- -
- 100%
- +
Коробка с прошлым
Коробка стояла в углу антресоли, заваленная старыми лыжными шапками и сломанным вентилятором.
Анна нашла её случайно – полезла за зимними сапогами, хотя на улице был октябрь и сапоги были не нужны. Просто руки чесались что-то делать. Перебирать, выбрасывать, чистить. После ухода Юры она вдруг обнаружила, что в квартире чудовищное количество хлама. Книги, которые никто не читал. Посуда, из которой никто не ел. Одежда, которая висела в шкафу годами, дожидаясь «особого случая».
Особый случай так и не наступил.
Коробка упала ей на голову, когда она дернула на себя ворох шапок. Удар был несильный, картон почти невесомый, но Анна вскрикнула – скорее от неожиданности, чем от боли. Коробка шлепнулась на пол, крышка отлетела, и содержимое рассыпалось по прихожей.
Фотографии.
Она смотрела на них сверху вниз и не сразу нагнулась. Стояла на табуретке, держась за край антресоли, и смотрела, как на светлом ламинате (Юра выбирал ламинат, говорил, что ковры – это прошлый век) белыми пятнами расползаются снимки.
Потом слезла.
Села на корточки. Подобрала одну.
На фотографии было лето. Солнце било в объектив, отчего лица казались светящимися, почти нереальными. Юра стоял с мангалом наперевес, в дурацкой панаме, которую он купил на заправке и которую Анна ненавидела. На заднем плане зеленела трава, березы, чей-то забор. Лиза сидела на пледах, скрестив ноги по-турецки, и улыбалась во весь рот. Ей здесь было лет семь. Зуба во рту не хватало – того самого, молочного.
Анна перевернула снимок. На обороте шариковой ручкой было выведено: «Июль 2009. Шашлыки у Ветровых».
Ветровы – это друзья. Куда они делись? Кажется, развелись и разъехались. Кто-то, говорят, спился. Кто-то уехал в Краснодар. Анна пыталась вспомнить лицо Светы Ветровой и не могла. Совсем. Света стерлась из памяти, как старая запись на магнитофонной ленте.
Она подобрала следующую.
Здесь они втроем сидят на крыльце какой-то дачи. Лиза маленькая, в розовом комбинезоне, сидит у Юры на коленях. Юра молодой, худой, с дурацкой бородкой, которую он потом сбрил и больше никогда не отращивал. Анна прижимается к его плечу. У нее длинные волосы, она красила их тогда в рыжий. Глаза блестят. Счастливые глаза.
Она поднесла фотографию ближе к лицу.
– Господи, – сказала Анна вслух.
Она не помнила этого дня. Совсем. Крыльцо, дача, розовый комбинезон – ничего. Было или не было? Похоже, что было. Вон же доказательство. Юра с бородкой, она с рыжей головой, Лиза маленькая.
Почему она не помнит?
Анна села на пол, прислонившись спиной к тумбочке. Холод от ламината пробирал сквозь джинсы, но вставать не хотелось. Она перебирала фотографии одну за другой. Пикник на озере – Юра учит Лизу кидать камешки «блинчиком». Новый год в квартире – елка под потолок, Лиза в костюме снежинки, у нее температура, щеки красные, но она все равно кружится. День рождения Анны – ей тридцать, торт со свечами, друзья орут «горько», хотя какая может быть горько на дне рождения?
Люди. Много людей. Улыбающихся, пьяных, счастливых, живых.
Анна подняла голову и посмотрела на прихожую сейчас.
Тумбочка была та же. Ламинат тот же. На вешалке висело только ее пальто, черное, немаркое. Обувница наполовину пуста – Юра забрал свои ботинки, кроссовки забрал, даже старые сланцы забрал, хотя в сланцах он ходил только в душ. Рядом с тумбочкой стоял его зонт. Она не заметила раньше. Длинный черный зонт, с кривой ручкой, которую Юра починил изолентой года три назад. Зонт стоял в ведерке для зонтов, и вид у него был такой, будто он ждет.
