- -
- 100%
- +
У одной только мусме Ханы был ее скромный, ветхий, бедный пояс поверх нарядного киримоно.
– Слушай, Хана! – обратилась к девушке хорошенькая дочь важного сановника. – Ты выглядишь в этом старом, грязном, поношенном поясе настоящей нищенкой; сними его и брось в воду.
– Зачем ты надела эту дрянную тряпку? – вскричала красавица Белая Хризантема, племянница одного знатного полководца.
– Мусме Хана обеднела! Надела какую-то тряпку вместо оби! Мусме Хана забыла, что ей, дочери сановника, нельзя носить такой пояс. Мусме Хана большая дурочка, если не знает этого, – задорно проговорила Розовый Лотос, дальняя родственница самого микадо.
О, это было уже слишком! Как всякая японка. Хана гордилась своим происхождением. Подобных насмешек она вынести не могла. Она окинула своих подруг презрительным взглядом и приказала им громким, властным голосом:
– Сложите все собранные вами раковины на берегу и смотрите, что будет с ними.
Розовые мусме недоверчиво покачали своими хорошенькими головками, но послушно уложили все найденные ими раковины песок и отошли в сторонку, тихо шушукаясь между собою.
Хана незаметно обернула кончик своего оби вокруг пальчика левой руки и… о, чудо!
Маленькие разноцветные раковинки мигом превратились в золотые, ярко горевшие в лучах солнца червонцы.
– Возьмите эти червонцы и поделите их между собою! – произнесла надменно Хана и отошла от подруг с видом владетельной королевы.
Розовые мусме стали подбирать червонцы, кидая завистливые взгляды на уходившую Хану. Они решили, что перед ними не простая японская мусме, а могучая волшебница.
* * *Было утро, золотое утро Востока. Солнце радостно купалось, как беспечный ребенок, в хрустальных водах синего океана.
Мусме Хана шла по тропинке между двумя засеянными рисом полосами поля. За нею шла огромная толпа ее подруг. С тех пор как они узнали могущество Ханы, они уже ни на шаг не отставали от нее. Хана была богата. Хана была знатна, Хана обладала чудодейственной силой. Люди богатство и знатность ставят выше всего, и немудрено поэтому, что за мусме Ханой шли теперь целые толпы ее сверстниц.
Они шли широкими полями, сожженными солнцем. Это были голые поля, на которых уже ничто не произрастало. Неурожай свирепствовал в стране, и желтые, сожженные солнцем поля не производили ни одного колоса.
Розовым смеющимся мусме то и дело попадались навстречу голодные, оборванные, озлобленные от нищеты люди; они кричали грубыми голосами:
– Вы, дети знатных богачей! Подайте нам на хлеб! Мы умираем с голода.
У Ханы было доброе сердце и чуткая душа. Чуткая душа была у мусме Ханы.
Она раздала все червонцы, которые имела, голодным, озлобленным людям, и когда у нее не осталось ни одной иены, она тихонько обернула кончик своего черного оби вокруг пальца, и вмиг желтые поля покрылись спелым рисом, который у японцев составляет главную пищу. Его было так много, что им можно было накормить досыта самую огромную страну.
Голодные люди бросились было собирать посевы, но силы им изменили, тощие тела, изможденные голодом, не могли двигаться, слабые руки не могли работать.
Тогда они с угрожающими криками и с поднятыми кулаками кинулись к Хане.
– Ты колдунья! – кричали они. – Ты злая волшебница! Ты дала нам пищу, чтобы раздразнить нас, а собрать мы ее не можем, у нас нет сил на это! Мы тебя убьем!
У них были такие злые, свирепые лица, а глаза их сверкали такою ненавистью и злобой, что розовые мусме разбежались в страхе, и Хана осталась одна.
Ничуть не смущаясь, она снова обернула кончик оби вокруг своего розового пальчика, и что же?
Целая толпа невольников появилась среди рисового поля. Они мигом срезали жатву и, собрав в снопы, понесли с поля. Теперь уже несчастные голодающие не бранили Хану, не угрожали ей.
– Светлая богиня Кван-Нан! – кричали они. – Смилуйся над нею! Помогите ей, добрые духи, во всех ее делах!
И они стремительно кинулись следом за невольниками, уносившими рис.
Хана осталась одна.
