доносился звук принтера. Больше ничего. Слишком тихо для фирмы такого размера.

— После смерти Толстова работа продолжается? — спросил он.

— Да.

— Никто не увольнялся?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Осокин посмотрел на нее. Женщина опять начала крутить ручку.

— Уверены?

Она сглотнула.

— Почти никто.

— Кто именно?

Марина опустила взгляд.

— Анна Петрова.

Имя прозвучало впервые.

Осокин запомнил его сразу.

— Когда уволилась?

— Позавчера. Прислала заявление с курьером.

— По собственному желанию?

— Да.

— После смерти Толстова?

— Да.

— Совпадение?

Марина промолчала.

За стеклянной перегородкой появился мужчина в рубашке. Увидел Осокина. Замедлил шаг. Развернулся и ушел обратно. Осокин заметил и это. Страх распространялся по офису быстрее новостей.

Он достал блокнот. Открыл. Почерк на предыдущих страницах выглядел так, будто записи делал человек в движущемся поезде. Марина бросила взгляд на листы. Осокин написал фамилию «Петрова». Потом поднял глаза.

— Кем она работала?

— Бухгалтером Толстова.

— Личным?

— Да.

— Долго?

— Несколько лет.

— Близко общались?

Вопрос заставил Марину напрячься. Она посмотрела в сторону коридора. Будто проверяла, не слышит ли кто-нибудь.

— Не знаю.

— Или не хотите говорить?

— Я правда не знаю.

Осокин закрыл блокнот.

Пауза затянулась.

Он смотрел на женщину несколько секунд. Она не выдержала первой. Снова отвела взгляд. Он видел это много раз. Человек не врет полностью. Он просто не договаривает. Самая полезная информация обычно оставалась именно там. Между словами.

— Марина.

— Да?

— Вы боитесь полиции?

— Нет.

— Тогда кого?

Ручка выпала из ее пальцев. Стукнулась о столешницу. Девушка вздрогнула.

Осокин не пошевелился.

— Никого, — сказала она.

Он молчал.

Она тоже.

Секунды растянулись.

Потом Марина подняла ручку. Наклонилась вперед. Голос стал тише.

Он убрал блокнот в карман.

— Где находится бухгалтерия?

Марина показала рукой в конец коридора.

— Последняя дверь справа.

Осокин кивнул. Развернулся и пошел к кабинету.

За спиной послышался голос Марины:

— Капитан.

Он обернулся.

Марина смотрела на него с тревогой.

— Анна причастна…

Осокин ждал. Но Марина так и не смогла продолжить.

— Пока не ясно, — ответил капитан и пошел дальше по коридору.

За стеклянными стенами сидели сотрудники фирмы. Они работали. Печатали документы. Говорили по телефонам. Но стоило ему пройти мимо, разговоры затихали. Люди поднимали глаза. Провожали его взглядами. И снова отворачивались. Словно в этом здании уже давно знали то, чего пока не знал он.

Осокин смотрел по сторонам. Стекло. Металл. Светлые панели. Дорогая мебель. На стенах фотографии строительных объектов: мосты, жилые комплексы, торговые центры. Компания любила показывать успех. Слишком любила.

Капитан остановился возле стеклянной двери с табличкой «Бухгалтерия». За дверью сидели четыре женщины и мужчина лет пятидесяти.

При виде удостоверения все напряглись.

Даже клавиатуры перестали стучать.

— Доброе утро, — сказал Осокин.

Ответили не сразу.

— Доброе, — произнесла одна из женщин.

Осокин остановился возле пустого стола у окна. На табличке значилось: «Анна Петрова». Он посмотрел на кресло. На монитор. На стопку папок. Всё выглядело так, словно хозяйка вышла пять минут назад. Но слой пыли на клавиатуре говорил другое. Рабочее место пустовало давно.

— Когда она была здесь последний раз? — спросил Осокин.

Никто не ответил. Он перевёл взгляд на сотрудников. Люди переглянулись. Первым не выдержал мужчина.

— Две недели назад.

— Точно?

— Примерно.

— А после смерти Толстова?

— Нет, Анны не было.

Осокин кивнул. Это уже было интересно. Петрова исчезла раньше убийства.

— Она предупредила руководство?

— Сказала, что плохо себя чувствует.

— Больничный оформляла?