Будто Юра просто вышел в магазин и скоро вернется, отряхнет зонт, поставит его обратно и скажет: «Ну и погода, там ливень, а я без шапки».
Анна смотрела на зонт и чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжелое и горячее. Не боль даже, а странная смесь пустоты и давления, будто сердце пытается биться, а внутри вакуум.
Телефон молчал.
Она специально положила его на тумбочку экраном вверх. На всякий случай. Вдруг Юра напишет. Вдруг Лиза вспомнит. Вдруг хоть кто-то во всем мире вспомнит, что она существует.
Экран был черным.
Анна протянула руку, нажала кнопку. 14:23. Ни пропущенных, ни сообщений. Телефон был живой – вон, вайфай ловит, батарея заряжена на семьдесят процентов. Он просто молчал. Мертво, абсолютно молчал.
Она зачем-то открыла переписку с Юрой.
Последнее сообщение от него было трехнедельной давности: «Забери справку из налоговой, если не сложно. Мне на работе нужна копия». Она ответила: «Хорошо». Все. Ни «привет», ни «как ты», ни даже подписи.
Она пролистала выше. Месяц назад: «Я заеду за книгами в субботу, если смогу». Она: «Ок». Выше: «Лиза просила передать, что у нее все норм». Она: «Спасибо». Выше, еще выше, и вдруг – прошлогодние сообщения, совсем другие. «Я скучаю». «Ты где?» «Давай сегодня куда-нибудь сходим, а то мы как соседи». «Люблю»
Она не ответила на то, прошлогоднее? Или ответила? Анна попыталась вспомнить контекст и не смогла. Год назад они еще жили вместе. Год назад она еще думала, что все наладится.
В прихожей стало темнеть. Солнце за окном уползло за соседнюю девятиэтажку, и свет погас, будто кто-то щелкнул выключателем. Анна все сидела на полу среди фотографий, и ей было холодно, но встать она не могла. Казалось, если она встанет и пойдет на кухню, эти люди на снимках умрут по-настоящему. Пока она смотрит на них, пока держит в руках – они есть. Они там, в 2009-м, жарят шашлыки и смеются. Лиза бегает босиком по траве, Юра поправляет дурацкую панаму, Света Ветрова наливает всем водку в пластиковые стаканчики.
Она взяла еще одну фотографию.
Здесь Юра спит в шезлонге. Лицо расслабленное, рот приоткрыт, на груди газета. Анна сфоткала его тайком, а он потом ругался, говорил, что вид идиотский. А ей нравилось. Он был таким домашним, таким своим, таким живым в этом дурацком шезлонге.
Где он сейчас?
С кем?
Телефон на тумбочке коротко вибрировал.
Анна вздрогнула так, что фотографии посыпались из рук. Сердце подпрыгнуло к горлу, заколотилось часто-часто. Она потянулась к телефону, хватая его дрожащими пальцами.
Экран засветился.
«Сбер. Перевод от 14:23. Сумма: 10 000 руб. Отправитель: Юра Алексеевич К.»
Она смотрела на уведомление и не понимала. Зачем? Алименты? Но Лиза совершеннолетняя. Долг? Он ничего не должен. Просто так?
Она открыла сообщение полностью. Там была только стандартная формулировка банка. Никакого текста, никакого «купи себе что-нибудь» или «это за зонт». Просто деньги, упавшие на карту из ниоткуда.
Анна набрала его номер.
Трубку взяли после четвертого гудка. Женский голос, молодой, слегка запыхавшийся:
– Алло? А Юра сейчас не может подойти, он в душе. Что-то передать?
Анна молчала. Смотрела на фотографию, где Юра спит в шезлонге.
– Алло? – переспросил голос. – Вас плохо слышно.
