Развод. Ветер перемен

Звонок в никуда

Катя приехала через сорок минут.

За это время Анна успела три раза подойти к двери Лизиной комнаты и три раза отойти. Пятно не исчезло. Оно лежало на пороге темной, влажной лужей, и когда Анна смотрела на него, ей казалось, что она видит, как оно дышит. Медленно, едва заметно, как дышит спящий зверь.

Зуб она убрала. Положила в карман джинсов, потому что нести его обратно в шкатулку не решилась. Карман оттопыривался, и при каждом движении зуб больно впивался в бедро, напоминая о себе. Анна то и дело трогала его через ткань – твердый, настоящий, не исчезающий.

Катя ворвалась в квартиру с шумом, топотом и запахом духов «Кензо», которые она покупала в дьюти-фри каждый раз, когда летала в Турцию.

– Ну что тут у вас? – с порога закричала она, сбрасывая кеды. – Ты чего в голос не берешь, я думала, случилось что! Ань!

Она увидела лицо Анны и замолчала.

– Что? – тихо спросила Катя. – Что случилось?

Анна стояла в прихожей, прижимая руки к животу, и смотрела на подругу пустыми глазами. Она хотела сказать про пятно, про зуб, про дыру в ковре, про взгляд из темноты. Но язык не поворачивался. Слова застревали в горле, как сухие комки.

– Ничего, – сказала Анна. – Просто позвонила. Соскучилась.

Катя посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом. Катя была хорошим психологом – по образованию, хотя работала в продажах. Она умела читать людей так, как другие читают книги, с полуслова, с полувздоха.

– Врешь, – сказала Катя. – Но пытать не буду. Чай есть?

– Есть.

– Ставь.

Анна пошла на кухню, Катя за ней. Проходя мимо комнаты, Анна покосилась на дверь. Пятно никуда не делось. Оно лежало на пороге, черное и влажное, и Катя, кажется, его не замечала. Просто перешагнула, даже не глянув под ноги.

– Ты видишь? – спросила Анна.

– Что? – Катя обернулась.

– Там. На полу.

Катя посмотрела под ноги. Пожала плечами.

– Пол как пол. А что?

– Ничего, – быстро сказала Анна. – Показалось.

На кухне было светло и безопасно. Чайник закипал, Катя резала сыр, который нашла в холодильнике, и рассказывала про того самого женатого мужика, который оказался не женатым, а просто врал, и теперь она думает, давать ли ему второй шанс.

– …он говорит, что испугался, понимаешь? Что у него психологическая травма после развода, и он просто не готов к серьезным отношениям, а я, дура, повелась. Ань, ты меня слушаешь?

– Ага, – сказала Анна.

Она слушала. Вернее, она смотрела на дверь кухни. Оттуда, из коридора, тянуло сыростью. Слабой, едва уловимой, но Анна чувствовала ее каждой клеткой кожи. Запах подвала, земли, чего-то давно мертвого.

Катя вдруг замолчала. Отложила нож. Посмотрела на Анну в упор.

– Слушай. Я, конечно, не лезу, но ты сама меня позвала. Что у тебя?

Анна открыла рот. И снова закрыла.

– Не знаю, – сказала она. – Кать, я не знаю, что со мной. Мне кажется, я схожу с ума.

– С чего бы?

– С того. – Анна достала из кармана зуб. Положила на стол.

Катя взяла его, повертела в пальцах.

– Зуб. Молочный. Лизин?

– Да.

– И что?

– Он был в шкатулке. В комнате Лизы. А потом я нашла его в дыре. В ковре. В гостиной. А потом он снова оказался в шкатулке? Или не оказался? Кать, я не помню. Я трогала его, он был мокрый, а потом высох, а потом…

Анна замолчала, потому что голос сорвался.

Катя смотрела на нее с выражением, которое Анна не могла прочитать. Страх? Жалость? Недоверие?

– Аня, – медленно сказала Катя. – Ты пила что-нибудь? Ну, кроме вина вчера?

– Нет.