* * *И вдруг до слуха Ханы долетел звук песни, сладкий, как сон. Молоденькая мусме замерла на месте. Восторг наполнил ее душу; вся она превратилась в слух.
Звуки неслись из соседней рощи, лежавшей недалеко от того места, где она находилась.
Хана долго стояла без движения, пораженная, очарованная дивной песнью. От песни веяло то тихим, ласковым плеском волны, то шепотом лотосовых полей, то звуками сладкой «ше», любимого музыкального инструмента японцев.
Молоденькая мусме кинулась в рощу и остановилась изумленная перед огромным столетним деревом, у корней которого сидел красивый юноша в бедной одежде бродячего певца. Он-то и пел так сладко, что можно было невольно заслушаться его песни.
– Здравствуй, юноша! – произнесла Хана, глядя во все глаза на певца.
– Здравствуй, красавица мусме! – отвечал тот приветливо.
– Что ты поешь здесь один? – снова спросила Хана.
– Я слагаю ту песню, которую я буду петь во дворце микадо в день большого праздника, – отвечал он. – Ты знаешь, пригоженькая мусме, что наш великий микадо и повелитель хочет женить своего сына, наследника престола. В следующее новолуние в дворце микадо соберутся все знатнейшие красавицы Дай-Нипона, и между ними принц выберет себе супругу. Этой счастливице я должен буду пропеть хвалебную песнь.
– О, благодарю тебя, певец! – вскричала Хана. – Благодарю заранее! Ведь микадо выберет сыну в жены меня и только меня.
Голубые глаза певца блеснули насмешкой. Он весело рассмеялся и вскричал:
– Слов нет, что ты очень хорошенькая мусме; но во дворец микадо проникнут только те девушки, у которых будут самые роскошные оби, то есть самые знатные мусме.
– И я буду среди них, ты увидишь это! – вскричала Хана.
Но певец только недоверчиво покачал головою. Мусме Хана полюбилась ему сразу за ее красоту, но он вовсе не подозревал, что перед ним находится девушка очень знатного рода и притом обладающая такой чудодейственной силой.
Он все качал головою и чуть посмеивался румяными устами.
А Хана говорила:
– Я сорву сейчас цветок желтой хризантемы и отдам тебе. Желтая хризантема превратится в алую, как кровь, лишь только войду во дворец микадо. По этой хризантеме ты меня узнаешь. А теперь скажи, как зовут тебя, певец?
– Меня зовут Иеро! – произнес он, любуясь ею.
– До свидания, Иеро! – произнесла Хана. – До свидания во дворце микадо.
– Прощай, пригожая мусме!
Она ушла, а Иеро все смотрел туда, где она скрылась. Она по казалась ему лучом солнца, и песня не шла ему больше на ум.
* * *В первое новолуние во дворце микадо собралась большая толпа знатнейших красавиц.
Хана, стоя у дворца, видела, как быстроногие дженерикши[4] примчали нарядные бархатные коляски, из которых выскакивали веселые, как птички, нарядные красавицы.
Стража проводила их во дворец. Там встречали их знатные сановники и отводили в тронный зал, где приветствовали красавиц сам микадо и его сын.
Хана тоже хотела проникнуть во дворец, но суровая стража не пустила туда девушку.
У мусме Ханы был бедный, простенький оби, а простой оби мог быть только у простолюдинок.
Тогда Хана осторожно навернула на пальчик свой простенький оби, и вот перед удивленными сторожами очутилось около дюжины Златокудрых пажей, около десятка трубачей и алебардщиков и целая свита слуг.
Все они толпились вокруг Ханы, на которой мигом очутилось роскошное, все затканное драгоценными каменьями платье невиданной красоты. Драгоценная корона венчала ее голову. И только один темный простенький оби по-прежнему оставался без изменения, портя весь ее богатый наряд.
Но никто уже не обращал внимания на скромный оби, когда важная знатная красавица, окруженная блестящей свитой, потребовала впуска во дворец.
Стража с низкими поклонами пропустила Хану, и через минуту она предстала перед лицом микадо и его сына.
Певец Иеро был уже здесь, но Хана и не взглянула даже на бедного певца. Шепот восторга, вызванный ее появлением, совсем оглушил ее. Да и Иеро вряд ли признал бы в этой великолепной принцессе хорошенькую мусме, которую он встретил недавно, и если бы желтая хризантема, приколотая у его груди, не превратилась вдруг в алую, он никогда бы не узнал Ханы.