– Ничего, – сказала Анна. – Не надо передавать.
Она нажала отбой.
Положила телефон на тумбочку. Посмотрела на фотографии, рассыпанные по полу. Потом перевела взгляд в комнату, где было пусто и темно, и где на ковре, кажется, снова расползалось то самое пятно, хотя она его застирывала, она точно помнила, что застирывала.
Телефон молчал.
Анна сидела на полу в прихожей, среди обрывков чужой счастливой жизни, и слушала, как в ванной капает кран. Кап. Кап. Кап.
Капля падала в раковину ровно раз в три секунды. Она считала. Раз. Два. Три. Кап. Раз. Два. Три. Кап.
За стеной у соседей заиграла музыка. Какая-то старая песня, которую они с Юрой слушали, когда только познакомились. Анна не помнила названия, но помнила, как они танцевали под нее на кухне, на голом полу, босиком, и Юра кружил ее, а она смеялась и просила остановиться, потому что кружилась голова.
Голова кружилась и сейчас.
Анна закрыла глаза.
Быстрый развод
Она вспомнила этот день не как событие, а как набор разрозненных кадров – глянцевых, холодных, чужих.
Нотариус сидела за столом из светлого дерева. Стол был чистый, без единой бумажки, только ноутбук в серебристом корпусе и кружка с недопитым чаем. Нотариус была женщина лет пятидесяти с идеальным маникюром и лицом, которое не выражало ровно ничего. Такие лица бывают у кассиров в супермаркетах в час пик – они смотрят сквозь тебя, потому что иначе сойдут с ума.
– Присаживайтесь, – сказала нотариус. Голос у нее был ровный, как линия кардиограммы мертвеца.
Анна села. Стул был неудобный, слишком высокий, ноги не доставали до пола, и она чувствовала себя ребенком, которого привели к директору школы.
Юра уже сидел. Он пришел раньше. Сидел напротив, через угол стола, и смотрел в телефон. Когда Анна вошла, он поднял голову, кивнул и снова уткнулся в экран.
– Привет, – сказала Анна.
– Привет, – ответил Юра , не поднимая глаз.
Это было первое слово, которое он сказал ей за две недели. Вчера, когда она позвонила уточнить время, трубку взяла та самая девушка. «Он перезвонит». Он не перезвонил.
Анна смотрела на его руки. Юра держал телефон левой рукой, правая лежала на столе. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Она думала, он снимет. Не снял. Или забыл, или специально оставил, чтобы она видела – ему плевать, он даже не замечает.
Нотариус открыла папку.
– Значит, так. Брачный договор у вас не заключался, детей нет? – Она подняла глаза на Анну.
– Есть, – сказала Анна. – Дочь. Восемнадцать лет.
Нотариус пометила что-то в бумагах.
– Совершеннолетняя. Претензий по алиментам не имеет?
– Не имеет, – ответил Юра .
Анна повернулась к нему. Он по-прежнему смотрел в телефон. Она видела его профиль – острый, чужой, будто это не Юра, с которым она прожила пятнадцать лет, а его старший брат, которого она видела два раза в жизни на похоронах свекрови.
– Ты как? – спросила Анна.
Юра поднял глаза. Посмотрел на нее пусто, как на незнакомку в очереди.
– Нормально, – сказал он. – Давай уже закончим.
Нотариус зачитывала текст соглашения. Квартира остается Анне, потому что квартира была ее, доставшаяся от бабушки. Машина – Юре. Дача продается, деньги делятся пополам. Кредитов нет. Долгов нет. Претензий нет.
Ни у кого нет претензий. Пятнадцать лет – и ноль претензий.
Анна слушала голос нотариуса и смотрела в окно. Там, за стеклом, был обычный городской двор. Бабушка везла коляску, мужик в синей спецовке курил у подъезда, собака делала свои дела под кустом. Жизнь шла своим чередом, и никому не было дела до того, что здесь, в этом светлом кабинете, зачитывают приговор.
