Выйти замуж, продать сына

Пролог

— Марин, я тебя умоляю, посмотри на этого краба, — Алёна ткнула пальцем в сторону вип-зоны, чуть не опрокинув свой бокал. — У него такие понты, что они уже перешли в стадию хронической недостаточности. Лечить надо. Срочно. Женским вниманием и выносом мозга.

— Ветрова, ты невыносима, — Марина закатила глаза, но улыбалась. — Дай человеку спокойно впаривать спутнице поддельные часы. Он же старается.

— Он старается выглядеть как обложка журнала «Успешный успех» 2007 года. Пиджак в полоску, туфли лакированные, — Алёна театрально поежилась. — Брр. У меня аллергия на синтетический лоск.

— А вон тот, у бара, — Марина повела подбородком, и голос её стал тише. — Вот это, Ветрова, лоск натуральный. Отливается чистой породой.

Алёна обернулась.

И замерла.

Он стоял, прислонившись плечом к стойке, и даже в этом ленивом движении чувствовалась скрытая мощь. Высокий, широкоплечий, в темном костюме, сидящем так, будто его нашивали прямо на кожу. Темные волосы уложены, но одна прядь непослушно падает на лоб. Лицо — точеное, хищное, с тяжелой челюстью и глубокими складками у рта. Он не смотрел на неё. Он пил виски, глядя в никуда, и выглядел так, будто весь этот клуб со всей его музыкой и людьми — просто надоевший фон, который он терпит по недоразумению.

— Ух ты, — выдохнула Алёна. — Экспонат номер два. «Мрачный незнакомец в интерьере собственного величия». Интересно, у него скулы от природы такие острые или он специально их точит по ночам? Чтобы девушки падали замертво?

— А вот это, подруга, тот случай, когда падать можно и нужно, — хмыкнула Марина. — Только с парашютом. И страховкой. И желательно сразу с заявлением в ЗАГС.

— Марин, ты как всегда: сначала любовь, потом допрос, — Алёна крутила в пальцах трубочку, но взгляд не отводила. — Я предпочитаю сначала посмеяться, а потом уже падать.

Она снова посмотрела на него. И в этот раз он поймал её взгляд.

Встретились. В упор. Без сантиметра смущения.

Алёна обычно отводила глаза первой — тактическая хитрость, чтобы собеседник чувствовал себя победителем. Но тут что-то щелкнуло. Внутри заискрило, как от оголенного провода. И вместо того чтобы отвернуться, она широко, во все тридцать два зуба, ему улыбнулась.

Просто так. Потому что захотелось. Потому что ночь была ее. Потому что текила в крови пела серенады.

Он не ответил. Вообще никак. Ни мускулом не двинул. Только взгляд стал тяжелее, будто он сейчас подойдет и спросит: «Ты вообще понимаешь, на кого смотришь?»

— Ой, всё, — Алёна махнула рукой и отвернулась к Марине. — Ледяное изваяние. С такими разговаривать — себе дороже. Он, наверное, даже смеяться разучился. У них там, у богатых, смех считается дурным тоном.

— А я бы рискнула, — мечтательно протянула Марина. — Ради такого лица можно и душу продать.

— А вот у меня душа — товар штучный, — Алёна подняла бокал. — Я её только в аренду сдаю. И то — под залог хорошего настроения.

Через минуту он стоял рядом.

В прямом смысле. Вырос как из-под земли. Марина поперхнулась коктейлем и мгновенно испарилась в сторону туалета, бросив на подругу красноречивый взгляд: «Я тебя предупреждала!»

Алёна осталась одна. С ним.

Он смотрел сверху вниз. Близко. Слишком близко для незнакомца. Запах дорогого парфюма, табака и чего-то дикого, мужского, отчего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Ты так и будешь улыбаться? — спросил он.

Голос низкий, глубокий, с хрипотцой. И в этом голосе не было вопроса. Было требование. Но не грубое. Какое-то… потерянное. Будто он действительно не понимал, почему она улыбается. И хотел понять.

