Враг, которого не было. Личный путь через панику, чужие истины и собственный исходный код

Через сутки вернусь и заберу заряженный артефакт. Мой Экскалибур. Мой ключ к победе над демонами.

Прошли сутки.

Вернулся к дубу. Сердце билось в предвкушении — но не паническом, а другом. Хорошем. Впервые за долгое время чего-то ждал с надеждой, а не со страхом.

День был серым, но сухим. Нашёл дерево без труда — запомнил ориентиры. Встал на колени у корней. Начал копать.

Земля летела во все стороны. Пальцы снова онемели. Ямка становилась глубже — двадцать сантиметров, тридцать, сорок.

Атама не было.

Расширил радиус. Может, ошибся местом? Может, чуть левее? Чуть правее? Рыл руками, потом нашёл палку и рыл палкой, потом снова руками. Перекопал корни бедного дуба так, словно искал клад капитана Флинта.

Пусто.

Мой великий артефакт. Моя надежда на спасение. Мой ключ к миру духов. Четыре тысячи восемьсот рублей.

Просто спёрли.

Сел на землю. Грязный, мокрый, с чёрными руками. Смотрел на раскопанные корни дуба и пытался понять, что произошло. Надежда стоимостью четыре тысячи восемьсот рублей исчезла за одну ночь.

Кто? Бомж, который обходил парк в поисках ценностей? Собака, которая учуяла свежую землю и раскопала? Дворник? Подросток-гопник?

Или — мелькнула безумная мысль — сами Духи Земли решили, что нож им нужнее, чем какому-то невротику?

Представил эту картину: древние сущности, живущие в корнях старого дуба, смотрят на мой жалкий ритуал и качают головами. «Этот? Серьёзно? Он даже заклинание с ошибками прочитал. Забираем нож себе. Нечего тут».

И начал смеяться.

Сначала тихо, потом громче. Истерический смех, который накатывает, когда уже всё равно. Когда дно пробито и ты падаешь дальше, и единственное, что остаётся — смеяться над абсурдом.

Сидел грязный, посреди парка, в окружении куч земли, и хохотал так, что слёзы текли по щекам.

Мимо прошла женщина с собакой. Ускорила шаг, не глядя в мою сторону. Собака — какой-то мелкий терьер — залаяла на меня. Женщина дёрнула поводок и почти побежала.

Смеялся, пока не заболели рёбра.

Это был провал. Полный, абсолютный провал. Вселенная не просто молчала — она троллила меня.

Но человека, который каждое утро проверяет, не умрёт ли сегодня, так просто не сломить.

Страх — отличный мотиватор. Когда каждый день начинается с мысли «а вдруг сегодня я умру», ты готов на многое. На любую глупость. На любое унижение. Лишь бы это прекратилось.

Пошёл и купил второй атам.

В том же магазине. Та же продавщица. Она посмотрела на меня с лёгким удивлением — или мне показалось.

— Ещё один?

— Первый… утерян.

Кивнула. Не стала спрашивать подробности. Видимо, в её практике бывало и не такое.

— Тот же?

— Да.

Снова чёрная ткань. Снова бумажный пакет. Снова четыре тысячи восемьсот.

Но теперь я стал умнее.

Доверия к «дикой природе» больше не было. Питерские парки оказались ненадёжными хранителями сакральных артефактов. Слишком много бомжей. Слишком много собак. Слишком мало уважения к ритуальным практикам.

Принёс нож домой. Осмотрелся. Мне нужна была земля. Настоящая, живая земля, в которой нож мог бы «зарядиться энергией».

На подоконнике стоял фикус.

Старый, запущенный фикус в большом керамическом горшке. Остался от предыдущих жильцов. Я его почти не поливал, но он как-то выживал — упорное растение, привыкшее к невзгодам питерских квартир.

Посмотрел на фикус. Фикус безмолвно смотрел на меня.

— Прости, брат, — сказал вслух. — Придётся потесниться.

