- -
- 100%
- +
– Что пишет Таймон? – спросил Рег, переходя к цели. – Я поверил только его клятвенному заявлению, что игра стоит свеч. Он заинтриговал меня и умолчал о сущности, честно сообщив, что боится с моей стороны резкой и преждевременной критики. Я выехал позабавиться, а может быть и получить неожиданную награду. Скучно ездить наверняка.
– Его планы? – Глед натянуто рассмеялся; бессознательное толкало доктора воплотить в словах то, что в размахе его ревнивой воли подлежало истреблению. – Фейерверк роскоши и благодеяний. Чудесная местность, два или три отеля, одушевленных электричеством до последнего кирпича; мраморные бассейны, концерты – одним словом, выздоравливающий, по его идее, должен окунуться в самую радостную негу жизни. Он превратится в своеобразный музыкальный инструмент, из которого Таймон, электричество, солнце и Теллури будут извлекать обаятельные мелодии.
– Теллури, – повторил Рег, – я не знаю такого слова.
– Да, вы не переведете его. – Глед бросил невольный взгляд на белое пятно второго письма Таймона; казалось, оно жгло самый воздух, делая его тяжелым и душным. – Таймон запомнил это слово в глубине Африки. Значение его неизвестно. Анализ минеральной воды, о которой идет речь, показал присутствие в ее составе неизвестного элемента. Темное слово и темное вещество почему-то стали нераздельны в воображении Таймона. «Пусть будет Теллури», – сказал он. Я не имел причины протестовать.
– Я слушаю, – сказал Рег.
– Таймон открыл Теллури, заблудившись, миль за сто от Южного порта, во время одной экскурсии. Источник окружен хаосом болот и лесов; доступ к нему возможен только с помощью подробного описания дороги к этому месту. Таймон составлял это описание по мере того, как возвращался назад. Он тщательный человек. Конечно, за этим вы и приехали.
– Да. Он заявил, что им забыт путь к богатству и уважению.
– Да? – Глед щелкнул пальцами. – Я попытаюсь передать вам личные впечатления Таймона.
Он сыпал быстрыми, тщательно округленными фразами. Его сухой голос напоминал стук палок. Но Рег отметил в этом сухом перечне примет Теллури все, что принадлежит действительно зрению и восторгу.
Кабинет Гледа рассыпался: Рег видел тусклые, желтые холмы в кайме черных скал кварца; пятнами серо-зеленого мха пестрили их углубления и расщелины; фиолетовая поросль мелких цветов пустыни взбегала из низин на эти голые возвышения, теряясь бесчисленными оттенками в сухом желтом блеске; холмы напоминали золотые шары, брошенные в складки цветного бархата; там, где фиолетовые ковры окружали скалы, кривились серые стволы неизвестных деревьев с горизонтально вытянутыми огромными листьями; в совершенной тишине воздуха листья, казалось, стремительно и напряженно рвались к далекому горизонту, притягиваемые неизвестной силой, придавая пейзажу выражение окаменевшего в зените своем усилия. Стальной цвет неба носил тревожный оттенок бурной погоды; запах нагретой земли мешался с запахом хрупких водянистых стеблей и венчиков, полных дремоты. Из выпуклой горбины скалы, сиявшей тенистой холодной трещиной, лился широкий поток воды совершенно синего цвета, русло его блестело сквозь влагу голубоватыми камнями; вода уходила в природный, неправильный водоем, где тень выступивших к середине краев почвы делала синеву черной, подобно жидкой смоле в голубом свете.
Все это было чуждо земле, приближая воображение к пейзажам иной планеты. Глед смолк. Рег с сожалением покачал головой.
– Пожалуй, для больницы это было бы чересчур. Мне жаль этих мелких, фиолетовых цветов и странных деревьев, обреченных на службу параличам. А действие?
