- -
- 100%
- +
Диана подошла к столу и взяла дорожный саквояж — безупречная черная кожа, ручная работа, вещь, которая выглядела одинаково уместно и в девятнадцатом веке, и в двадцать первом. Её пальцы, длинные и бледные, на мгновение замерли на замке. Она почувствовала, как в комнате сгустился воздух. Виктор стоял у двери, преграждая путь, словно ожившая тень.
— «Сапсан» уходит через час, — произнес он, и в его голосе прорезалась едва заметная дрожь. — Ты действительно собираешься ехать в этот город призраков? На поезде, полном людей, которые пахнут вчерашним перегаром и дешевыми надеждами?
— В этом и есть вкус жизни, Виктор, — она обернулась, и её взгляд был острым, как осколок льда. — В дешевых надеждах. В суете. В том, что у них есть финал. А мы… мы застряли в этой безупречной стерильности.
Виктор сделал шаг вперед. Свет люстры выхватил его лицо — красивое, застывшее, словно высеченное из холодного мрамора.
— Ты снова хочешь согреться у костра, который погас до того, как построили этот вокзал. Но ты только обожжешься пеплом, Диана.
Диана резко защелкнула замок саквояжа. Звук ударил по тишине кабинета, как выстрел.
— Я еду не за ним. Я еду за собой — той, которая еще умела чувствовать боль, а не просто использовать её. Посмотри на Марка, Виктор. Посмотри на себя. Ты любишь меня как музейный экспонат. Ты охраняешь мою пыль. А я хочу… — она запнулась, и её голос упал до шепота. — Я хочу, чтобы мне снова стало по-настоящему страшно.
— Страх — это роскошь для смертных, — Виктор почти выплюнул эти слова. Он подошел вплотную, и Диана почувствовала аромат его ревности — терпкий, удушливый, как запах полыни. — Ты вернешься. Через неделю, через месяц. Ты приползешь обратно в этот «Сити», потому что только здесь мы можем притворяться богами. Там, в Петербурге, ты будешь лишь еще одной тенью в подворотне.
— Пусть так, — она поправила воротник кашемирового пальто. — Но это будет моя тень.
Она направилась к выходу. Виктор не шелохнулся, но когда она проходила мимо, он тихо, с улыбкой добавил:
— Если ты найдешь там кого-то… если ты решишь повторить «милость»… я не позволю тебе привести его сюда. Я лично закрою за ним дверь в этот сад разбитых зеркал.
Диана остановилась на пороге. Она не обернулась, но её плечи напряглись под тонкой тканью пальто.
— Ты уже давно закрыл все двери, Виктор. И свою, и мою.
Она вышла из кабинета, и звук её шагов эхом разнесся по пустому холлу усадьбы. На улице её ждал водитель, готовый везти её к Ленинградскому вокзалу. Виктор оставался в хосписе, а Москва провожала её ледяным дождем, который разбивался о лобовое стекло, превращая огни города в расплывчатые, кровавые пятна.
Диана смотрела в окно, сжимая в кармане старое письмо. Она знала: этот путь ведет либо к искуплению, либо к окончательному краху. Но впервые за сто лет ей было всё равно. Она ехала в город, который умел умирать красиво.
Лимузин плавно остановился у VIP-входа Ленинградского вокзала. Диана посмотрела на смартфон, лежащий на кожаном сиденье рядом с ней. Он продолжал беззвучно вибрировать, высвечивая уведомления о завтрашних встречах, котировках и нерешенных юридических спорах. Обычный мир настойчиво стучался в её дверь, требуя внимания.
Она не потянулась за ним. Она оставила его там, в теплом нутре автомобиля — этот светящийся прямоугольник жизни, которая перестала ей подходить.
— Оставь его, — небрежно бросила она водителю, который уже открыл дверь. — И передай Виктору... передай, что я не просто уехала. Я исчезла. Хотя нет, телефон я всё возьму.