– Анна Сергеевна, вы согласны?
– Что? – она вздрогнула.
– Я спрашиваю, согласны ли вы с условиями раздела имущества?
– Да, – сказала Анна. – Согласна.
Юра подвинул ей ручку. Дорогую, серебристую, с гравировкой. Они покупали этот набор, когда Лиза пошла в первый класс – для документов, для важных бумаг. Ручка лежала на столе, блестела на солнце, и Анна вдруг вспомнила, как Юра выбирал ее в канцелярском магазине. «Смотри, какая стильная. На всю жизнь хватит».
На всю жизнь.
Она взяла ручку. Поставила подпись. Первая страница, вторая, третья. Бумаги шуршали, как осенние листья. Нотариус проверяла каждую, кивала, переворачивала.
– Теперь вы, Юрей Алексеевич.
Юра взял ручку. Ту же самую. Подписал быстро, не глядя, мазнул глазами по последней странице и отложил в сторону.
– Все? – спросил он.
– Все, – сказала нотариус. – Документы будут готовы через две недели. Можете забрать лично или заказать доставку.
Юра встал. Кивнул нотариусу, кивнул Анне. Сухо, официально, как кивают случайным знакомым, когда выходят из лифта.
– Пока, – сказал он.
– Пока, – ответила Анна.
Он вышел. Дверь закрылась мягко, без стука, на доводчике. Анна слышала его шаги в коридоре – удаляющиеся, ровные, спокойные. Потом хлопнула входная дверь.
Она осталась сидеть.
Нотариус собирала бумаги в папку, закрывала ноутбук, допивала чай. Женщина с идеальным маникюром делала свою работу, и Анна была для нее просто очередным пунктом в расписании: 11:00 – развод, Петровы; 12:00 – наследство, Сидоровы.
– Вам плохо? – спросила нотариус.
– Нет, – сказала Анна. – Все хорошо.
Она встала. Ноги слушались плохо, будто чужие. Она дошла до двери, открыла ее, вышла в коридор. Там пахло кофе и офисной пылью. Секретарша за стойкой говорила по телефону: «Нет, во вторник никак, только в четверг, после трех».
Анна вышла на улицу.
Был май. Солнце светило ярко, почти агрессивно. На скамейке у подъезда сидели старушки, грелись, щурились на солнце. Мимо проехала машина – темный седан, похожий на Игорев. Анна дернулась, всмотрелась, но номера были другие.
Она села в свою машину. Долго не заводила, просто сидела, держа руки на руле. Руль был горячий – машина стояла на солнце, и в салоне накопился жар. Анна смотрела на здание нотариуса. Обычная девятиэтажка, на первом этаже аптека, на втором – офисы. Никакой таблички «ЗАГС», никакой торжественности. Просто дверь с домофоном, и за этой дверью только что закончилась ее семейная жизнь.
Она завела машину. Выехала со двора. Остановилась на светофоре. Рядом, в соседней полосе, замер тот самый темный седан. Анна повернула голову.
За рулем сидел Юра.
Он не видел ее – смотрел вперед, на светофор. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидела девушка. Молодая, светловолосая, в солнечных очках. Она что-то говорила, улыбалась, трогала его за плечо. Юра улыбнулся в ответ. Не той формальной улыбкой, которую он выдавил из себя у нотариуса, а настоящей, теплой, знакомой.
Анна смотрела на эту улыбку и не узнавала ее. Она была адресована не ей. Другой. Той, которая сидела рядом.
Загорелся зеленый. Седан рванул вперед, обогнал ее, встроился в поток и исчез за поворотом. Анна осталась стоять. Сзади засигналили, потом еще раз, длинно и зло.
Она нажала на газ.
Домой она ехала сорок минут вместо обычных пятнадцати. Свернула не туда, попала в тупик во дворах, долго разворачивалась, задела колесом бордюр. Когда наконец припарковалась у своего подъезда, руки дрожали так, что ключи падали на асфальт два раза.