– Он говорит, что выкупался из любопытства, а затем выкупался второй раз, так как жгучий холод источника превратил его тело из утомленного продолжительным, полуголодным скитаньем в бархатное и легкое. Особенно Таймон подчеркивает влияние Теллури на душевное состояние. «Я был счастлив, – говорил он с действительным изумлением, – я беспричинно хохотал, радуясь таким пустякам, как то, что палец мой способен сгибаться и разгибаться. Я был, пожалуй, даже нетрезв и сразу открыл вокруг себя массу интересных вещей. Я почувствовал, например, вечную древность пыли, испачкавшей мои сапоги, а увидев попугая, понял, что существо это стыдится своей наружности, у него серая душа». Рассказ его был сбивчив, он, видимо, не нуждался тогда в закреплении своих воспоминаний.
Глед замолчал и услышал треск каменных углей; не выдержав, он потянулся к второму письму Таймона.
– Я передам его жене. – Глед встал. – Прошу вас, подождите моего возвращения.
В гостиной он нажал кнопку электрической люстры, вздохнул и, презирая себя, разорвал конверт. Сомнительная радость наступившего выяснения так потрясла его, что он должен был сесть.
– Я сожгу бумаги Таймона, – сказал он, – если хоть одна строка…
Незначительность этого решения осталась тайной для пылающей головы Гледа. Он стал читать, и краска медленно залила его трясущееся лицо. Глед встал, не зная, прочел он письмо или нет, или ему только показалось, что на свете могут быть такие живительные, прекрасные строки. Он снова устремил глаза на драгоценные буквы, поднял голову и долго, не шевелясь, рассматривал в лепном углу потолка маленькую колеблющуюся паутину.
Таймон писал о чуме. Он проклинал почту, карантин и чуму. Все это было несомненно важно для Гледа, потому что именно вслед за этим Таймон выразил смирение. «Я надоел вам своей любовью, – увидел доктор буква в букву написанное, – может быть, мы не встретимся. Я был дерзок и жалею об этом. К вам нужно подходить иначе. Или не подходить совсем».
Глед скомкал письмо, но тут же расправил листок юношеским движением.
– Таймон – прекраснейший человек, – сказал он, – любит пофлиртовать. Это хорошо. Почему хорошо? – спросил он себя и рассмеялся. Грудь его дышала быстро и чисто.
Увидев Рега, он понял, что вошел в кабинет. Ему сразу захотелось идти к жене, подарить Регу на память ониксовую пепельницу и остаться с собой. Радость сделала его грузным и переполненным.
– Вот Теллури, – сказал Глед, почти механически протягивая Регу темный пакет и хлопая дверцей шкапа так сильно, что стекла ее зазвенели.
Он говорил суетливо, двигался растерянно. Рег пристально посмотрел в его блестящие глаза, взял сверток и встал.
– Что передать Таймону?
– Все, что хотите. У меня прилив крови к голове. Передайте, что чумы нет, она была, но больше ее не будет.
– Чумы нет? – медленно повторил Рег и вдруг вспомнил второе письмо. Смутная догадка заставила его остаться серьезным. – Да, ее нет, если вы так хотите, – мягко сказал он.
Рег поклонился, вышел, и красный свет лампы остался с доктором.
– Теллури! – сказал Рег, поправляя седло и гладя утомленную лошадь: – Это место годилось бы для молитвы, рыданий или великих замыслов. Но, увы! – там предполагается только шуршать рецептами.
IV. Выдержка с пасьянсом
У спуска к набережной Рег проехал мимо двух трупов. Теперь он не удивлялся им, и они постепенно теряли для него свою обязательную зловещесть; более чем когда-либо, Рег убеждался, что камень и труп человека – скучные и даже очень простые вещи. На самом спуске Рег заметил еще одного; этот лежал боком, лицом к гавани, с открытым ртом и рваными калошами на босую ногу. Электрический фонарь дока чертил за его спиной кургузую тень.