Мужчина покачал головой:

— Не знаю.

Осокин подошёл к столу. На подставке стояла кружка. На стенке отпечатался след губной помады. Рядом лежал календарь. Несколько дат были обведены красной ручкой. Он наклонился. Последняя отметка стояла за две недели до смерти Толстова. Капитан обратил на это внимание. Все предыдущие дни были зачёркнуты. Последующие — остались нетронутыми. Петрова больше сюда не возвращалась.

Он открыл верхний ящик. Пусто. Второй. Канцелярия. Третий. Папки. Ничего личного. Слишком чисто. Слишком правильно. Как в квартире у Гашакова… Так люди не увольняются. Так люди исчезают.

— Кто-нибудь поддерживал с ней связь? — спросил он.

Женщины молчали.

Потом одна подняла голову. Невысокая. Уставшая. Лет сорока.

— Она ни с кем близко не общалась.

— Совсем?

— Работала и уходила домой.

— Подруги?

— Нет.

— Муж?

— Не знаю.

— Родственники?

Женщина пожала плечами.

Осокин посмотрел на монитор. Компьютер был выключен.

— Пароль знаете?

— Нет.

— Системный администратор есть?

— Сегодня будет после обеда.

Осокин записал фамилию.

Потом перевёл взгляд на мусорную корзину под столом. Внутри лежало несколько смятых листов.

Он надел перчатки и присел. Один лист оказался пустым. Второй содержал таблицу. Третий привлёк внимание сразу. В верхней части сохранилась часть надписи.

«Отчёт».

Ниже: «А.П.»

Осокин развернул бумагу полностью. Лист был порван. Не смят. Именно порван. Причём аккуратно. Кто-то уничтожил документ осознанно.

Он сложил бумагу в файл. Поднялся. Сотрудники наблюдали за ним. Нервно. Настороженно. Как люди, которые знают больше, чем говорят. И боятся произнести лишнее.

Осокин посмотрел на женщину, которая отвечала чаще остальных.

— Толстов доверял Петровой?

Женщина помедлила.

— Да.

— Насколько?

Она посмотрела на остальных. Потом тихо ответила:

— Больше, чем всем нам.

— Почему?

— Она работала с финансами.

— Только поэтому?

Женщина отвела взгляд. Ответа не последовало. Осокин заметил это. Слишком длинная пауза. Слишком осторожное молчание. Он достал блокнот. Раскрыл на чистой странице. Корявым почерком написал несколько слов: «Петрова исчезла раньше убийства». Подчеркнул. Ниже добавил: «Толстов доверял ей». Ещё ниже: «Документы уничтожены». Он закрыл блокнот.

В офисе снова стало тихо. За окнами медленно двигались машины. Осокин посмотрел на пустой стол Анны Петровой. Что-то здесь не сходилось. Если Толстова убили из-за бизнеса, бухгалтер знала слишком много. Если причина была другой, Петрова всё равно оставалась рядом. Слишком близко к человеку, который получил пулю в собственной квартире.

Он ещё раз посмотрел на табличку с именем.

Анна Петрова

Поднял табличку. Под ней лежал чек. Развернул его. Кафе у шоссе. Дата стояла позавчерашняя. Осокин посмотрел на цифры. Позавчера. Администратор сказала, что в этот приходил следователь. Петрова к этому моменту уже пропала… Странно все это…

Осокин перевернул чек. На обороте шариковой ручкой были написаны цифры: 47—118. Без пояснений. Без подписи. Просто две группы чисел через тире.

Осокин нахмурился.

Код? Номер ячейки? Координаты? Телефон? Что угодно…

Он достал конверт для вещественных доказательств. Аккуратно убрал чек внутрь. Потом снова посмотрел на стол. Больше ничего заметить не смог.

Осокин вышел из бухгалтерии. Дверь за его спиной закрылась с тихим щелчком. В коридоре было пусто. За стеклянными стенами тянулись ряды рабочих мест. Компьютеры работали. Телефоны звонили. Люди ходили между кабинетами с папками и стаканами кофе. Фирма продолжала жить. Словно её владелец не лежал сейчас в морге. Словно полиция не ходила по этажу. Словно ничего не произошло.

Осокин направился обратно к холлу.

У стойки администратора уже стояли двое мужчин. Оба примерно одного возраста. Одинаковые светлые рубашки. Одинаковые тёмные брюки. Одинаковые напряжённые лица. Они замолчали, когда увидели капитана.