Она вышла из машины, поставив авиарежим, и на неё тут же обрушился хаос вокзала. Здесь не веяло стерильностью больницы или тишиной пентхауса. Воздух пах гарью, мокрой шерстью пальто и тем специфическим, липким запахом человеческой суеты, который всегда сопровождает большие вокзалы.
Среди толпы, спешащей к поездам, Диана выглядела чужой — слишком идеальная, слишком неподвижная в этом людском водовороте, в этой беспорядочной и бессмысленной сутолке. Она чувствовала на себе мимолетные взгляды: восхищенные, завистливые, просто любопытные. Но для неё эти люди были лишь тенями, искрами, которые гаснут быстрее, чем успеваешь запомнить их лица.
На платформе у вагона «Сапсана» самозабвенно гулял ветер. Проводница в накрахмаленной форме, проверяя её паспорт, на секунду замерла, вглядываясь в лицо пассажирки, словно пытаясь понять, почему от этой красивой женщины веет холодом подвалов старых соборов и неподвижностью вечного льда, несмотря на дорогое пальто.
— Проходите, Диана Александровна, — вежливо произнесла девушка, возвращая документ.
Диана едва заметно кивнула, проходя внутрь. В её голове это имя уже звучало как эхо из другой жизни.
Вагон вздрогнул, словно пробуждающийся зверь и огни Москвы начали медленно соскальзывать в прошлое. Диана прислонилась виском к стеклу. Она знала: через четыре часа этот безумный электрический пульс сменится шепотом Невы.
Она достала из кармана серебряную Иглу, всегда голодную и жадную до её крови, которой она совсем недавно поила Аркадия, и провела кончиком по ладони. За бездушным острием оставался тонкий чёрный след. Серебро вспороло кожу с едва слышным шипением, возвращая ей ясность через привычную вспышку агонии.
Дверь купе отсекла вокзальный шум. Диана поднесла ладонь к губам, слизывая узкую алую полоску. Вкус собственной крови и вечности напомнил ей, что она еще жива, как бы Виктор ни старался превратить её в статую. Она ехала не за спасением - она ехала за правом на финал.
«Я иду к тебе, Николай», — прошептала она одними губами, глядя на то, как темнота за окном окончательно поглощает остатки московского блеска. — Я знаю, что часть тебя еще там, в Петербурге”.
ГЛАВА 3. ЯДОВИТЫЙ МЁД
Петербург встретил её вздохом. Когда двери вагона скользнули в стороны, на Диану хлынул воздух, в котором не чувствовалось ни грамма московской спеси. Он был тяжелым, властным, пахнущим мокрым сукном и талой водой, которая помнила еще первых строителей этих стен.
Небрежным покачиванием головы она отказалась от предложенного такси. Ей хотелось пройти этот путь ногами - почуять, как тонкие подошвы итальянских сапог касаются не асфальта, а костей города.
Дождь в Петербурге не шел — он висел в воздухе мелкой, липкой пылью. Диана намеренно не раскрывала зонт. Лишь старый саквояж, её неизменный спутник, напоминал о Москве. Капли оседали на длинных ресницах, на кашемировом пальто, пробираясь под шёлк платья. Она шла по набережной Мойки, и с каждым шагом её московское альтер эго осыпалось с неё, как сухая штукатурка с фасадов старинных особняков. Она снова становилась просто Дианой- женщиной, которая полтора века назад оставила здесь свое сердце в окровавленном сугробе.
Нужный дом нашелся в одном из тех дворов-колодцев, где небо кажется лишь узкой серой полоской, забытой кем-то наверху. Никаких вывесок. Только тяжелая дубовая дверь в полуподвал и едва уловимый, почти невозможный в этом сыром городе аромат.
Запах свежей кедровой стружки, разогретого воска и чего-то острого, мускусного, совершенно живого.
Диана толкнула дверь. Колокольчик над головой отозвался коротким, глухим всхлипом. Жар внутри выжигал кислород из лёгких. В центре мастерской ревела старая чугунная печка-буржуйка, и это сухое, яростное тепло ударило Диане в лицо, заставив её кожу, привыкшую к стерильному климату пентхаусов, болезненно стянуться. Полумрак мастерской прошивали лучи рабочих ламп, выхватывая из темноты обрубки дерева, силуэты будущих скульптур и облака мелкой пыли, танцующей в воздухе.