Взял кухонный нож и начал рыть землю в горшке. Фикус покачивался, корни оголялись. Вырыл ямку — насколько позволял размер горшка — и торжественно опустил туда атам.

Засыпал землёй. Примял. Полил водой — так, на всякий случай.

Это было жалкое и одновременно величественное зрелище. Великий Маг, Повелитель Духов, Укротитель Тьмы боялся дворовых собак, поэтому проводил инициацию артефакта в цветочном горшке на кухне.

Стоял над фикусом и думал: вот оно, дно. Ниже падать некуда.

Но я ошибался. Дно было ещё впереди.

Параллельно с магическими опытами менялась моя картина мира.

Представьте нейросеть, которая учится распознавать образы. Сначала она видит набор пикселей, хаотичный шум. Потом начинает различать паттерны. Вот это — кошка. Вот это — собака. Вот это — лицо.

Моя внутренняя нейросеть, накачанная страхом и мистикой, обучалась на специфическом датасете. И начала везде видеть Знаки.

Случайное совпадение? Нет такого слова. Это синхрония. Послание вселенной.

Странный сон? Это не просто сон. Это видение. Пророчество. Надо разобрать по символам.

Незнакомый человек посмотрел на улице? Он что-то знает. Может, он тоже из «наших». Может, он пытается что-то сказать.

Мир превращался в гигантский ребус, где всё имело значение. Где каждая деталь была частью скрытого послания. Где за видимой реальностью пряталась другая — настоящая, тайная, доступная только посвящённым.

И я учился её читать.

Жил тогда в Кировском районе.

Место суровое, пролетарское, построенное в тридцатые для рабочих «Кировского завода». Сталинские дома-монстры, широкие проспекты, монументальная архитектура, в которой человек чувствует себя муравьём.

Центром района была площадь с администрацией — гигантское здание в стиле сталинского ампира, серое, давящее. Над ним возвышались скульптуры: огромные Серп и Молот, каждый метров по пятнадцать. Символы труда. Символы эпохи. Ржавые, облупленные, но всё ещё грозные.

Рядом проспект Стачек делал странный, неестественный изгиб. Все питерские проспекты — прямые, как линейка. Это город, построенный по регулярному плану. А тут — вдруг излом, будто дорога обходит что-то невидимое. Змеится.

Место казалось «битым». От соседей я слышал, что там часто случались аварии. Что-то с разметкой? С освещением? С видимостью? Никто толком не объяснял, но предупреждение повторялось: на том повороте надо быть осторожнее.

И вот там я стал встречать Его.

Впервые увидел его в ноябре.

Шёл мимо администрации — срезал путь к метро. Серое утро, мелкий дождь, люди спешат на работу с поднятыми воротниками и опущенными головами.

И он.

Стоял на площади, напротив здания, лицом к Серпу и Молоту. Не двигался. Просто стоял и смотрел вверх, на эти ржавые символы.

Человек, которого я в первую секунду записал в городские сумасшедшие.

Спутанные волосы — серые, грязные, торчащие во все стороны. Борода — такая же. Одежда, которая помнила Брежнева: старый ватник, кирзовые сапоги, какой-то бесформенный свитер под ватником. Лицо обветренное, красное, с сеткой лопнувших сосудов.

Глаза — вот что запомнилось. Глаза были не мутные, не пустые. Они горели. В них было что-то — одержимость? вера? безумие? Грань между этими вещами тоньше, чем кажется.

Раньше я бы прошёл мимо, брезгливо отвернувшись. Подумаешь, псих. Мало ли их в Питере. На каждой станции метро по такому. Часть городского пейзажа, как голуби и граффити.

Но теперь остановился.

Смотрел на него, а он смотрел на Серп и Молот. И что-то шептал. Губы шевелились, но слов не слышал — слишком далеко.

Потом он поднял руки. Медленно, торжественно. Развёл их в стороны. И начал… работать.

Размахивал руками, будто дирижировал невидимым оркестром. Шептал — громче, я уже слышал отдельные звуки, но не слова. Какой-то язык? Молитва? Заклинание? Кланялся — глубоко, до земли, потом выпрямлялся и снова размахивал.