В квартире было тихо. Анна прошла в комнату, села на диван. Перед глазами стояла та улыбка. Юра улыбался. Юра был счастлив. Он жил дальше, и в его жизни не осталось для нее места – даже для ненависти, даже для злости. Только пустая вежливость и спешка, с которой он подписывал бумаги.
Она посмотрела на стену. Там висела их свадебная фотография в рамке. Юра в костюме, она в белом платье, Лиза маленькая, с бантом, сидит у них на коленях. Лиза тогда была свидетельницей – смешная, серьезная, ей всего три года.
Анна встала, подошла к стене. Сняла фотографию. Долго держала в руках, смотрела на свои молодые глаза, на Игореву улыбку – ту самую, которую она только что видела в машине, только адресованную ей, пятнадцать лет назад.
Она разжала пальцы.
Рамка упала на пол. Стекло разбилось с сухим, резким звуком. Осколки брызнули в стороны, один впился Анне в щиколотку, но она даже не почувствовала боли. Стояла над осколками и смотрела, как из-под разбитого стекла на нее смотрит Юра. Молодой, счастливый, живой.
Тот Юра, который умер.
Которого похоронили сегодня в кабинете у нотариуса.
Комната Лизы
Дверь в комнату Лизы была закрыта.
Анна стояла перед ней уже пять минут, прижимая ладонь к косяку, и не могла нажать на ручку. Глупость, конечно. Комната как комната. Лиза уехала три месяца назад, в конце августа, с двумя огромными чемоданами и рюкзаком, в котором звенели банки с тушенкой – Анна напихала еды на случай, если в Питере будет голод, хотя какой голод в Питере, но материнское сердце не понимает логистики.
Три месяца.
За это время Анна заходила сюда только раз – пропылесосить, когда пришла уборщица, и то стояла в дверях, показывая пальцем: «там пройдите, там, да, спасибо». Сама не переступала порог.
Сегодня переступила.
Ручка поддалась легко, с мягким щелчком. Дверь открылась, и Анну ударило запахом.
Это был запах Лизы. Не духов, не косметики – хотя косметика тоже пахла, вон на столике баночки стояли рядком. Это был запах ее кожи, ее волос, ее вещей, которые впитывают человека годами и потом долго хранят, как скупые на слова свидетели. Запах детства, юности, чего-то неуловимо родного, отчего у Анны подкосились ноги.
Она вошла.
Солнце светило сквозь тюль, и в комнате было светло, почти празднично. Лиза не любила занавешиваться, говорила, что ей нравится просыпаться с солнцем. Кровать была застелена – Лиза всегда заправляла постель, даже когда болела, даже когда умирала с похмелья после выпускного, это была какая-то внутренняя дисциплина, которой Анна ее не учила, она сама.
Подушка лежала ровно, одеяло расправлено. На подушке – маленький плюшевый заяц с оторванным ухом. Зайца звали Ушастик, ему было лет пятнадцать, ухо оторвалось в годовалом возрасте, когда Лиза таскала его за ухо по всей квартире. Анна тогда хотела пришить, но Лиза запретила. «Такой и есть, мама. Он боевой».
Анна взяла зайца. Села на кровать. Плюш был вытертым, мягким, теплым на ощупь. Она поднесла его к лицу, вдохнула.
Пахло Лизой. Тем самым детством, когда дочка засыпала у нее под боком, и пахло молоком, слюнями и счастьем.
Боль пришла не сразу. Сначала было тепло, воспоминание, почти улыбка. Анна гладила зайца по вытертой спине, смотрела на книжную полку, где корешки книг торчали вразнобой – Лиза никогда не ставила их по росту, как любят перфекционисты, она ставила как читала, и от этого полка выглядела живой, дышащей.