Он стоял к ней спиной — высокий, широкоплечий, в потемневшей от пота серой майке. Точными, скупыми ударами стамески он обтесывал массивный кусок темного дерева, не замечая гостьи. Вокруг него замерли силуэты будущих скульптур, а в косых лучах света танцевала мелкая древесная пыль. Каждый его удар был точным, скупым и пугающе сильным.
— Заперто, — бросил он, не оборачиваясь. Голос был низким, с хрипотцой человека, который привык к долгому молчанию.
— Я не грабитель, — тихо отозвалась Диана.
Он замер. Медленно, словно нехотя, он отложил инструмент и обернулся. Он смотрел на неё так, как смотрят на внезапную помеху — сучок на доске, мешающий работе или на редкое, опасное животное, зашедшее на его территорию.
В его лице сквозило что-то первобытное: резкие скулы, прямой нос и глаза цвета глубокой лесной тени. Он вытер руки о засаленную ветошь, и Диана невольно проследила за движением его пальцев — длинных, узловатых, покрытых мелкими шрамами и пылью. Пальцев, которые умели оживлять мертвое дерево.
Жар от буржуйки становился невыносимым. Диана чувствовала, как капли дождя на её кашемире начинают испаряться. От неё начал подниматься едва заметный, призрачный пар — тонкий флёр, пахнущий дорогими духами и старой пылью московских офисов.
— Артём, — представился реставратор.
— Диана, — представилась она настоящим именем, отбросив московский псевдоним. — Я пришла из-за особняка на Сапёрном переулке.
Она говорила ровно, позволяя словам падать в вязкий воздух мастерской, как тяжелые монеты. — Того самого, с атлантами, чьи плечи подкосились еще век назад. Мне сказали, что Вы единственный в этом городе, кто не боится работать с мертвым камнем и деревом, которое помнит еще наводнения девятнадцатого века.
Реставратор усмехнулся, вытирая руки о фартук. В свете ламп его мышцы перекатывались под кожей, как сытые удавы.
— Особняк Англареса? — он прищурился. — Тяжелое место. Там стены пропитаны сыростью и старыми грехами так сильно, что обычный лак их не берет. Вы хотите устроить там очередной отель для москвичей?
— Я хочу, чтобы он снова задышал, — она сделала шаг к его верстаку, игнорируя запах стружки. — Но прежде чем я доверю вам стены своего дома, я хочу понять, насколько тонка ваша работа.
Она сделала паузу. В этот момент намерение, ради которого официально затевалась вся поездка в Питер, просто договориться о подряде и уйти — окончательно рассыпалось. Глядя на Артёма, на его сосредоточенную, почти звериную силу, Диана почувствовала укол азарта. Ей захотелось сорвать с него эту маску мастера и посмотреть, что скрывается под ней.
— Снимайте пальто, — сказал он. Это не была просьба. Это был приказ мастера, который привык работать с материалом, не терпящим возражений. — Вы губите вещь. В Питере кашемир - это самообман. Снимайте.
Он зашел ей за спину. Диана замерла, её плечи напряглись, превратившись в две острые льдины. Она чувствовала его присутствие всем загривком: он не касался её, но жар его тела прошивал мокрую ткань платья, как электрический разряд.
— Дорогое, — прошептал он ей почти в самое ухо. Его голос, низкий и обволакивающий, заставил мелкие волоски на её шее подняться. — Слишком дорогое для этого подвала. Вы носите его как доспехи, Диана. Но здесь... здесь доспехи только мешают.
Он медленно потянул сукно вниз. Вместе с тяжелой тканью с Дианы сползала последняя броня. Когда пальто соскользнуло к локтям, она почувствовала себя беззащитной. Пропитавшийся влагой шёлк платья стал полупрозрачным, облепив тело как вторая кожа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.