– Таблетки?

– Нет.

– Может, ты просто переутомилась? Развод, нервы, Лиза уехала… Организм так шутит. Бывает. Мне после развода с Сергеем казалось, что я слышу его голос в коридоре. Прямо отчетливо. «Катя, где мои носки?» Я просыпалась и шла искать носки. А носков, естественно, никаких не было.

Анна покачала головой.

– Это не то.

– А что?

– Дыра, – сказала Анна. – В ковре. Она растет.

Катя вздохнула. Встала, подошла к Анне, обняла за плечи. От Кати пахло духами и сыром, и это было так нормально, так по-человечески, что Анна чуть не расплакалась снова.

– Слушай, – сказала Катя. – Давай так. Ты сейчас поешь, выпьешь чаю, успокоишься. Потом я помогу тебе прибраться. Вместе посмотрим на этот ковер. Если там дыра – вызовем мастера, залатаем. Если там пятно – выведем. А если там ничего нет – значит, тебе надо к врачу, и это не страшно, это бывает, попьешь таблетки и все пройдет. Договорились?

Анна кивнула. Катин голос действовал успокаивающе, как теплая грелка на больной живот.

– Договорились.

Они пили чай. Катя рассказывала про Турцию, про отель, где кормили отвратительно, но море было теплое, прямо парное. Анна кивала, смотрела в кружку и думала о том, что пятно, наверное, уже вползло на кухню. Оно сейчас там, за спиной, крадется по линолеуму, черное и мокрое.

Она обернулась.

На пороге кухни было чисто. Линолеум блестел, желтый, с разводами, которые оставила швабра. Ничего.

– Показалось, – сказала Анна вслух.

– Что? – переспросила Катя.

– Ничего. Наливай еще.

Катя налила. Потом посмотрела на часы.

– Слушай, мне через час надо быть в одном месте. Рабочая встреча. Я могу опоздать, но если надо, я останусь.

– Нет, – быстро сказала Анна. – Езжай. Я в порядке. Правда.

Катя смотрела с сомнением.

– Точно?

– Точно. Спасибо, что приехала.

Они обнялись в прихожей. Катя обулась, чмокнула Анну в щеку и ушла. Дверь захлопнулась.

Тишина вернулась мгновенно, будто и не уходила. Анна стояла в прихожей и слушала, как затихают Катины шаги на лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда. Потом завелась машина, отъехала, стихла.

Анна повернулась к комнате.

Пятно было на месте. Больше, чем час назад. Оно уже не лежало на пороге – оно текло в коридор, темной, медленной рекой, обтекая тумбочку, подбираясь к входной двери.

Анна смотрела на него, и внутри разрасталась холодная, тяжелая пустота.

– Нет, – сказала она. – Этого не может быть.

Она шагнула вперед. Встала прямо в пятно. Кроссовки промокли мгновенно, но холода не было. Вообще ничего не было. Анна наклонилась, провела рукой по полу. Рука осталась сухой. Абсолютно сухой.

Она встала. Посмотрела на подошвы. Мокрые. Темные. Она провела пальцем по кроссовку – палец стал влажным. Она понюхала. Ничего. Ни запаха, ничего.

– Я сошла с ума, – сказала Анна. – Точно сошла.

Она пошла на кухню, взяла тряпку, вернулась. Встала на колени, принялась тереть пол. Тряпка скользила по линолеуму, не впитывая ничего. Пятно оставалось пятном, мокрым и черным, и тряпка не брала его.

Анна бросила тряпку. Села на пол, прислонившись спиной к стене. Посмотрела на дверь Лизиной комнаты.

Из-под двери сочилось. Медленно, вязко, чернота просачивалась в щель между полом и дверью, заполняя коридор.

Анна закрыла глаза.

Телефон зазвонил.

Она открыла глаза, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Питерский.

Она взяла трубку.

– Алло?

– Мам, – сказал голос Лизы. – Мам, у тебя все нормально?

Анна вздрогнула. Голос дочери звучал странно – напряженно, неестественно, будто Лиза говорила через силу.