Пустынные молы уныло протягивали в тьму залива свои каменные глаголи. Груды залежавшегося товара, окутанные брезентами, тянулись по набережной; ряды их прерывались кое-где треугольниками пустых бочек, пирамидами антрацита и паровыми «ранами. Рег миновал склады, пакгаузы и выехал к свободному пространству набережной.
Здесь он остановился, темный, на темной лошади, напоминая собой в неподвижном электрическом свете конную статую, и сообразил, что попасть в гавань – еще не значит уехать. Его положение могло измениться только благодаря случаю.
– Я уеду, – сказал Рег лошадиной холке, перебирая ее холодными от усталости пальцами. – Как – это другое дело. На первый раз возьмем за бока шаланду[2].
Шагах в десяти, покачиваясь и скрипя, чернела железная шаланда, род барки, судно, служащее буксирным целям. На корме сидел человек в войлочной шапке и рваном жилете; босые, грязные ноги его гулко ударяли в обшивку судна. Когда Рег подъехал к воде, человек этот заломил руки и сочно зевнул.
– Эй, на шаланде! – сказал Рег.
– Нельзя ли потише? – ответил, продолжая зевать, человек в войлочной шапке. – Чего вам?
– Мне нужен отчаянный человек, – деловито сообщил Рег, закуривая сигару и приготовляясь к длинному объяснению. Дети народа соображают туго и неохотно.
– Отчаянный? – хладнокровно переспросил матрос. – Теперь все отчаянные. Все стали отчаянными. Вы можете набрать их быстрее, чем воды в рот.
– Неужели все?
– Вот именно. Я, как видите, – матрос и даже вахтенный, а впал в полное отчаяние. Сидеть ли мне на шаланде, спрашиваю я вас? Не пойти ли мне в «Кисть винограда»? Я человек с мозгом. Держи вахту, служи – а помрешь с непромоченным горлом… Я – отчаянный.
– Хорошо, – сказал Рег, вздыхая, так как знал цену много болтающим, – тогда, может быть, вы рискнете?
– Я не спрашиваю – чем, – ковыряя в носу, произнес малый, – так как у меня нет ничего, кроме шкуры. Рискнуть шкурой?
– Да, к этому я и клоню речь.
– Нет, – матрос встряхнул головой. – Это соблазнительно, потому что пахнет, должно быть, хорошими деньгами. Только меня что-то не тянет. Шкуру жалко.
«Если таковы все отчаянные, – подумал Рег, – то их действительно много».
– Прощайте. – Он хотел удалиться, но матрос крикнул:
– А в чем дело, любезнейший?
– Выехать из города.
– Выехать из города! – повторил молодой. – Тогда вы лучше справьтесь в портовом или карантинном управлении, сколько подстрелили таких пассажиров. У них, дьяволов, магазинки, и стреляют они отлично. Берете вы шлюпку, хорошо. Едете, все отлично. У маяка на вас побрызгают рефлектором с карантинного крейсера, а потом, налюбовавшись, саданут залпом и возьмут на буксир. Только повезут-то вас обратно, да и к тому же слегка тепленького.
Рег молчал.
– Есть один, – продолжал матрос, – про него говорят, что он что-то такое, но туманно. Теперь разные слухи… Понаведайтесь, – может, он и в самом деле. Как поедете этак вот дальше по набережной, то увидите черный домик с голубятнями по бокам. А сбоку, ближе сюда, зубы торчат, – это у него был каменный забор, да рассыпался. Домик купил нынче Хенсур, вот он что-то такое. Я не знаю, узнайте вы.
– Хорошо, – сказал Рег, – вот вам на «Кисть винограда».
Он размахнулся и, пока матрос ловил золотую монету, брякнувшую о палубу, – успел отъехать с десяток сажен в указанном направлении. Долгая ночь томила его; моментами он засыпал в седле; секундный сон делал мозг тяжелым как ртуть. Это была та степень усталости, когда человек становится сознательно равнодушным ко всему, кроме постели.