Вот «Гарри Поттер» на английском, который они покупали в подержанном магазине, и Лиза мучилась с ним полгода, но дочитала. Вот «Над пропастью во ржи» – школьная программа, Лиза плевалась, говорила, что Холден – нытик, но книгу прочитала два раза. Вот детские стихи, которые Анна читала ей на ночь, с засаленными страницами, потому что Лиза тыкала пальцем в картинки: «Мама, а это кто? А это?»
Анна улыбнулась.
И тогда пришла боль.
Она накатила волной откуда-то из живота, ударила в грудь, сдавила горло. Анна открыла рот, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Она сидела на кровати дочери, прижимая к себе детского зайца, и задыхалась. Слезы хлынули внезапно, без предупреждения – просто потекли из глаз, заливая щеки, капая на плюш.
– Лиза, – прошептала Анна. – Лизонька.
Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто чужая женщина позвала чужого ребенка.
Она согнулась пополам, уткнувшись лицом в зайца. Плечи тряслись, дыхание вырывалось всхлипами. В комнате было тихо, только часы на стене тикали – Лизины часы, с Минни Маус, она повесила их в семь лет и не разрешала снимать, хотя Минни Маус был уже не актуален.
Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Анна подняла голову, вытерла лицо рукавом. Посмотрела на часы. Стрелки показывали половину третьего. В Питере тоже половина третьего. Лиза сейчас, наверное, на паре. Или в столовой. Или с тем мальчиком, с которым она встречается и о котором не рассказывает, потому что мама не поймет, мама из прошлого века.
Анна встала. Подошла к письменному столу. Там стояла фотография в рамке – они втроем, на море, в Анапе, Лизе лет двенадцать. Она в панамке, с надувным кругом, Юра строит рожи, Анна смеется. Хорошее было лето. Жаркое, шумное, полное надежд.
Она взяла фотографию. Провела пальцем по стеклу, по Лизиному лицу. За стеклом Лиза улыбалась, щурилась от солнца, и у нее не было этих взрослых глаз, которые появились в последний год перед отъездом, когда она смотрела на родителей и молчала.
Анна поставила фотографию на место.
Рядом с фотографией стояла шкатулка. Та самая, серебряная, свекровкина. Анна замерла. Сердце забилось чаще. Она медленно протянула руку, тронула крышку.
Не заперто.
Она открыла.
Внутри лежал локон. Тоненький, светлый, перевязанный розовой ленточкой – первый Лизин локон, который она состригла, когда дочке исполнился год. Рядом – бирка из роддома: «Петрова Елизавета Игоревна, 3200, 52 см». И пустое место. Там, где должен был лежать зуб.
Анна смотрела на пустоту, и в голове медленно, как тяжелая вода, вползала мысль: зуб пропал. Тот самый зуб, который она нашла в дыре посреди ковра. Который она сжимала в кулаке, стоя на коленях в мокром пятне.
Зуб был здесь. В этой шкатулке.
А теперь он там. Под ковром.
Или не под ковром? Или это был не он? Анна попыталась вспомнить утро, но память двоилась, плыла, как кисель. Было пятно. Был зуб. Она трогала его. Потом Катя пришла, и они пили вино. А потом? Потом зуб исчез. Она положила его куда-то? Выбросила? Положила обратно в шкатулку?
Шкатулка была закрыта. Ключик лежал в хрустальной рюмке. Анна помнила это точно, потому что проверяла каждое утро, хотя зачем она проверяла – непонятно.
Она закрыла шкатулку. Поставила на место. Отошла от стола.
В комнате стало темнее – солнце ушло за тучу. Тени сгустились по углам. Анна посмотрела на шкаф с игрушками. Старый, еще Лизин, детский шкаф, разрисованный наклейками с единорогами. Дверца была приоткрыта, и оттуда торчало что-то белое.
Анна подошла. Потянула дверцу.