– Да, зайка, – сказала Анна. – А что?

– Не знаю, – сказала Лиза. – Мне приснилось, что ты тонешь. Прямо в квартире. Вода откуда-то снизу идет, черная, и ты стоишь, и не можешь уйти. Я проснулась, вся мокрая. Сердце колотится.

Анна смотрела на пол. Черное пятно подбиралось к ее ногам.

– Мам, – повторила Лиза. – Ты где?

– Дома, – сказала Анна. – Я дома, Лизонька. Все хорошо.

– Точно?

– Точно. Спи. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, – сказала Лиза. – Мам, ты береги себя. Ладно?

– Ладно.

Анна нажала отбой. Посмотрела на телефон. Потом набрала номер Юры.

Трубку взяли сразу. Женский голос. Тот же, что в прошлый раз.

– Алло?

Анна молчала.

– Если вы к Юре, он спит. Что-то передать?

– Нет, – сказала Анна. – Ничего.

Она сбросила вызов. Посмотрела на экран. 23:47. В Питере то же время. Лиза не спит. Юра спит с кем-то. Пятно ползет по полу.

Анна встала. Прошла в гостиную. Включила свет. Ковер был чист. Абсолютно чист. Бежевый, оттенок капучино, без единого пятнышка.

Она подошла, провела рукой. Сухой ворс, мягкий, теплый. Ничего.

Она обернулась. В коридоре, на том месте, где она только что сидела на полу, было сухо. Линолеум блестел под светом люстры. Ни пятна, ни влаги, ничего.

Только у самых дверей, у порога, темнела маленькая точка. Анна подошла, наклонилась.

Зуб. Молочный зуб Лизы лежал на самом пороге, у щели, из которой тянуло сквозняком.

Анна взяла его. Положила в карман, к первому.

В кармане теперь лежало два зуба. Одинаковых. Маленьких, молочных, чуть желтоватых у корня.

Анна закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодной двери.

Где-то в глубине квартиры, кажется, в комнате Лизы, что-то скрипнуло. Будто открылась дверца шкафа.

Анна не пошла туда.

Она пошла на кухню, села за стол, положила голову на руки и просидела так до утра.

Подруга-спасатель

Катя пришла без звонка в субботу в семь вечера.

Анна открыла дверь в халате, с мокрыми волосами и лицом, на котором, кажется, отпечатались все тридцать восемь лет ее жизни плюс последние две недели, которые тянули на все пятьдесят.

– Так, – сказала Катя, с порога окинув ее взглядом опытного следователя. – Я так и знала.

– Что ты знала? – спросила Анна, впуская ее.

– Что ты тут лежишь лицом в стену и ждешь смерти.

– Я не лежу. Я мыла голову.

– А, ну тогда извини. – Катя сняла куртку, повесила на крючок. – Мыла голову она. А есть что будешь?

Анна пожала плечами. В холодильнике было пусто, если не считать засохшего сыра и огурца, который уже начал напоминать мумию. Катя знала это без проверки – она всегда знала такие вещи.

– Одевайся, – сказала Катя. – Идем.

– Куда?

– В люди. Выходим в свет. Дышим воздухом. Пьем вино. Танцуем, если получится. – Катя сделала паузу. – Короче, делаем вид, что мы еще не трупы.

Анна покачала головой.

– Кать, я не хочу.

– А кто тебя спрашивает? – Катя подошла, взяла ее за плечи, развернула лицом к коридору и легонько подтолкнула в сторону комнаты. – Давай. У тебя двадцать минут. Я пока посмотрю, что у тебя с прической, потому что это, извини, не прическа, а стог сена.

Анна поплелась в комнату. Катя шла следом, комментируя:

– Платье. То самое, черное. Помнишь, мы покупали на распродаже, и ты говорила, что в нем как женщина-вамп? Вот его. И туфли. Те, на каблуках, которые ты носила один раз на корпоративе и сняла через час, потому что ноги отекли. Сегодня они не отекут, я прослежу.