— А что? — Алёна моргнула, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — У меня улыбка безлимитная. Ночной тариф. До шести утра могу улыбаться бесплатно. А после шести — доплата за вредность.

Он молчал. Просто смотрел. Изучал.

— Что? — не выдержала она. — Скулы свело от любопытства? Вы, кажется, забыли представиться. Или у вас в комплекте с костюмом идет табличка «Самый загадочный мужчина вечера, вопросы не задавать»?

Он моргнул. Всего раз. Но в глазах мелькнуло что-то живое.

— Георг, — сказал он. Просто имя, без фамилии, без регалий.

— Очень приятно, Георг. Я Алёна. — Она протянула руку, и он её пожал. Ладонь горячая, сухая, пальцы сильные. Искра пробежала по коже, и Алёна надеялась, что он не заметил, как дрогнула её рука. — А теперь, когда формальности соблюдены, может, объясните, почему вы на меня так смотрели? Я испачкалась? У меня сопля на подбородке? Зубная паста после чистки зубов осталась?

Он почти улыбнулся. Почти. Уголок рта дернулся.

— Ты светишься, — сказал он.

— Что прости?

— Светишься. Вся. — Он говорил это так, будто констатировал факт, без комплиментов, без флирта. Просто правду. — В этом клубе все темные. А ты светишься.

Алёна открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Вот это заявочка, — выдохнула она. — Вы, Георг, оказывается, поэт. Замаскированный под матерого бизнес-волка. Ну-ка, признавайтесь, вы там в стихах объясняетесь на советах директоров? «Уважаемые акционеры, наш квартальный отчет сияет ярче тысячи солнц, а дивиденды падают звездопадом в ваши карманы»?

Он смотрел на неё. И вдодруг — рассмеялся.

Коротко, хрипло, будто отвык. Но это был смех. Настоящий.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Это мне мама говорила. А ещё учительница литературы. И бывший парень. Дважды. — Алёна улыбнулась. — Но вы держитесь, Георг. Я сегодня добрая. Только разогреваюсь.

— Пить будешь? — спросил он, кивая на её почти пустой бокал.

— Если вы предлагаете выпить за знакомство, то я «за». Если вы пытаетесь меня напоить с нехорошими намерениями — то я дважды «за», но предупреждаю: я пьяная ещё более невыносимая, чем трезвая. Рискнёте?

Он смотрел на неё. И в глазах — тепло. Настоящее, живое тепло. Будто он давно не встречал ничего подобного. Будто она была глотком свежего воздуха в его душном, дорогом, выхолощенном мире.

— Рискну, — сказал он.

Они пили. Сначала за знакомство, потом за жизнь, потом за то, что «все мужики козлы, но некоторые приятные исключения», потом за её рисунки, которые она ему показала (он рассматривал их так серьезно, будто это были картины в Третьяковке). Он слушал. Просто слушал. Не перебивал, не оценивал, не делал скучающее лицо. Смеялся её шуткам. Отвечал на её подколы. И с каждым её словом, с каждым её смехом его лицо менялось. Теряло жесткость. Становилось почти мягким.

— А вы, Георг, — спросила она, когда текила в бокале закончилась, а ночь за окном стала густо-черной, — вы вообще умеете не работать? Или у вас в паспорте вместо даты рождения написано «Занят»?

— Умею, — ответил он тихо. — С тобой умею.

Она замерла. Такого она не ожидала. Это было слишком честно. Слишком открыто. Для мужчины, который полчаса назад казался ледяной глыбой.

— Георг, — сказала она, наклонившись ближе, — вы меня пугаете. У вас там случайно нет раздвоения личности? Потому что тот Георг, который стоял у бара, вообще не умел разговаривать. А этот… — она коснулась пальцем его руки, — этот прямо душа компании в изгнании.