Прохожие обходили его по дуге. Кто-то крутил пальцем у виска. Мамаша с коляской перешла на другую сторону площади. Полицейский у входа в администрацию лениво смотрел, но не вмешивался — видимо, привык.

А я стоял и смотрел.

Я ничего о нём не знал: ни имени, ни истории, ни того, где он жил и почему приходил на площадь. Пустое место мгновенно заполнила моя фантазия.

«А что, если он не больной? Что, если он — единственный, кто видит реальность?»

Моя воспалённая фантазия — Секретарша в режиме полной паранойи — тут же дорисовала картину.

Эта дорога, этот изгиб проспекта Стачек — это не просто неудачное градостроительное решение. Это геопатогенный разлом. Трещина в ткани реальности. Место, где тонкие миры просачиваются в наш мир.

Серп и Молот над администрацией — это не просто советские символы труда. Это оккультные сигилы. Знаки, начертанные теми, кто знал. Сталин — он же не просто тиран, он был посвящённый. Учился в семинарии. Знал силу символов. Эти гигантские металлические фигуры — не украшение. Это якоря, удерживающие мощный красный эгрегор. Маятник, который до сих пор качается, хотя Союза давно нет. Который до сих пор питается энергией миллионов людей, проходящих мимо каждый день.

А этот мужик — не бездомный. Не псих. Не городской сумасшедший.

Он — Хранитель.

Он видит то, чего не видят другие. Видит, как из разлома лезут сущности. Как эгрегор пульсирует, требуя жертв. Как тонкие щупальца невидимого тянутся к прохожим, присасываются, пьют.

И он — держит оборону.

Каждый день. Каждое утро. В любую погоду. Выходит на свой пост и ведёт бой с невидимыми демонами. Один против армии. Без благодарности, без признания, под насмешливыми взглядами тех, кого он защищает.

Герой, которого никто не понимает.

Стал приходить туда специально.

Не каждый день — но часто. Выходил раньше, делал крюк. Чтобы увидеть его. Чтобы посмотреть, как он работает.

Он приходил всегда в одно время — около девяти утра. Вставал на своё место. И начинал.

Иногда он кричал. Не слова — звуки. Утробные, низкие, будто рычание. Или высокие, пронзительные, как крик чайки. Люди шарахались. Я — нет.

Иногда он танцевал. Странный танец, без музыки, без ритма — или с ритмом, который слышал только он. Топтался на месте, вращался, вскидывал руки к небу.

Иногда он плакал. Стоял неподвижно, и слёзы текли по красным щекам, и он не вытирал их.

Смотрел на него не с жалостью. С профессиональным интересом. Почти с завистью.

«Брат, — думал я. — Я тебя понимаю. Ты борешься с демонами снаружи. А я — с демонами внутри. Мы с тобой одной крови. Оба видим то, чего не видят другие. Оба кажемся безумцами тем, кто спит».

Однажды он посмотрел на меня.

Стоял в стороне, как обычно. Наблюдал. И вдруг он повернулся — резко, будто услышал что-то — и уставился прямо на меня.

Его глаза. Горящие, безумные, живые. Смотрел секунду, две, три. Потом — улыбнулся. Широкой, щербатой улыбкой. И кивнул. Будто узнал. Будто приветствовал коллегу.

Кивнул в ответ.

И пошёл дальше, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Грань стиралась.

Понимал это где-то на периферии сознания. Тем маленьким, ещё живым кусочком Директора, который не сдался Секретарше.

Закапывал ножи в цветочные горшки. Читал заклинания с форумов. Видел Знаки в геометрии дорог. Считал городского сумасшедшего тайным воином света. И каждое утро просыпался с мыслью, что мир — ненастоящий, что за видимым прячется невидимое, что нужно только подобрать ключ, найти код, взломать матрицу.

Ещё пара месяцев такой жизни — и встану рядом с ним.

Буду вторым Хранителем проспекта Стачек.