– Кать…

– Двадцать минут, Аня. Я серьезно.

Анна остановилась посреди комнаты. Посмотрела на ковер. Он был чист. Совершенно чист. За последние два дня пятно появлялось и исчезало, росло и сжималось, но сегодня, с утра, Анна проснулась и увидела, что ковер как новый. Ни дыры, ни влаги, ни следа. Она даже провела рукой – сухо, тепло, обычный ворс.

Зубы лежали в кармане куртки. Оба. Она проверила утром – на месте. Маленькие, твердые, настоящие.

– Ты чего застыла? – Катя заглянула через плечо. – Ковер разглядываешь? Отличный ковер. Я всегда говорила, что капучино – это стильно. Давай, шевели булками.

Анна открыла шкаф. Черное платье висело в самом конце, зажатое между зимним пальто и спортивным костюмом, который она надевала только для того, чтобы вынести мусор. Она достала его. Платье было легким, струящимся, с глубоким вырезом на спине. Она купила его три года назад, в припадке отчаянного оптимизма, когда ей казалось, что она еще может быть кем-то, кроме мамы и жены.

Она ни разу его не надела. Юра не любил, когда она одевалась «слишком вызывающе». Он никогда не говорил этого прямо, но его взгляд, когда она выходила из дома в чем-то красивом, говорил сам за себя. «Ты куда? А это зачем? А нельзя что-то попроще?»

Она надела платье.

Ткань скользнула по коже, холодная и гладкая. Анна повернулась к зеркалу. Из зеркала на нее смотрела другая женщина. Не та, которая три дня сидела на полу в прихожей с фотографиями. Не та, которая боялась пятен на ковре. У этой женщины были острые ключицы, длинные ноги и глаза, в которых еще теплилось что-то, похожее на жизнь.

– Охренеть, – сказала Катя из-за спины. – Я забыла, какая ты красивая, если тебя отскрести от быта.

Анна поправила волосы. Катя подошла, ловкими движениями уложила их в небрежный пучок, выпустив несколько прядей.

– Так. Теперь лицо. Сиди.

Она усадила Анну на табуретку, достала из своей необъятной сумки косметичку размером с небольшую аптечку. Через пятнадцать минут Анна смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Глаза стали больше, скулы острее, губы ярче. Она выглядела как женщина, у которой все хорошо. Как женщина, которая не собирает зубы с пола и не разговаривает с пятнами.

– Доспехи, – сказала Анна.

– Что? – не поняла Катя.

– Рыцарские доспехи. Так идут в бой.

Катя улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

– В бой так идут, Ань. Только запомни: ты не на войну. Ты просто в бар. Расслабься.

Они вышли из дома в половине девятого. Вечер был прохладный, октябрьский, с запахом мокрых листьев и близкого дождя. Анна шла на каблуках, и ноги помнили эту походку – уверенную, слегка покачивающуюся, женскую. Она ловила на себе взгляды прохожих и чувствовала себя почти живой.

Катя поймала такси. Назвала адрес.

– Это новый клуб, – объяснила она. – На набережной. Там играет диджей, которого все хвалят. И там бывают люди. Нормальные люди, без криминала.

Анна кивнула. Смотрела в окно на огни города. Мелькали вывески, светофоры, витрины. Люди спешили по своим делам, и никто из них не знал, что у нее в кармане куртки лежат два молочных зуба и что дома, в прихожей, иногда открывается дыра в никуда.

– Кать, – сказала она. – А ты веришь в то, что люди могут сходить с ума?

Катя повернулась к ней.

– В каком смысле?

– В прямом. Ну, вот живет человек нормально, а потом – раз – и слетает катушка. И ему начинает казаться то, чего нет.

Катя помолчала.

– Думаю, это не сразу. Постепенно. Сначала мелочи, потом больше. А потом уже не отличить, где реальность, а где нет. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – сказала Анна.