Он перехватил её руку. Сжал пальцы. Посмотрел в глаза.

— Тот Георг, — сказал он очень тихо, так, что музыка перестала существовать, — тот Георг каждый день просыпается и надевает маску. А сегодня… сегодня я её снял.

— И не холодно? — спросила она шепотом.

— Холодно, — ответил он. — Но с тобой греюсь.

Потом была ночь.

Она помнила такси, его руку на своей талии, его дыхание у виска. Помнила лифт, в котором он прижал её к стене и поцеловал — жадно, глубоко, будто пил, будто не мог напиться. Помнила его квартиру — огромную, стеклянную, бездушную, которая с ним вдруг стала уютной.

И помнила его.

Он был другим. Совсем другим. Нежным, почти трепетным. Он касался её так, словно она была из тончайшего фарфора. Целовал каждый сантиметр её кожи, шептал что-то бессвязное, горячее, срывающимся голосом. Смотрел в глаза так, что у неё перехватывало дыхание.

— Ты красивая, — говорил он, проводя пальцем по её скуле. — Не просто так. Красивая внутри. Это… редкость.

— Георг, — смеялась она, задыхаясь от его ласк, — если вы сейчас скажете, что я еще и умная, я заподозрю, что вы меня к себе на работу нанимаете.

— А ты согласишься? — спросил он, замирая.

— На работу? — она притворно задумалась. — Это смотря какая зарплата. В поцелуях принимаете?

Он рассмеялся. И поцеловал её. Снова. И снова.

А потом была тишина. Темнота. Его рука, обнимающая её за талию. Его дыхание, ровное и теплое, на её затылке.

— Алёна, — позвал он шепотом, думая, что она спит.

— М?

— Я не вру. Я позвоню.

Она улыбнулась в темноту.

— А я не жду. Я вообще никогда не жду. Это вредно для кармы.

— А что ты делаешь?

— Живу, — ответила она. — Смеюсь. Рисую. Радуюсь. Если ты позвонишь — будет праздник. Если нет — значит, не твоя потеря, а моё приключение.

Он молчал долго. А потом сказал:

— Ты самая живая из всех, кого я встречал.

— Это комплимент? — сонно спросила она.

— Это приговор, — ответил он. — Теперь я не смогу без этого жить.

Утром она проснулась от солнца, бьющего в глаза. И от ощущения пустоты рядом.

Он сидел в кресле напротив кровати. Уже одетый. Темные волосы зачесаны назад, лицо — знакомое хищное выражение. Но глаза… глаза смотрели иначе. В них не было льда. Была растерянность. Была благодарность. И было что-то, чему Алёна не решилась дать имя.

— Доброе утро, красавчик, — прошептала она, потягиваясь, как кошка, и простыня сползла с плеча. — Смотрю, ты уже в доспехах. На битву с драконами или просто на работу?

— Кофе будешь? — вместо ответа спросил он, и в голосе — тепло, спрятанное за хрипотцой.

— Если ты его сам варил — буду. Если заказывал — верни и скажи, что бариста вчерашнего настроения не долил.

Он усмехнулся. Поднялся, подошёл, сел на край кровати. Протянул ей чашку. Их пальцы соприкоснулись — и искра снова прошила насквозь.

— Слушай, — сказал он, глядя в чашку, а не на неё. — Я не знаю, как это объяснить. Я вообще не умею объяснять. Но вчера… я не ожидал.

— Чего? Что я съем весь лимит твоего терпения за один вечер? — она улыбнулась, глядя на него поверх чашки. — Признавайся, Георг, сколько раз ты хотел меня прибить за вчера?

— Ноль, — ответил он. Поднял глаза. Встретился с ней взглядом. — Я хотел тебя слушать. Вечность.

Алёна поперхнулась кофе.

— Охренеть, — выдохнула она, промокая губы тыльной стороной ладони. — Ты это серьезно? Прямо вот так, без подготовки? У людей обычно первый свидание, букеты, рестораны, а ты сразу «вечность». Георг, так нельзя. У меня сердце слабое, я могу не выдержать такого напора романтики.