Внутри сидели куклы. Рядком, как на скамейке в парке. Пустые глаза, застывшие улыбки, пластмассовые руки с растопыренными пальцами. Лиза не играла в них лет десять, но выбросить не давала. «Они мои подруги, мама. Нельзя выбрасывать подруг».
Кукла в центре, самая большая, в розовом платье, смотрела прямо на Анну. У нее были стеклянные глаза, и в них отражался свет из окна, отчего казалось, что кукла живая, что она следит.
Анна захлопнула дверцу.
Сердце колотилось где-то в горле. Она отошла к кровати, села. Заяц валялся на покрывале, брошенный. Анна взяла его снова, прижала к груди. Заяц пах Лизой. Настоящей, живой, которая сейчас в Питере, ест пирожок в столовой и не знает, что ее мама сидит здесь, в ее комнате, и боится кукол.
Телефон в кармане завибрировал.
Анна достала. Экран горел. Сообщение от Лизы.
«Мам, привет! Как ты? Я тут вспомнила, что забыла зайца своего. Ушастика. Он у тебя случайно не валяется где-нибудь? А то я тут скучаю немного)))»
Анна смотрела на экран сквозь слезы. Заяц был у нее в руках. Теплый, старый, с оторванным ухом. Она поднесла его к губам, поцеловала в вытертый нос.
Потом набрала ответ:
«Валяется, зайка. Лежит на твоей кровати, скучает. Я ему рассказала, что у тебя все хорошо. Он передает привет».
Отправила.
Посмотрела на сообщение. Потом добавила:
«Я тебя люблю. Очень-очень».
Палец завис над кнопкой «отправить». Она смотрела на эти слова, и они казались ей слишком маленькими, слишком плоскими, слишком не теми. Как передать «очень-очень», когда внутри разрыв?
Она стерла второе сообщение. Отправила только первое.
Телефон пиликнул сразу:
«И я тебя ❤ Ушастика чмокни за меня! Целую, бегу на пару».
Анна улыбнулась. Улыбка вышла кривой, мокрой.
Она сидела на Лизиной кровати, прижимая к себе зайца, и слушала тишину. Часы тикали. За окном проехала машина. Где-то на улице залаяла собака.
Анна закрыла глаза.
Ей показалось, или в комнате снова запахло сыростью? Тем, старым, подвальным, что тянулось из дыры в ковре?
Она открыла глаза. Посмотрела под ноги.
Ковер в Лизиной комнате был светлый, почти белый. На нем – ни пятнышка. Чисто.
Но у самых дверей, на пороге, там, где комната Лизы граничила с коридором, ворс был темным. Влажным.
Анна смотрела на это пятно, и заяц в ее руках вдруг показался ей тяжелым. Очень тяжелым. Свинцовым.
– Нет, – сказала Анна вслух. – Нет, этого не может быть.
Она встала. Подошла к двери. Пятно было там. Мокрое, темное, ровно такое же, как то, в комнате.
Только теперь оно было здесь. И оно росло. Медленно, но верно расползалось по светлому ворсу, вползая в Лизину комнату.
Анна отступила назад, к кровати. Наткнулась ногой на что-то. Оглянулась.
На полу, у ножки кровати, лежал зуб. Маленький, молочный, чуть желтоватый у корня.
Тот самый.
Анна закричала. Коротко, сдавленно, как кричат во сне, когда не могут проснуться.
В прихожей зазвонил телефон. Длинные, настойчивые гудки.
Анна смотрела на зуб, на пятно, на дверь, за которой звонил телефон. Тело не слушалось.
Звонки прекратились. Через секунду зазвонили снова. Кто-то очень хотел до нее дозвониться.
Анна сделала шаг к двери, перешагнув через пятно. Пятно было мокрым, и подошвы кроссовок противно чавкнули.
Она вышла в коридор. Телефон на тумбочке надрывался. На экране высветилось: «Катя».
Анна взяла трубку.