Буду танцевать свой танец под Серпом и Молотом. Буду кричать и плакать. Буду сражаться с демонами, которых вижу только я.

И прохожие будут обходить меня по дуге, крутя пальцем у виска.

Магия затягивала.

Ритуалы давали кратковременное облегчение: «Я что-то делаю. Я контролирую ситуацию». Каждое новое заклинание, каждая практика, каждый артефакт становились надеждой. Может, вот это сработает. Может, вот это — тот самый ключ.

Но симптомы никуда не уходили.

Наоборот. Чем больше я погружался в «тонкие миры», тем тоньше становилась связь с реальностью. Пытался призвать духов-помощников — но вместо них приходили новые панические атаки. Рисовал защитные символы на дверях — но страх просачивался сквозь любые символы. Медитировал на пламя свечи — но пламя дрожало, и моё сердце дрожало вместе с ним.

Секретарша не успокаивалась. Она просто получила новый язык для своей истерики. Раньше она кричала: «Мы умираем от инфаркта!» Теперь: «На нас напали демоны! Нас прокляли! Мы под атакой!»

Результат был тот же. Холодные руки. Мокрая спина. Сердце в горле. Мир, плывущий и ненастоящий.

Только теперь к физическому страху добавился метафизический. Раньше боялся умереть. Теперь боялся, что даже после смерти это не закончится — что демоны будут преследовать и там.

Отличный апгрейд, нечего сказать.

Поворотный момент случился ночью.

Проснулся от очередной панической атаки — они часто приходили под утро, когда я чувствовал себя максимально беззащитным. Сердце колотилось, дыхание сбилось, в темноте комнаты что-то шевелилось — или казалось?

Включил свет. Встал. Прошёл на кухню — мимо фикуса с закопанным атамом, мимо свечей и благовоний, мимо книг по магии, разбросанных на столе.

Налил воды. Руки тряслись, вода плескалась.

И вдруг увидел себя со стороны.

Мужик тридцати пяти лет. Предприниматель. Технарь. Рационалист — бывший рационалист. Стоит на кухне в четыре утра, трясущимися руками держит стакан, а рядом — горшок с фикусом, в котором закопан ритуальный нож для отсечения астральных привязок.

И где-то в голове — чужой голос, который шепчет про демонов, про эгрегоры, про Хранителя с проспекта Стачек.

Это был момент ясности. Короткий, как вспышка. Директор на секунду перехватил управление и посмотрел на происходящее трезвым взглядом.

«Ты же понимаешь, — сказал он, — что это не работает. Ты понимаешь, что не лечишь систему, а добавляешь новые баги. Ты понимаешь, что ещё немного — и ты реально поедешь крышей. Не метафорически. Буквально».

Поставил стакан. Посмотрел на фикус.

Мне нужно было что-то другое. Не безопасное, не обязательно правильное — просто другое.

Не вера — а знание. Не молитва — а код. Не ритуалы, которые работают «потому что так написано в книге», а понимание механизма. Как устроена система. Где сбой. Как чинить.

Мне нужен был кто-то, кто не закапывает ножи и не размахивает руками перед советскими символами. Кто-то, кто понимает архитектуру сознания. Кто видит протоколы, а не духов.

И тогда — будто в ответ на этот запрос — на горизонте появился Человек.

Человек, который не прятал артефакты в цветочных горшках.

Который просто щёлкал пальцами и говорил: «Спать».

Часть 2. ПЕРЕХОД. Поиск патча

Глава 3. Ярмарка чудес и Турецкий гамбит

Эзотерический Питер засасывал, как болото.

Медленно. Тепло. Незаметно. Делаешь шаг — и проваливаешься по щиколотку. Ещё шаг — по колено. Оглядываешься — а берега уже не видно. Вокруг только туман, запах тины и голоса, которые зовут тебя глубже.

Я стал завсегдатаем мероприятия с громким названием — что-то вроде «Косого Переулка». Питерский аналог волшебного места из книг про мальчика со шрамом, только вместо палочек здесь продавали «заряженные» кристаллы, а вместо сов — карты Таро.