— Какое у тебя сердце слабое, — он усмехнулся и вдруг коснулся пальцами её щеки, убирая прядь волос. — Ты же стальная.

— Я? — она изобразила искреннее удивление. — Я хрупкая, ранимая натура. Меня кормить надо три раза в день, желательно пирожными, и хвалить каждые полчаса. Иначе вяну.

— Вянешь, — повторил он, и в голосе столько нежности, что Алёне стало почти страшно. — Ага. Прямо как сорняк. Чем больше топчут — тем быстрее растёшь.

— Это комплимент? — прищурилась она.

— Это я так… учусь разговаривать, — ответил он. — Ты же сказала, что я молчаливый. Вот исправляюсь.

— Исправляйся, исправляйся, — Алёна поставила чашку на тумбочку и потянулась, чувствуя, как ноет все тело после бессонной ночи. — А то с твоим послужным списком молчуна тебе даже эпитафию напишут короткую: «Здесь лежит тот, кто не сказал ни слова».

— А тебе какую напишут? — спросил он.

— Мне? — она задумалась, смешно наморщив нос. — «Здесь лежит та, которая успела пошутить последней». И в скобках: «Она действительно была права, не спорьте».

Он рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. И в этом смехе Алёна увидела мальчишку — того, кого, наверное, никто никогда не видел. Кого он прятал за миллионными костюмами, за тяжелым взглядом, за ледяной коркой.

— Я позвоню, — сказал он, когда она уже стояла в дверях, в его пиджаке поверх вчерашнего платья, счастливая, растрепанная, светящаяся.

— Я запомнила, — ответила она. — Но если не позвонишь — я тебя в блокноте нарисую со злыми рожками. И буду показывать всем подружкам. Позор на весь город.

— А если позвоню? — спросил он, и в глазах — надежда. Такая непривычная на этом хищном лице.

— Если позвонишь, — она шагнула к нему, привстала на цыпочки и чмокнула в щеку, — тогда я нарисую тебя с нимбом. Хотя, — она хитро прищурилась, — нимб тебе не пойдет. Ты скорее рогатый.

— Я любой, — ответил он тихо, почти неслышно. — Только приходи.

Она ушла. Летела по улице, ловила такси, улыбалась прохожим. Внутри всё пело. В сумке лежал блокнот, где на первой чистой странице уже появился портрет. Без рожек. Без нимба. Просто мужчина, который смотрит на кого-то с такой нежностью, будто этот кто-то — целая вселенная.

Я позвоню.

Она верила.

И два месяца ждала звонка, который так и не раздался.

Два месяца рисовала его в блокноте. То с рогами, то с нимбом. То просто — его лицо, его улыбку, его руки. Прятала рисунки под подушку, злилась на себя, плакала по ночам и смеялась днём, потому что привыкла быть сильной.

ГЛАВА 1. Долг семьи

Запах больницы — это запах поражения.

Алёна сидела на пластиковом стуле в коридоре, крутила в пальцах одноразовый стаканчик с остывшим чаем и смотрела на белую дверь палаты. За этой дверью лежал отец. Инфаркт. Операция. Счета.

Огромные, бесконечные счета.

— Доченька, — мать выскользнула из палаты тихо, как тень. Глаза красные, руки трясутся. — Иди, посиди с ним. Он спрашивает.

— Иду, — Алёна встала, комкая стаканчик.

— Алена, погоди, — мать схватила её за руку. Крепко, до синяков. — Там… там пришли люди.

— Какие люди?

— От Соболевых, — мать выдохнула это имя, как заклинание. — Георгий Владимирович Соболев. Ты слышала про таких?

Алёна замерла.

Соболев. Фамилия гремела по городу. Строительный магнат, нефть, газ, власть, деньги, которые не кончаются. В жёлтых журналах писали, что у него личный остров где-то в тёплых морях и что он покупает яхты, как обычные люди покупают кофе по утрам.