– Откуда эта дивная красавица? – произнес сын микадо. – Это, наверное, очень знатная принцесса. Я хочу выбрать ее в жены.
Микадо одобрительно кивнул сыну.
Принц взял за руку Хану, посадил ее рядом с собою среди общего гула одобрения и восторга. Микадо дал знак певцу, чтобы гот спел свою хвалебную песнь в честь избранницы принца, и бедный Иеро, задыхаясь от горя, потому что он успел полюбить Хану и желал иметь ее своей женой, начал свою хвалебную песнь. Он восторгался красотою Ханы, хвалил ее дивный наряд и роскошную свиту; сравнивал ее очи с ночными звездами, ее нежную кожу – с лепестком лотоса, ее уста – с кровавой хризантемой, ее маленькие ножки – с розовыми раковинами, а блестящие, черные как смоль волосы – с непроницаемой мглою восточных ночей.
И только скромный темный оби не хвалил Иеро. Хотелось Иеро видеть свою будущую повелительницу, опоясанною пестрым роскошным оби, как и подобало ее высокому сану. И он не жалел звуков, воспевая этот воображаемый, сказочно роскошный оби, который по справедливости должен был опоясывать гибкий стан красавицы.
Звуки лились, как волны, и журчали, как струи, и вздыхали, как ветер, и таяли в самой глубине сердца мусме. Сердце мусме под влиянием этих звуков наполнилось одним жгучим желанием получить такой оби. Она коснулась незаметно пальчиком своего пояса. И вдруг… о, ужас!
Исчезла нарядная свита, исчезли трубачи и литаврщики, исчезли златокудрые пажи и нарядное платье и уборы. Скромно одетая мусме Хана очутилась вместо прежней нарядной принцессы перед лицом микадо и принца.
Но вместо черного старого оби ее стан опоясывал роскошный пояс самых ярких цветов.
Микадо и принц, видя это странное превращение, несказанно волновались.
– Где твоя свита, принцесса? Где твое роскошное платье? Где твоя корона? – вскричали они в один голос.
Мусме Хана быстро схватила конец оби, чтобы одним движением вернуть себе былое величие, но, увы! Роскошный оби не имел чудодейственной силы, которой обладал ее прежний скромный поясок.
Тут только вспомнила Хана слова своего отца, с которыми он дарил ей чудодейственный пояс. Вспомнила и горько заплакала.
– Обманщица! Лгунья! Ты вздумала морочить нас! Жалкая простолюдинка, разыгрывающая из себя принцессу! – вскричал разгневанный принц. – Ступай прочь, гадкая лгунья!
Хана заплакала еще горше. Она поняла, что не ее лично полюбил принц, а драгоценности и пышность, которые ее окружали. Поспешными шагами двинулась она к выходу, закрыв лицо руками под градом насмешек злорадствующих гостей. Вдруг она почувствовала, что кто-то крепко-крепко держит ее за руку.
Подняла голову – перед нею Иеро.
– Постой! Пойдем вместе отсюда, хорошенькая мусме! – произнес он, ласково заглядывая в ее черные очи. – Пойдем вместе. Я отведу тебя в мою зару, и ты будешь моей женой, потому что я вижу добрую душу в твоих глазах, нежное сердце в твоей улыбке! Мне не надо драгоценных уборов. Мне ты нравишься такой, как ты есть. Хочешь быть моей женой, красавица?
Хана молча благодарно взглянула на Иеро и подала ему руку. Она не хотела задумываться над тем, как дочь знатного самурая будет женою бродячего певца. Доброта души Иеро покорила ее…
* * *Эту сказку я слышала от старого седого орла, который сидел на гребне скалы близ Фудзиямы. Когда он окончил ее, то прибавил тихо:
– Как странны люди! Как глупы люди! Старый седой орел умнее их. Но старый седой орел желает им счастья.
Старый седой орел желает им вечного счастья!
Король с раскрашенной картинки
Он был очень хорош. Так хорош, что настоящие, живые короли, бесспорно, позавидовали бы его блестящему виду. У него была роскошная белая, как сахар, седая борода, такие же седые кудри и большие черные глаза. На голове его красовалась золотая корона. Одет он был так, как вообще одеваются короли. Художник не пожалел красок, чтобы вырисовать его пурпурную мантию и огромный воротник из дорогого собольего меха. Да, он был чудно хорош.