Такси остановилось у высокого здания с подсвеченным входом. Из дверей доносился глухой ритм музыки, похожий на биение огромного сердца. Очередь у входа колыхалась, курили, смеялись, обнимались. Молодые, красивые, живые.

Катя расплатилась, вытащила Анну из машины.

– Держись меня, – сказала она. – И улыбайся. Ты красивая. Ты свободная. У тебя все впереди.

Они прошли очередь по знакомству – Катя знала вышибалу, какого-то Витю, с которым когда-то училась в школе. Витя окинул Анну взглядом, одобрительно хмыкнул и пропустил без очереди.

Внутри было темно и громко. Музыка вибрировала в груди, в ногах, в зубах. Свет прожекторов выхватывал из темноты танцующие тела, лица, руки. Пахло потом, алкоголем, сладким дымом вейпов и чем-то еще, неуловимым, что Анна не могла определить.

Катя потащила ее к бару. Заказала два коктейля в высоких бокалах, с зонтиками и дольками апельсинов.

– Пей, – сказала она. – Это «Мохито». Безалкогольное, на первый раз. Потом посмотрим.

Анна пила. Мята, лайм, лед – вкус был свежим и почти забытым. Она оглядывалась по сторонам, рассматривала людей. Кто-то танцевал, кто-то обнимался в углах, кто-то просто стоял у стенки с отрешенными лицами, как она сама.

– Расслабься, – шепнула Катя. – Ты не на допросе. Двигайся в такт.

Анна попыталась. Тело слушалось плохо, будто она забыла, как это делается. Но музыка вдавливала ритм в позвоночник, и постепенно ноги начали двигаться сами.

Через полчаса Катя ушла танцевать в центр зала, оставив Анну у стойки. Анна пила второй коктейль, уже алкогольный, и смотрела, как мелькают разноцветные огни.

К ней подошел мужчина. Лет сорок, в дорогом пиджаке, с ухоженной бородой и глазами, которые смотрели оценивающе и чуть насмешливо.

– Скучаете? – спросил он, перекрывая музыку.

– Нет, – сказала Анна. – Отдыхаю.

– Можно составить компанию?

Она посмотрела на него. Красивый. Уверенный. Пахнет хорошим парфюмом. Раньше, в другой жизни, она, может быть, согласилась бы. Просто поговорить, просто почувствовать себя женщиной.

Но сейчас она видела только его глаза. Живые, теплые, нормальные. И вдруг ей стало страшно. Страшно оттого, что он не знает. Не знает про пятна, про зубы, про дыру в ковре. Он видит красивую женщину в черном платье, а не ту, которая сидит на корточках в луже черноты и смотрит в бездну.

– Извините, – сказала Анна. – Я с подругой.

Она встала и пошла в сторону туалета. Мужчина проводил ее взглядом, пожал плечами, отвернулся.

В туалете было тише. Анна оперлась руками о раковину, посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела та же женщина, что и дома. Красивая, накрашенная, в дорогом платье. Но глаза у этой женщины были пустые.

Она достала телефон. Пропущенных нет. Написала Лизе: «Как дела, зайка?» Написала и стерла. Написала Кате: «Я в туалете, не теряй». Отправила.

В кабинке кто-то шумно дышал. Анна прислушалась. Дыхание было тяжелым, прерывистым, будто человеку плохо. Она хотела уйти, но что-то заставило ее задержаться. Шаги. Она подошла к кабинке. Постучала.

– Вам помочь?

Дыхание стихло. Потом из-за двери раздался голос, низкий, мужской:

– Не надо.

Анна отшатнулась. Это был мужской туалет? Она ошиблась дверью? Она оглянулась. Нет, женский. Раковины, зеркала, запах мыла. Женский.

Она быстро вышла в коридор. Сердце колотилось.

К ней подошла Катя, запыхавшаяся, с раскрасневшимся лицом.

– Ты чего тут? Я уже обыскалась. Танцевать пошли, там такой диджей!

– Кать, – сказала Анна. – Там кто-то есть. В туалете. В кабинке.

– Ну и что? Мало ли, может, девке плохо. Сейчас позовем администратора.