Осокин остановился напротив. Несколько секунд никто не говорил. Один из мужчин поправил воротник. Второй сунул руки в карманы.

Осокин достал удостоверение. Показывать его уже не было необходимости. Но привычка оставалась привычкой.

— Вы сотрудники компании?

— Да, — ответил первый.

— Финансовый отдел.

Осокин кивнул.

— Хорошо.

Он убрал удостоверение.

— Кто из вас занимался отчётностью Толстова?

Мужчины переглянулись. Коротко. Будто заранее договорились о том, кто будет отвечать. Первым заговорил тот, что стоял ближе.

— Мы только подписывали.

— Что именно?

— Отчёты. Акты. Финансовые документы.

— Готовые?

— Да.

— А кто их готовил?

Мужчина выдохнул.

— Всё делала Анна Андреевна.

Осокин молча смотрел на него. Второй сотрудник отвёл взгляд к окну.

Первый продолжил:

— Она вела почти все крупные проекты.

— Одна?

— Почти.

— Почему почти?

— Иногда подключались заместители.

— Иногда?

— Да.

Осокин заметил, как мужчина начал подбирать слова. Это происходило каждый раз, когда человек понимал, что говорит лишнее.

— Что значит подключались?

— Проверяли цифры.

— Проверяли или согласовывали?

Ответа не последовало. Осокин сделал вывод сам — согласовывали. Несколько секунд в коридоре стояла тишина. Потом неожиданно заговорил второй. Голос прозвучал тише:

— Её боялись даже замы.

Первый бросил на него быстрый взгляд. Но было поздно. Слова уже прозвучали.

Осокин перевёл взгляд на второго сотрудника.

— Боялись?

Тот кивнул.

— Да.

— Почему?

Мужчина пожал плечами.

— Она слишком много знала.

— Что именно?

— Всё.

Осокин ждал.

— Продолжайте.

Сотрудник посмотрел на стеклянную перегородку. Будто проверял, не слушает ли кто-нибудь. Потом заговорил:

— Она знала, какие деньги проходят через фирму.

— Это работа бухгалтера.

— Не только.

Осокин ничего не сказал. Мужчина продолжил сам:

— Она знала, какие деньги проходят по документам и какие проходят мимо документов.

В коридоре стало тихо. Первый сотрудник опустил голову. Администратор за стойкой замерла. Даже стук клавиатуры из соседнего кабинета прекратился.

Осокин внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы сейчас говорите о незаконных операциях?

Мужчина побледнел.

— Я ничего такого не говорил.

— Но подумали именно об этом.

Ответа не последовало. Осокин уже видел достаточно. Страх в этой фирме существовал давно. Ещё до убийства Толстова. И этот страх был связан не с ним. Не с полицией и не с расследованием. Он был связан с деньгами. Слишком большими деньгами.

Осокин достал блокнот. Открыл чистую страницу.

— Кто ещё мог знать, куда переводились средства?

Первый сотрудник ответил сразу:

— Финансовый директор.

— Где он?

— В командировке.

— С какого дня?

— С понедельника.

Осокин записал. Потом поднял глаза.

— Кто ещё?

Мужчины молчали. Один смотрел в пол. Другой на дверь лифта. Секунды тянулись медленно. Осокин ждал. Он умел ждать.

Наконец второй сотрудник заговорил. Почти шёпотом:

— Только она.

— Петрова?

— Да.

— Вы уверены?

— Да.

— Почему?

Мужчина сглотнул.

— Потому что все документы проходили через неё.

Осокин закрыл блокнот.

Но не убрал его.

— Получается, если кто-то захочет найти деньги Толстова, искать нужно Петрову?

Никто не ответил.

Это и было ответом.

Осокин посмотрел на мужчин ещё раз. Теперь картина становилась понятнее. Толстов убит. Петрова исчезла. Рабочее место зачищено. Страх сотрудников. И деньги. Всегда деньги. Он медленно написал новую строку. Корявые буквы заняли половину страницы: «Петрова = ключ». Подчеркнул два раза. Закрыл блокнот.

Первый сотрудник заметил запись.

— Она что… подозреваемая?

Осокин убрал ручку.

— Пока нет.

— Тогда кто?