И все-таки это был не живой король, а только король с раскрашенной картинки. Правда, очень нарядный, очень пышный, очень красивый король.
Раскрашенная картинка лежала в окне магазина, и прохожие целый день толпились у витрины, любуясь раскрашенным бумажным королем, сидевшим на троне и важно курившим трубку.
Это составляло большое развлечение для самого короля. Он любил смотреть на людей и внимательно приглядывался ко всему тому, что происходило за окном. И ему было очень досадно, когда на ночь ставнями закрывали окно и он не мог видеть, что делается на улице.
Но как-то раз, в один очень холодный зимний день, витрину почему-то на ночь не закрыли ставнями, и хотя стекло в окне замерзло и заиндевело, все-таки в нем осталось отверстие, через которое бумажный король мог видеть, что делалось кругом.
И вот король увидал, как к обтянутому ярким сукном подъезду большого дома один за другим подъезжали экипажи и как из них выходили важные господа и нарядные дамы и поднимались по лестнице наверх, в какую-то богато обставленную квартиру. Господа и дамы уходили в хорошо натопленные залы, а кучера остались на улице ждать на морозе.
В числе других подъехала карета, из которой выскочила молоденькая красавица и, крикнув старику кучеру: «Подождешь меня!», быстро скрылась в подъезде. Съежившись от холода, старик кучер отъехал в сторону.
Вскоре бумажный король заметил ее в окнах дома; она носилась в веселом танце, окруженная целой толпой кавалеров, раскрасневшаяся от оживления и жары.
А на улице в это время мороз становился все сильнее и сильнее, и старик кучер, поджидавший свою барышню, медленно замерзал на козлах. Его лицо посинело, руки опустились, вожжи выпали из них. Бумажный король видел, как постепенно умирал несчастный, и он, король, готов был зарыдать от ужаса, если бы только бумажные короли могли рыдать и плакать.
Красавица протанцевала долго. Когда наконец гости стали расходиться и она узнала, что ее кучер замерз, то она даже не заплакала, а сделала гримасу и сказала только:
– Ах, какая досада! Как же я теперь домой поеду?
Бумажный король был возмущен до глубины своей бумажной души. «О! – думал он. – Если я когда-либо стану настоящим королем, я не допущу ничего подобного…» И с этой думой король заснул.
Но спать пришлось ему на этот раз недолго, не потому, что было очень холодно в витрине, а потому, что его разбудили громкие голоса, раздававшиеся близко, совсем близко от него. Король протер свои заспанные глаза и увидал целую толпу людей, одетых в потертое платье, с закоптелыми от дыма, изможденными лицами. Это были фабричные рабочие, спешившие на работу. Они остановились у окна магазина и разглядывали бумажного короля, а те, которые были поближе, старались прочесть длинную подпись, находившуюся под картинкой и объяснявшую, как звали короля. Но как они ни старались, им не удалось разобрать ни одного слова, несмотря на яркий свет фонаря: они были неграмотны и не умели читать.
– Эх, не учили нас в детстве, вот и тяжко приходится под старость! – произнес один из рабочих таким печальным голосом, что сердце бумажного короля сжалось от сострадания.
«Во что бы то ни стало я по всему моему государству устрою школы и дам возможность всем и каждому учиться, сколько кто захочет», – произнес мысленно король.
И вдруг он вздрогнул, вспомнив, что он не может этого сделать. На бумажных ресницах бумажного короля задрожали слезинки. Ему стало больно, очень больно от мысли, что он только король с раскрашенной картинки, а не настоящий король.
Между тем улица оживилась. Всюду стали появляться люди. Многие останавливались у магазина, восторгались бумажным королем и шли дальше.
Вот к окну подошел какой-то важный господин в дорогой шубе с двумя нарядно одетыми мальчиками. Последние, увидав бумажного короля, вскричали в один голос:
– Папа, купи нам этого короля!
– Что? Вы хотите эту лубочную картинку? – презрительно спросил господин в шубе. – Нет, дети, я лучше куплю вам какую-нибудь хорошую игрушку.
– Да, да, ты прав, папа! Купи нам игрушку, – весело ответили дети, и все трое направились к дверям соседнего магазина. Маленькая, худенькая, оборванная девочка остановилась перед ними. Она была очень жалка в своих лохмотьях, с исхудалым от голода и нужды личиком, со впалыми, лихорадочно горящими глазами.