Та часть гавани, в которой он проезжал теперь, была почти не освещена; угольные склады и нефтяные цистерны громоздились в угрюмой черноте теней; пахло копотью и железом. В стороне от шоссе Рег заметил, действительно, нечто похожее на обнаженную челюсть; неровные глыбы известняка вытянулись по одной линии, указывая границы некогда огороженного места. Сквозь мрак, повыше камней, светилась четырехугольная занавеска маленького окна.
– Должно быть, это, – сказал Рег, усиливаясь рассмотреть голубятни. Более густые пятна тьмы привлекли его внимание, он подъехал к ним и различил два столба с круглыми голубятнями на верху, напоминающими ветряные мельницы без крыльев.
Слишком усталый для того, чтобы медлить, Рег спешился, привязал лошадь к ближайшему столбу и, пошатываясь на онемевших ногах, подошел к двери. Стук его был тихим и быстрым.
– Войдите! – глухо отозвалось внутри.
Рег, толкнув дверь, попал в маленькую, ярко освещенную комнату.
Обстановка этого помещения, очень несложная, была все-таки несколько затейлива для того, чтобы он, в промежутке между входом и первым сказанным словом, успел запечатлеть ее всю. В глаза бросились цветы, канарейки, морские раковины, повеяло неприхотливым уютом. За столом, покрытым вязаной скатертью, сидел лысый человек небольшого роста, раскладывая пасьянс. Пестрая бумазейная рубашка составляла, кажется, весь его костюм, так как ноги были обернуты шерстяным одеялом и поставлены в корзину с подушкой.
– Доброй ночи, – сказал Рег.
– Можно и так, – проговорил Хенсур, почесывая небритую седую шею и не обращая на Рега ни малейшего внимания, – валета кладу на даму. Черный валет. Место освобождается. Тогда мы потянем десятку, а на нее девятку, а на нее восьмерку, а на нее… Вышел! – дико закричал он, подскакивая. – Чуяло мое сердце!
Рука его, победоносно рассекавшая воздух пиковым королем, заколебалась и нерешительно опустилась. Физиономия Хенсура выразила тяжелую подавленность.
– Не вышел, – злобно проговорил Хенсур, – дело привычное… Что скажете, как вас?
Последнее относилось к Регу. Он подошел к столу, взял стул и сел на него верхом, желая попасть в тон. Это произвело благоприятное впечатление; Хенсур перестал бегать глазами и устремил их в потолок, подперев голову кулаком.
Рег, быстро осмотрев хозяина, понял, что перед ним кремень. Старик был лыс, худ, щупл и костист, как голодный морской баклан; в глазах его, окруженных тысячами морщин, поблескивало нечто живое, ребяческое и хитрое. Слушая, он имел привычку оттягивать нижнюю губу так, что сверкали удивительные, меловой белизны, зубы.
– В городе чума, – сказал Рег беззаботным голосом.
– Наплевать, – отрезал Хенсур.
Воцарилось молчание.
– Вы – Хенсур? – резко спросил Рег.
– Я – Хенсур. Только мне плевать на то, что я Хенсур.
– Правда?
– Да. Правда. – Старик сердито укрепил голову на своем маленьком кулаке, продолжая смотреть в пространство.
«У всякого своя манера веселиться», – подумал Рег, мало обескураженный таким приемом.
– Опасно оставаться в городе, – значительно произнес он.
– Наплевать.
– Что вы думаете насчет этого?
Хенсур крякнул.
– Кому не наплевать, пусть сидит, – решительно заявил он, – а на остальных мне наплевать.
Рег поморщился. Что-то похожее на усмешку мелькнуло в углах глаз Хенсура.
– Я хочу уехать, – сказал Рег.
К его удивлению, старик на этот раз промолчал, положил локти на стол и стал потирать переносицу большим пальцем, рассматривая Рега деловито и пристально. Рег скрипнул стулом; игра эта начинала казаться ему мало забавной.