Осокин не ответил. Лишь машинально поблагодарил за помощь и направился к лифту. За спиной снова зазвучали голоса. Тихие. Осторожные. Испуганные.

Он нажал кнопку вызова. Створки открылись почти сразу.

Перед тем как войти внутрь, Осокин ещё раз посмотрел на этаж. На стеклянные стены. На людей, которые привыкли ничего не замечать.

Потом шагнул в кабину. Двери начали закрываться. В отражении зеркала он увидел собственное лицо. Усталое. Серое. Чужое.

Лифт плавно пошёл вниз.

Осокин достал блокнот ещё раз. Перечитал все записи. Ниже записи о Петровой добавил ещё одну строчку: «Толстов умер. Деньги исчезли. Петрова пропала. Гашаков ушёл.» После короткой паузы написал последнее слово. «Связано».

Он захлопнул блокнот.

И впервые за последние сутки почувствовал, что приближается не к разгадке убийства, а к чему-то намного большему.

Лифт выпустил Осокина в прохладный холл первого этажа. Стеклянные двери бесшумно разъехались в стороны. Он вышел на улицу. Жара ударила в лицо. После кондиционированного воздуха офисного центра город показался тяжёлым. Асфальт блестел под солнцем. От набережной тянуло нагретым камнем и водой. По дороге двигался плотный поток машин. Гудки. Шум шин. Обрывки разговоров. Обычная жизнь большого города.

Осокин остановился возле бордюра. Сунул руку в карман куртки. Достал конверт с чеком. Аккуратно извлёк его. Бумага уже начала загибаться по краям. Он снова посмотрел на цифры. 47—118. Шесть знаков. Но последние двадцать минут они не выходили из головы. Не номер телефона. Слишком коротко. Не банковский счёт. Не дата. Не сумма. Что-то другое.

Осокин перевернул чек. Потом снова посмотрел на цифры.

47—118.

Словно кто-то оставил подсказку. Или адрес. Или координату. В таких делах случайных записей не бывает. Особенно когда человек исчезает.

Он убрал чек обратно в конверт. Достал телефон. На экране высветился список последних вызовов. Палец остановился на знакомом номере.

Гашаков.

Осокин нажал вызов.

Телефон зазвонил. Раз. Два. Три. Никто не ответил. Через несколько секунд включился оператор. Тот же результат. Как вчера. Как ночью. Как утром. Осокин убрал телефон от уха. Экран медленно погас.

Несколько секунд он стоял неподвижно. Люди обходили его. Кто-то спешил в офис. Кто-то выходил на улицу с бумажным стаканом кофе. Никто не обращал внимания на высокого мужчину в гражданской одежде. Никто не видел, как постепенно складывается ещё одна цепочка. Толстов-Петрова-Гашаков-Деньги-Исчезновение.

Осокин снова набрал номер. Без надежды. Скорее по привычке. Ответ не изменился.

Тишина.

Он отключился сам.

Сунул телефон в карман.

Поднял голову. Перед ним возвышался стеклянный фасад бизнес-центра. Сотни окон. Сотни отражений. Небо. Облака. Машины. Люди. И его собственное лицо. Осокин посмотрел на отражение. Щетина проступала сильнее обычного. Взгляд стал жёстче. Он почти не узнавал себя на таких отражениях. Последние недели вытянули слишком много сил.

Егерь. Лес. Трупы. Исчезновения.

Теперь Толстов. Петрова. Гашаков.

Он продолжал смотреть на стекло. В какой-то момент ему показалось, что всё расследование напоминает этот фасад. Отражение вместо настоящего изображения. Каждый человек показывал только ту часть правды, которую хотел показать. Остальное оставалось за стеклом. Недоступным. Закрытым.

Осокин медленно выдохнул. В голове снова возникло лицо администратора. Испуганный взгляд. Сжатые губы. Потом сотрудники бухгалтерии. Потом пустой стол Петровой. Потом записка Гашакова.

Не ищи.

Он вспомнил этот лист бумаги.

Выдавленные буквы. Знакомый почерк. Никаких эмоций. Только приказ. Как служебная записка. Словно напарник заранее знал, что Осокин всё равно начнёт искать. И хотел остановить его ещё до начала поисков.