– Подайте, Христа ради, добрые господа! – тянула она печальным, жалобным голоском.
– Пошла прочь, побирушка! – прикрикнул на нее господин в шубе. – Много вас тут бегает без дела и клянчит подаяние. Слышишь, пошла прочь!
Девочка отскочила. Слезы брызнули из ее глаз. Она пролепетала что-то о больной матери, третий день остававшейся без обеда, о том, что сама она голодна, и, глухо рыдая, опустилась на мостовую.
А господин в шубе и его дети в это время вошли в магазин игрушек, смеясь и весело болтая между собою.
Бумажный король взглянул на полумертвую девочку, и его бумажное сердце готово было разорваться на тысячи кусков, разорваться от боли и бессилия. Да, от бессилия особенно. Он вполне сознавал, что не может ничем помочь бедной девочке, потому что он – бумажный король.
Бумажный, и только. И не одной этой девочке, но вообще никому он не в состоянии помочь, не в состоянии устранить людское горе и несправедливость.
«Ах, если бы я был живым, настоящим королем! Сколько добра бы я мог сделать!» – подумал бумажный король.
И он схватился руками за голову и стал просить у судьбы или совсем лишить его и трона, и короны, и царской мантии, и даже жизни, или же сделать его живым королем. Да, живым, а не бумажным королем.
Луч месяца ударил в оконце и нежно коснулся его лица. На глазах короля заблестели слезы.
Серебряная фея лунного света, добрая волшебница Лара, проскользнув на своей голубой колеснице, увидела эти слезы и произнесла тихо:
– Я вижу в первый раз, как плачет король. Пусть это слезы бумажного короля, но раз это слезы любви к ближним, они заслуживают внимания. Ты добрый король и, наверное, будешь любить своих подданных. Я сделаю тебя настоящим, живым королем.
И фея Лара коснулась своей волшебной голубой палочкой плачущих глаз старого короля. И, о чудо! Голубые лучи полночного месяца исчезли, исчезла и темная ночь, и мигающие фонари на улицах. Исчезло и само окно игрушечного магазина. Король в один миг соскользнул с бумажной картинки и почувствовал себя настоящим королем. Он очутился в огромной дворцовой зале, на золотом троне, под пурпуровым балдахином, и вокруг него толпилась послушная толпа сановников и слуг. Длинная горностаевая мантия волной спускалась с его плеч, а от серебряной бороды и седых локонов пахло дорогими духами.
Правда, король казался очень маленьким, тщедушным, невзрачным среди высоких, рослых, толстых придворных, окружавших трон, но все эти придворные так низко и почтительно наклонили свои головы, когда он, король, поднялся на трон, что сердце короля затрепетало от радости. Он понял разом, что судьба услышала его желание и сделала его могучим властителем страны.
Не медля ни одной минуты, король разослал послов по всему городу разыскивать несчастных, голодных, нуждающихся и угнетенных и приказал раздавать им деньги, новые платья и все необходимое.
Затем король разослал гонцов по всем улицам и площадям объявить громогласно народу о том, что он выстроит школы, где будет народ обучаться бесплатно, чтобы жизнь людей стала светлее и лучше. А своих сановников король отправил ко всем богачам города, требуя от них хорошего и ласкового обращения со слугами и грозя в случае непослушания, своим королевским гневом.
Не забыл король и о несчастной девочке, умирающей от голода у витрины магазина, и велел позаботиться о ней. Народ с радостью выслушал благие вести и с громкими криками восторга кинулся во дворец приветствовать своего короля.
Все были счастливы, довольны и уходили, прославляя доброго короля.
Но счастливее всех был сам король. Он был убежден, что сделал все, что нужно для блага народа, и со спокойным сердцем укладывался спать в этот вечер в свою роскошную королевскую постель.
Лежал король в постели и думал: «Как хорошо сознавать, что ты можешь делать добро несчастным: это лучшая радость королей».
Вдруг что-то нежное, как дуновение ветерка, коснулось серебряных седин короля.
Он быстро поднял голову. Перед ним стояла лунная фея Лара.
Ее голубая фигурка, вся насквозь сияющая в лучах месяца, наклонилась над изголовьем короля.
Король обрадовался, как ребенок, при виде своей благодетельницы.