— Слышала, — осторожно сказала Алёна. — А им-то что от нас надо?

Мать странно посмотрела на неё. С надеждой. С виной.

— Алена… они хотят тебя.

— В каком смысле — хотят? — Алёна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Мам, ты меня что, в рабство продаёшь? Так я дорого стою. У меня сарказм — золотой запас, ирония — валютные резервы.

— Не шути, — мать сжала губы. — У них предложение. Серьёзное. Они ищут… ну, девушку для брака.

— Для брака? — Алёна моргнула. — Мам, ты головой ударилась? Какие Соболевы, какой брак? Я даже не в их лиге, я в другом виде спорта. У меня абонемент в зал бюджетных надежд и дешёвых иллюзий.

— Алена, послушай, — мать заговорила быстро, сбивчиво, как под гипнозом. — У них условия. Молодая, не старше двадцати пяти. С высшим образованием. Без уголовного прошлого. Здоровая. Из приличной семьи. Внешность — любая, лишь бы ухоженная. И чтобы в тяжёлой ситуации. Чтобы согласилась.

— Чтобы согласилась на что? — тихо спросила Алёна, хотя уже знала ответ.

— На контракт. Брачный контракт. Они платят деньги. Большие. Очень большие. Хватает на отца, на лечение, на всё. А ты просто… ну, живёшь у них какое-то время. Рожаешь ребёнка. Потом — развод, и ты свободна.

Алёна смотрела на мать и не узнавала. Эта женщина с затравленным взглядом, готовая отдать дочь неизвестно кому ради денег, — это была не та мать, которая учила её "никогда не продавайся, дочка". Это была женщина, которую сломала жизнь.

— Мам, — сказала Алёна медленно, — ты понимаешь, что это звучит? Меня нашли, как по объявлению. "Требуется инкубатор для богатого дяди. Оплата — спасение отца. Звонить по телефону". Это же… это…

— Это наш шанс! — мать всхлипнула. — Дочка, у отца сердце не выдержит, если мы не оплатим счёт! Мне страховка ничего не покрывает, я всё уже продала, ты знаешь! Нам нечем платить, Алена! А они дадут миллионы. Миллионы! За то, что ты просто поживёшь в роскоши пару лет и родишь ребёнка. Ребёнка, который будет обеспечен до конца дней!

— Мам, ты слышишь себя? — Алёна отступила на шаг. — Это не "просто родить". Это отдать чужому мужику своего ребёнка! Потом! Когда рожу! Он заберёт его, а меня вышвырнут! Ты это понимаешь?

— Зато отец будет жить, — тихо сказала мать.

Алёна замолчала.

В коридоре было холодно. Лампы гудели. Где-то плакал ребёнок. Пахло лекарствами и отчаянием.

— Дай мне подумать, — сказала Алёна.

Она зашла в туалет. Закрылась в кабинке. Села на крышку унитаза, обхватила голову руками. И вдруг вспомнила.

Утром, перед тем как ехать в больницу, она сделала тест. Просто так. Потому что задержка была уже приличной. Потому что внутри неё росло что-то, чему она боялась дать имя.

Две полоски.

Яркие, чёткие, как приговор.

Она беременна. От него. От того мужчины, который обещал позвонить и исчез. Который снился ей каждую ночь два месяца. Которого она рисовала в блокноте, пряча под подушку, чтобы никто не видел, как сильно она, дура, влюбилась.

А теперь его люди ищут девушку. По критериям. Молодая, образование, внешность, бедственное положение.

Случайность? Совпадение?

Или это он так наказал её за ту ночь? За то, что посмела поверить?

Алёна смотрела на две полоски и вдруг начала смеяться.