Осокин усмехнулся. Без радости. Гашаков достаточно поработал рядом с ним. Должен был понимать. Некоторые вещи невозможно оставить без ответа. Особенно когда исчезает человек, которому доверял.

Мимо прошла группа сотрудников офиса. Кто-то смеялся. Кто-то говорил по телефону. Кто-то обсуждал планы на вечер. Осокин смотрел сквозь них. Мысли находились далеко отсюда. Он чувствовал, что расследование начинает менять направление. Убийство Толстова уже не выглядело отдельным преступлением. Слишком много нитей тянулось в разные стороны. И почти все они сходились возле людей, которые внезапно исчезали.

Кто следующий?

Этот вопрос возник сам собой. Осокин не любил такие вопросы. Обычно они означали, что время заканчивается. Он ещё раз посмотрел на фасад здания. На собственное отражение среди сотен отражений. Слишком много зеркал. Слишком мало ответов. Слишком много людей, которые что-то скрывают. И слишком мало тех, кто готов говорить.

Телефон в кармане молчал. Город жил своей жизнью. Солнце поднималось выше.

Осокин пошел к машине. Сделал несколько шагов. Потом остановился. Что-то не давало покоя. Не Толстов и не Петрова. Даже не цифры на чеке.

Гашаков.

Его спокойствие перед исчезновением. Его молчание. Его уход с банкета. Его ключи на столе. Будто напарник оставлял отметки. Одну за другой. Будто хотел, чтобы Осокин шёл по следу. Но не сразу понял зачем.

Осокин открыл дверцу машины. Сел за руль, положив на него руки.

Несколько секунд смотрел через лобовое стекло.

Потом тихо произнёс:

— Что же ты нашёл, Саня?

Ответа не было.

Только шум города за окнами.

Осокин перевёл взгляд на соседнее сиденье. Там ничего не было.

Потом открыл бардачок. Среди документов лежала фотография. Та самая. Найденная в квартире Гашакова. Он достал её. Бумага уже начала загибаться на углах. Осокин в который раз внимательно посмотрел на снимок. Несколько человек. Старое здание отдела. Улыбки. Смех. Обычная фотография. На первый взгляд. Но именно её Гашаков оставил на виду. Не убрал. Не уничтожил. Словно хотел что-то сказать.

Осокин провёл пальцем по краю снимка. Потом достал из кармана конверт. Извлёк чек. Положил рядом с фотографией. Цифры снова оказались перед глазами.

47—118.

Фотография.

Чек.

Петрова.

Толстов.

Гашаков.

Разрозненные части одной картины. Но пока без центра.

Осокин смотрел на них долго. Потом тихо произнёс:

— Анна Андреевна… посмотрим, куда ты уехала.

Слова растворились в тишине салона.

Он убрал чек обратно в конверт. Фотографию вернул в бардачок. Закрыл крышку. Щелчок прозвучал громче обычного.

Осокин вставил ключ в замок зажигания. Повернул. Двигатель ожил. По кузову прошла лёгкая вибрация. На панели загорелись приборы. Кондиционер зашумел. Снаружи кто-то сигналил. Из соседней полосы выруливало такси.

Осокин включил радио. Из колонок донёсся треск помех. Потом появился голос диктора. Спокойный. Ровный. Будто ничего важного в мире не происходило:

— По данным синоптиков, в столице сохранится жаркая погода. Во второй половине недели возможны грозы и сильный ветер…

Осокин слушал вполуха. В прогнозах всегда была своя честность. Облака приходят. Дождь начинается. Гроза заканчивается. Всё просто.

Люди устроены иначе. Они лгут. Исчезают. Прячут деньги. Оставляют записки. Уходят без объяснений.

Он вывел машину со стоянки. Поток сразу подхватил её. С обеих сторон потянулись стеклянные здания. Отражения мелькали в окнах. Небо. Машины. Лица.

В какой-то момент Осокин снова увидел собственное отражение. На этот раз в витрине банка. Всего секунду. Но этого хватило. Он выглядел старше. Словно прошёл не один день. А несколько лет. Усталость накапливалась незаметно. Как пыль на мебели. Как трещина в стекле. Сначала её не видно. Потом она проходит через всю поверхность.

Осокин вспомнил последние недели. И поймал себя на мысли, что уже давно не помнит, когда отдыхал последний раз. Не засыпал на несколько часов. Не отключался от работы. Не думал о чужих смертях.