– Благодарю тебя, могучая Лара, – произнес он с чувством, – что ты сделала меня настоящим королем и дала мне возможность совершить целый ряд добрых дел. Я надеюсь, что отныне в моем царстве не будет уже ни голодных, ни обиженных, ни печальных.
Голубая фея медленно покачала своей красивой головкой и тихо рассмеялась.
– Ты ошибаешься, король, – произнесла она с нежным, чуть слышным смехом, который походил на звуки арфы, – разве можно в один день изменить все? Король, до сих пор ты даже не знаешь, сколько горя в твоем царстве. До сих пор ты видел только то, что ты мог наблюдать из витрины магазина, и лишь тех людей, на которых ты мог смотреть из окна королевского дворца. Но если бы ты, король, объездил всю свою страну или хотя бы часть ее, ты бы убедился, что твой народ гибнет от голода, от неурожая, болезней, вражды друг с другом. И то, что ты сделал, показалось бы тебе ничтожной крупицей того, что нужно сделать для счастья твоего народа.
– Лара! – вскричал король. – Клянусь, завтра же я пускаюсь в дальний путь. Завтра же я начинаю объезжать свое королевство. Там, где я увижу голод и нужду, там должно воцариться довольство и радость. Клянусь тебе, волшебница Лара, я утру слезы моего народа!
– Это труднее сделать, чем ты думаешь, – послышался тихий, мелодичный голос лунной феи.
– И тем не менее я сделаю это! – упрямо возразил король.
Лара кивнула ему серебристой головкой и исчезла, растворилась в лунном свете. Король остался один. Он долго ворочался на своей широкой постели под бархатным балдахином и до утра промечтал о той светлой минуте, когда не будет ни одного голодного в его стране.
С первым солнечным лучом трубачи и литаврщики на белых конях поскакали из дворца. За ними в золотой карете, окруженный блестящею свитою, ехал король. Он пускался в дальний путь объезжать свою обширную страну и знакомиться с жизнью народа. Гонцы скакали далеко впереди королевского поезда и предупреждали каждый город, каждую деревеньку, каждое местечко о том, что едет король. И куда бы ни приезжал он, всюду его встречали нарядные, веселые, сытые люди с сияющими радостью лицами, в дорогих платьях и на золотых блюдах подносили драгоценные дары своему королю.
– Но где же голодные мои подданные? Где же нищие и бедные? – с недоумением спрашивал король окружающих.
– Ваше величество, – льстиво отвечала свита, – под властью такого мудрого, такого прекрасного короля, как вы, не может быть ни бедных, ни голодных. В вашей стране благодаря вашей мудрости и великодушию всюду роскошь, довольство и радость!
– Король улыбнулся счастливой улыбкой и довольный возвратился в столицу.
– О, как не права была Лара, когда говорила, что у меня в стране есть нищие и несчастные, – произнес он уверенно. – Я объездил полстраны и нигде не видал ни бедных, ни нищих, ни обиженных. О, как бы я хотел повидать фею, чтобы доказать, что она ошибается!
Желание короля исполнилось. В первую же ночь после возвращения короля в столицу едва только на небе показалась луна, через окно спальни проникла Лара.
– Здравствуй, король! – произнесла она и коснулась легким поцелуем серебряной головы старого короля.
– Здравствуй, Лара! Ты являешься как раз вовремя, – произнес король и стал быстро и подробно рассказывать о тех сытых, довольных и счастливых людях, которые встречали его на пути в городах и деревнях, в селах и местечках.
И вдруг послышался серебристый смех, тихий, как шелест ветра, и звучный, как ропот речки. Это смеялась Лара.
– Ах ты легковерный, беспечный король! – говорила она между перекатами смеха. – Как легко тебя обмануть!.. Зачем ты допустил льстивую свиту сопровождать тебя? Ведь она своими блестящими одеждами заслоняла от тебя всех тех, которых тебе хотелось видеть! И ты из окон твоей золотой кареты видел только золото да парчу, но не видел правды, не видел того, что ты должен был видеть, не видел нужды и скорби твоего народа… Король, хочешь, я превращу тебя в большую черную птицу, в вещую птицу, которая в несколько дней пролетит от моря до моря все твои владения вдоль и поперек и своими зоркими глазами увидит то, что всячески скрывает хитрая свита от своего короля?