Тихо сначала, потом громче. Сидела на крышке унитаза в общественном туалете больницы, с тестом в одной руке и спущенными штанами в другой, и ржала, как ненормальная. Хорошо, что кабинка закрыта — а то санитарки уже вызвали бы санитаров.

— Ну, здравствуй, Георг, — прошептала она сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Ты хотел ребёнка? Поздравляю, папочка. Ты его сделал. Лично. Без пробирок и посредников. Прямой ручной труд, так сказать.

Она посмотрела на тест, потом на потолок, потом снова на тест.

— И самое смешное, — продолжила она шёпотом, обращаясь то ли к нему, то ли к вселенной, то ли к ребёнку в животе, — самое смешное, что ты даже не в курсе. Ты ищешь девушек по объявлению. Молодая, бедная, подходящая. А я тут, понимаешь, эксклюзивный товар — уже с твоим генетическим материалом в комплекте. Оптовая партия, можно сказать.

Она засмеялась снова, но в этот раз смех дрогнул.

— Или ты специально? — вдруг спросила она у пустоты. — А, Георг? Может, это такая хитрая многоходовочка? Ты меня трахнул, исчез на два месяца, а теперь ищешь девушку по критериям, под которые я подхожу идеально. Как думаешь, это случайность? Или судьба?

Она задумалась. Намётанный ум шутницы мгновенно накидал варианты.

— Вариант первый: ты меня не помнишь. Совсем. Та ночь для тебя — как утренний кофе: выпил и забыл. А я просто удачно (или неудачно?) подвернулась под твои критерии отбора. Молодая? Да. Бедная? Ещё как. В бедственном положении? Отец в больнице, денег нет — бедственнее некуда. Просто идеальный инкубаторный материал.

Она покивала своим мыслям.

— Вариант второй: ты меня помнишь. И специально организовал этот цирк. Решил проверить, насколько я продажная. Придёт ли она, если предложить деньги. Или — ещё веселее — ты хочешь ребёнка, но не хочешь отношений, и решил взять меня в аренду, потому что я уже проверенная. Безопасная. Не заразная.

Она хмыкнула.

— Вариант третий: это просто космос. Вселенная решила надо мной пошутить. Сказала: «Алёна, ты слишком весёлая, давай-ка мы тебя немножко долбанём трагедией, чтобы жизнь мёдом не казалась». И подкинула мне беременность от мужика, который теперь хочет нанять меня как суррогатную мать, сам того не зная. Классическая комедия положений. Только без зрителей. И без хеппи-энда, судя по контракту.

Она замолчала. Посмотрела на тест.

— Ну и что мне теперь делать, а? — спросила она у живота. — Сказать ему? Подойти на встрече, помахать тестом и спросить: «Узнаёшь, папаша? Это твой косяк». Или промолчать? Посмотреть, вспомнит ли он меня сам?

Внутри было тихо. Ребёнок ещё не умел отвечать.

— Ладно, мелкий, — Алёна вздохнула и убрала тест в сумку. — Решим так. Я пойду на эту встречу. Посмотрю ему в глаза. Если он вспомнит — значит, не всё потеряно. Если нет…

Она усмехнулась. Жёстко, зло, с вызовом.

— Если нет, я буду молчать. Пусть платит. Пусть содержит.

Она встала, поправила одежду, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, но в них — огонь.

— Знаешь, Георг, — сказала она своему отражению, — у тебя были все шансы. Ты мог позвонить. Ты мог вспомнить. Ты мог быть человеком. Но ты выбрал быть функцией. Ну что ж, функцией так функцией. Я тебе устрою функциональные отношения.

И вышла из кабинки с улыбкой, от которой у случайной санитарки мурашки по спине побежали.

Потому что когда Алёна Ветрова улыбалась вот так — значит, врагу готовиться к веселью. С сарказмом, подколами и полным разносом по косточкам.

Встреча была назначена на следующий день в офисе нотариуса.