– Сколько? – выпалил Хенсур.
«Клюнуло», – мысленно сказал Рег. Вопрос Хенсура относился, по-видимому, к деньгам.
– Пятьдесят золотых большого калибра. Кроме того, у голубятни привязана лошадь. Она – ваша.
Хенсур ласково посмотрел на Рега, и тот заметил, что небритые щеки старика окрасились слабым румянцем. Должно быть, он не ожидал такой цифры.
– Вы думаете – я поеду с вами? – злобно процедил Хенсур, тасуя колоду.
– Фига с маслом, молодой человек. Я ранен в обе ноги. Меня подстрелили три ночи тому назад, но мне на это наплевать. Вы уедете, или я более не Хенсур. Вы кто? – неожиданно спросил он, подскакивая. – Принц, герцог, трубочист, банкир?
– Я – Рег, – сказал путешественник.
– Рег! Рег! – пробормотал Хенсур. – Рег, молодой человек из четырех[3] букв. Спать хотите? Если не хотите, то наплевать.
– Хочу. Я уже сплю.
– Вы, может быть, хотите и есть? – подозрительно спросил Хенсур. – А? Так вы поедете завтра ночью. Изотта! – закричал он с непонятным для Рега воодушевлением, – эй, ты, девчонка!
Рег оглянулся. На пороге двери, морщась от резкого крика старика, стояла девушка лет двадцати, двадцати двух; решительные большие глаза ее скользнули по лицу Рега с улыбкой нетерпеливой досады.
– Не ори! – сказала она, пряча маленькие босые ноги под клетчатый подол юбки. – Или я отниму карты.
Хенсур подмигнул Регу.
– Вот нынешние девчонки, – сказал он, – а ведь я драл ее за уши лет пятнадцать назад. Впрочем, тогда же она хватила меня зубами в мякоть. Наплевать! Изотта! Уложи и насыть молодца… то бишь, герцога. Они едут завтра.
Рег молча смотрел на девушку, испытывая смутное удовлетворение мужчины. В ее движениях, небольшой статной фигуре, маленьких круглых плечах, смуглом лице и отсутствии всякой прически сверкало нечто пленительное. Спутанные темные волосы лежали на голове пышной шапкой. На строгий взгляд она не была красавицей, но оставляла впечатление редкости.
– Завтра? – Девушка, поджав губы, безразлично осмотрела Рега и резким движением застегнула пуговицу бумажной кофты. – Ну… идите сюда.
Он вошел вслед за ней в другую, совсем маленькую комнату. Неуклюжая кровать и несколько деревянных стульев вокруг низенького стола скрашивались старинным комодом, уставленным цветными коробками и яркими помадными банками. Над стулом, обернутая шерстяным платком, висела гитара.
– Садитесь пока, – сказала девушка, – хотите мяса?
– Хочу.
– Вина нет, все выпил старик. – Она бросила это на ходу, исчезая в дверях. И из-за стены Рег услышал: – Черт побери!
– Что герцог? – спросил Хенсур.
Ответа не было. Рег судорожно зевнул, сел на кровать, вытянул ноги и ткнулся головой в подушку. Пестрый круговорот дня взмыл перед ним. Он закрыл глаза, намереваясь отдохнуть, пока не принесли ужин, сунул руку под голову и уснул.
Минут через десять вошла Изотта. В левой руке ее колыхалась тарелка с хлебом и холодной свининой, правая помахивала бутылкой, добытой, вероятно, с боя. Девушка подошла к кровати, нагнулась, пожала плечами, улыбнулась и вышла.
V. Изотта
– Проснитесь!
Кто-то положил руку на плечо Рега; он перешел из небытия к тяжелой, послесонной дремоте, перевернулся на другой бок, глубоко вздохнул и вдруг, осилив момент сознанием, проснулся и сел, протирая заспанные глаза.