– Там мужской голос, – сказала Анна. – Он сказал «не надо».

Катя нахмурилась. Подошла к двери, прислушалась. Изнутри доносилась музыка, приглушенная, далекая.

– Никого там нет, – сказала Катя. – Тебе показалось.

Анна покачала головой. Она знала, что не показалось. Но спорить не стала.

– Пошли отсюда, – сказала она. – Домой хочу.

– Ань, мы только пришли!

– Кать, пожалуйста. Домой.

Катя посмотрела на нее долгим взглядом. Вздохнула.

– Ладно. Пошли.

Они вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил. Анна глубоко вздохнула. Ночное небо было чистым, звездным, чужим.

– Ты как? – спросила Катя.

– Нормально, – сказала Анна. – Просто устала.

Она полезла в карман за ключами и нащупала зубы. Два маленьких, твердых кусочка прошлого. Она сжала их в кулаке так сильно, что края впились в ладонь.

– Кать, – сказала она. – Ты когда-нибудь чувствовала, что сходишь с ума?

Катя остановилась. Повернулась к ней.

– Каждый день, – сказала она. – Но это не повод переставать жить.

Они пошли ловить такси. А сзади, из дверей клуба, на них смотрел мужчина в дорогом пиджаке. Тот самый, который подходил к Анне. Он улыбался, и в улыбке этой было что-то такое, отчего Анна, обернувшись, вздрогнула.

Она его не знала. Но ей показалось, что она видела эти глаза раньше.

В темноте. В дыре в ковре.

Первый глоток свободы

Прошла неделя.

Анна не считала дни, но Катя считала. Катя звонила каждое утро, каждый вечер, иногда среди ночи – проверить, дышит ли подруга, не утонула ли в черной воде, которая, кажется, существовала только в Анниной голове. Потому что пятна больше не появлялись. Ковер был чист. Зубы лежали в кармане куртки, и Анна каждый день перекладывала их в другие карманы, проверяла, трогала, но они были просто зубами. Маленькими, молочными, без запаха, без памяти.

Она почти убедила себя, что все прошло.

Почти.

– Сегодня – железобетонно, – сказала Катя в трубку. – Собирайся. Я заеду в восемь. Никаких отговорок.

– Кать, я не хочу…

– Аня, ты неделю просидела дома. Ты на стену начнешь лезть. Тебе нужны люди. Шум. Алкоголь. Много алкоголя.

– Я не пью.

– Будешь. Я разрешаю.

Катя приехала ровно в восемь. Анна была уже готова – не потому, что хотела, а потому, что спорить с Катей было бесполезно. На ней были джинсы, свободный свитер и никакой косметики.

– О, нет, – сказала Катя. – Так не пойдет. Давай обратно. Платье. Туфли. Лицо.

– Кать…

– Я сказала.

Через час они снова сидели в такси, и Анна смотрела в окно на уплывающие огни. Тот же клуб? Нет, другой. Катя сказала, этот лучше. Громче. Там можно забыться.

Забыться. Анне понравилось это слово.

Внутри было море людей. Музыка долбила так, что вибрировали ребра. Басы проходили сквозь тело насквозь, выбивая из костей всю тяжесть, всю боль, все мысли. Анна стояла у входа, оглушенная, ослепленная стробоскопами, и чувствовала, как внутри что-то отпускает.

– Пошли к бару! – крикнула Катя, перекрывая шум.

Они пробились сквозь танцующих. Барная стойка светилась синим, бармен жонглировал бутылками, люди вокруг смеялись, кричали, чокались.

– Два «Лонг-Айленда»! – заказала Катя.

– Что это? – спросила Анна.

– Чай со льдом. Только без чая. И без тормозов.

Анна пила. Напиток был сладкий, холодный и совсем не чувствовался. Она пила и смотрела по сторонам. Раньше, в другой жизни, она бы чувствовала себя здесь старой, неуместной, чужой. Но сегодня музыка била прямо в кровь, и кровь отзывалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.