Алёна надела единственное приличное платье — чёрное, строгое, скрывающее фигуру. Волосы собрала в пучок, чтобы выглядеть старше. Подвела глаза, чтобы не было видно, что она не спала всю ночь. Внутри всё дрожало, но она заставила себя улыбаться.

— Ты как? — спросила Марина, которая примчалась к ней в общагу в шесть утра, когда узнала.

— Как принцесса на выданье, — Алёна криво усмехнулась. — Только принц — людоед, а приданое — долги.

— Ален, может, не надо? — Марина кусала губы. — Мы что-нибудь придумаем. Я возьму кредит, займу у всех…

— Не возьмёшь. И не займёшь. Там такие суммы, Марин, что нам с тобой до пенсии копить. — Алёна поправила платье. — Всё нормально. Я справлюсь.

— Ты ему скажешь? Ну, про ребёнка?

— Посмотрим, — Алёна пожала плечами. — Хочется понять, вспомнит ли он меня вообще. Если вспомнит — может, разговор будет другим. А если нет…

— То что?

— То я буду молчать. Посмотрю, как далеко зайдёт этот фарс.

Они обнялись на прощание. Марина шепнула на ухо: — Только не пропадай. Я тебя найду, даже если он тебя в бункере спрячет.

— Знаю, — Алёна улыбнулась. — Ты моя фея-крестная с татуировками и скверным характером.

Офис нотариуса пах деньгами. Дорогой кожей, деревом, кофе и холодом.

Алёну провели в переговорную. Огромный стол, кожаные кресла, на стене — абстрактная картина, которая стоит как её годовая стипендия. За столом сидел мужчина в дорогом костюме — адвокат, как потом выяснилось, Марк. Скользкий, лысоватый, с глазами-буравчиками.

— Алёна Ветрова? — спросил он, даже не вставая. — Присаживайтесь. Георгий Владимирович скоро будет.

— Спасибо, что разрешили посидеть, — Алёна плюхнулась в кресло, закинула ногу на ногу. — А то я уж думала, придётся стоя ждать, как провинившейся школьнице.

Адвокат поджал губы. Ему не понравилось.

Дверь открылась.

И вошёл Он.

Алёна забыла, как дышать.

Два месяца она рисовала его по памяти. Два месяца помнила каждую чёрточку. И сейчас, живьём, он был ещё страшнее. В смысле — страшно красивый. Высокий, широкоплечий, в идеальном тёмно-синем костюме, с идеально зачесанными волосами, с идеально пустым лицом.

Он посмотрел на неё.

Ноль эмоций.

Ноль узнавания.

— Георгий Владимирович, — адвокат вскочил, засуетился. — Это Алёна Ветрова, кандидатка, мы отобрали по вашим критериям.

— Вижу, — сказал Георг.

Он сел напротив. Достал телефон, что-то посмотрел, убрал. Даже не взглянул на неё ещё раз. Будто её не существовало. Будто той ночи не существовало.

Алёна смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Обида. Боль. И — да, чёрт возьми — всё ещё что-то тёплое, что она безуспешно пыталась убить два месяца.

— Контракт, — сказал он. Не спросил, сказал.

Адвокат зашуршал бумагами.

— Стандартные условия, Алёна, — Марк разложил перед ней стопку листов. — Брак заключается сроком на три года или до момента рождения ребёнка. Вы получаете ежемесячное содержание, отдельную комнату в доме, полное медицинское обслуживание. После рождения ребёнка вы обязуетесь передать все родительские права отцу и не претендовать на воспитание. В обмен — единовременная выплата в размере…

— Можно я сама прочитаю? — перебила Алёна. — А то вы так сладко поёте, что у меня уши закладывает.

Адвокат опешил. Георг поднял глаза. Впервые за всё время.

— Вы всегда такая… — он подбирал слово, — …живая?

— Только по утрам и после обеда, — Алёна улыбнулась самой светлой своей улыбкой. — В вечерние часы наблюдаются сбои в системе. Бывает, даже разговариваю с людьми без очереди.