Перед ним, с туго обвязанной грудью, в тяжелой, короткой юбке и полусапожках из ременной сырой кожи, стояла девушка. Брови ее слегка хмурились.
– Вы едете? – сухо осведомилась она. – Так проснитесь. Все готово.
– Готов и я, – зевая, сказал Рег, – но вот что объясните вы мне. Кто вывезет меня из этого кладбища?
– Вы поедете со мной. – Изотта бросила на него один из своих беглых взглядов, похожих одновременно на осмотр и вопрос. – Через три часа, если повезет, вам можно будет не беспокоиться.
– Но вам нужно вернуться, – возразил удивленный Рег и прибавил: – вы рискуете из-за денег?
– Деньги? – презрительно дернула головой Изотта. – Деньги, конечно, нужны мне, как и всем. Только из-за одних денег я не проехала бы и двух шагов.
– Объясните, – Рег с любопытством смотрел на девушку, – что же вас привлекает?
– Вам это зачем? – проговорила Изотта. – Вас везут – и кончено.
– Не совсем, – серьезно сказал Рег. – Там, где я всецело завишу от неизвестного мне человека, естественно разузнавать о нем, хоть бы от него самого.
– Вы долго спали… – Изотта села, положив голову на деревянную спинку стула. – Вы спали двадцать часов. С двенадцати до восьми. Теперь восемь. Я не люблю солдат. Их наставили везде. Город окружен морем, а море – солдатами. Они думают, что я взаперти. Когда подстрелили Хенсура, я благополучно проскочила два раза под самым носом у них. Я приезжаю и уезжаю, как будто их нет.
– Уезжайте и не возвращайтесь, – сказал Рег, – здесь чума.
– Чума! – Изотта презрительно улыбнулась. – Это забавно!
Рег не понял ее восклицания. Впрочем, в нем было столько же легкомыслия, сколько и странного убеждения в недоступности своего тела для этой болезни. Он почувствовал голод, потянулся к тарелке с пищей, оставленной на столе, и уничтожил все до последней крошки. Покончив с этим, Рег заметил, что Изотты нет в комнате; она вышла, вероятно, из деликатности.
Открыв дверь, он вошел в соседнее помещение. По-прежнему у стола сидел Хенсур, смакуя что-то из фаянсовой кружки; глаза его, посмеиваясь, встретили Рега прищуренным, тонким взглядом.
– Я выспался и готов ехать, – сказал Рег, опуская на стол маленький золотой сверток. Хенсур прикрыл деньги локтем, забормотал что-то про себя и окончил резким проклятьем, ударив сухим кулаком в стол.
– Я поддену этих стрелков на веревочку! – крикнул он. – Вы не думайте! Дайте только зажить ногам!
– Кость тронута? – спросил Рег.
– Наплевать! – Хенсур беспокойно заворочался, вспомнив, что Рег ждет. – Изотта! Слушай!
Рег оглянулся. За ним, прислонившись к стене, стояла девушка. Спокойная лень ее фигуры не вязалась с предстоящей опасностью; рискованная прогулка, по-видимому, была для нее чем-то вполне будничным и законным.
– Девчонка, – сказал Хенсур, – выехав за сигнальную мачту, против эллинга[4], держи к Новому молу. Там проплыви под сваями, остановись в конце и жди, пока крейсер не начнет перемигиваться! Когда ослепнет, греби до полусмерти, пройди под кормой и взвейся к берегу изо всех сил, шарахнись!
Изотта полузакрыла глаза.
– Я знаю все это наизусть. Рег, идемте.
– Вы поступаете добросовестно, – сказал Рег Хенсуру, – но все-таки мне приятнее было бы ехать с мужчиной.
– Будьте сами мужчиной, – гневно возразила она. – Я вас тоже не знаю.
Задетый сам, Рег хотел объясниться, но Хенсур перебил его:
– Изотта! Господин герцог боится за вас. Вы – дама.
Девушка вопросительно посмотрела на Рега; скупая улыбка тронула ее небольшой твердый рот, передалась глазам и угасла.
– Идемте, – повторила она.
– Спокойной ночи, Хенсур! – Рег махнул шляпой, переступил порог и, закрывая дверь, подметил в лице старика нечто похожее на одобрение.
Голубятни выступили по бокам, скрылись, лошади возле них не было. Изотта шла впереди, песок быстро хрустел под ее ногами. Рег нагнал ее, на душе у него было смутно и весело. Они пошли рядом, но молча. Под отлогим спуском блестела иссиня-темная полоса воды, обрызганная звездами; сонный прибой лениво шуршал гравием. Горб опрокинутой лодки чернел справа.
– Надо перевернуть, – сказала девушка, хлопая рукой по осмоленному килю. – Возьмите снизу.
Рег пропустил руки между песком и бортом, приподнял судно и опрокинул резким усилием. Изотта подошла ближе, намереваясь помочь; он жестом отстранил ее, схватил шкот и, стиснув зубы, протащил лодку к воде. Спутница его нагнулась, опуская в корму ружье и небольшой узелок.
– Садитесь, я столкну. – Рег перевел дух, вытянул руки и приготовился. Изотта поместилась к рулю. Сдвигая лодку, Рег умерил ее быстрый разбег, вскочил сам и взял весла. Берег медленно отходил прочь; в глубине его, на фоне ломаной черты крыш, громоздились массивные нефтяные цилиндры. Дохнуло нежной сыростью океана, соленой духотой и запахом гниющих отбросов.
Изотта держала руль. Лицо ее смутно белело в ровной мгле ночи, представляясь Регу одновременно таинственным, веселым и озабоченным. Лодка, сон бухты, неизвестная девушка и ожидание серьезных препятствий наполнили его томительной остротой темных провалов будущего, он пристально рассматривал их в себе и был спокоен.
– Вы, может быть, боитесь? – медленно спросила Изотта.
– Я? – Рег покачал головой. Вопрос этот показался ему странным. Он бегло восстановил в памяти свое поведение у Хенсура; там не было ничего, способного возбудить подобный вопрос. – Нет, я не боюсь. А вы?
– Я не бегу, – вызывающе сказала Изотта.
– А! – Рег улыбнулся. – Тот, кто боится смерти, боится ее везде?
– Да.
К его удивлению, в голосе ее не было теперь оттенков досады и раздражения, как на берегу. Он объяснил это их взаимной зависимостью.
– Я не жил в Южном порту, – помолчав, сказал он, – я приехал и уезжаю.
– Зачем вы приезжали?
– По делу.
– По какому делу?
Она спрашивала определенно и твердо, тоном спокойным, но требовательным.
Рег пожал плечами. Эта настойчивость у всякого другого получила бы немедленный мягкий отпор; но девушка, рисковавшая жизнью ради его безопасности, как будто имела право на некоторую формальную близость.
– Я обязался, – сказал Рег, – привезти из Южного порта ценные документы и съездил за ними.
– А ваша профессия?
– Скучно заниматься одним. Я делаю все то, где другие отступают по недостатку сообразительности, смелости или воображения. Я – вторая душа людей.
Он посмотрел в стороны. Черный полукруг гавани, намеченный кое-где редкими огнями домов, расширил свои объятия. Под килем глухо заворковала вода – Изотта повернула к набережной. Рег вспомнил Соррона, трупы на улицах, Денсона; вспомнил, что уезжает, и беглое чувство торжества сменилось полной уверенностью.
– Нас могут убить, – сказал он. – Что вы об этом думаете?
– Двумя станет меньше… – Изотта неожиданно рассмеялась странным горловым смехом. – А что?
– У вас есть отец. Он болен.
– Хенсур? Много таких отцов. Я – подкидыш. Старик болен, верно, так ведь у него есть брат. Тот здоров.