Огромный выставочный комплекс на окраине города. Бывший промышленный ангар, переделанный в храм альтернативного знания. Внутри — сотни клетушек, разделённых тонкими перегородками. Лабиринт, в котором легко заблудиться. И в прямом смысле, и в переносном.

Я помню первый раз.

Вход — через турникет, как в метро. Билет стоил триста рублей. На запястье — бумажный браслет, как в аквапарке. «Добро пожаловать в мир возможностей!» — гласила надпись на стенде.

Внутри пахло благовониями. Не одним — сотней разных, и все они смешивались в густой, сладковатый туман, от которого слегка кружилась голова. Сандал, пачули, ладан, что-то цветочное, что-то горелое. Обонятельная какофония.

Слева — женщина в цыганском платье гадала на кофейной гуще. Клиентка — офисного вида дама в деловом костюме — напряжённо вглядывалась в коричневую жижу на дне чашки, будто там были биржевые котировки.

Справа — бородатый мужик продавал кристаллы. Аметисты, розовые кварцы, какие-то чёрные камни с непроизносимыми названиями. «Этот — для защиты. Этот — для любви. Этот — для денег. А вот этот, — он понизил голос, — для связи с высшими сущностями. Но это не всем».

В центре прохода кто-то бил в бубен. Ритмично, монотонно. Вокруг него стояли люди с закрытыми глазами и покачивались. Шаманское путешествие. Групповой сеанс. Изгнание злых духов оптом — дешевле, чем в розницу.

Дальше — стенд с «биорезонансной диагностикой». Аппарат, похожий на допотопный осциллограф, провода, датчики. «Мы определим все ваши проблемы на клеточном уровне!» Очередь из пяти человек.

Ещё дальше — «регрессивный гипноз в прошлые жизни». «Узнайте, кем вы были! Найдите корень своих проблем в кармических узлах!» Женщина на плакате улыбалась с выражением человека, который точно знает, что вы были египетским жрецом.

Я бродил между рядами, как потерянный турист на восточном базаре. У меня был бизнес — у них были услуги. Простые рыночные отношения. Я платил — они «меняли мою парадигму». Или обещали поменять.

За следующие месяцы я перепробовал половину этого ассортимента.

Гадание на Таро. Женщина с усталыми глазами раскладывала карты и говорила общие фразы, которые подходили кому угодно. «Вы сейчас на перепутье. Вам нужно сделать выбор. Впереди — испытания, но и возможности». Я кивал, платил полторы тысячи и уходил с тем же, с чем пришёл.

«Снятие порчи». Полная женщина в чёрном водила над моей головой свечой и что-то шептала. Воск капал в миску с водой. «Вижу, вижу… На вас сильное воздействие. Кто-то из близких. Женщина. Завистливая». Я пытался вспомнить завистливых женщин в своём окружении. Не вспомнил. Заплатил пять тысяч.

«Диагностика ауры». Меня фотографировали специальной камерой, которая якобы улавливала энергетическое поле. На экране — моя фигура, окружённая цветными пятнами. «Вот, видите — красное. Это блок в корневой чакре. Отсюда все ваши проблемы. Нужна чистка». Чистка стоила десять тысяч. Я согласился.

Ездил на кладбища с «потомственными ведьмами». Да, именно так — ведьмы приезжали на кладбище на метро, а потом пересаживались на маршрутку. Видимо, мётлы застряли в пробках. На кладбище мы ходили между могилами, ведьма шептала имена и даты, я стоял рядом и чувствовал себя идиотом. Но платил. И надеялся.

Я искренне пытался верить. Заставлял себя верить. Потому что альтернатива — признать, что ничего не работает, что я один на один со своим ужасом, что никакой магии нет, — была невыносима.

И каждый раз сценарий повторялся.

Ритуал. Какой угодно — со свечами, с картами, с бубном, с кристаллами. Неважно.

Вспышка надежды. Двадцать минут, иногда полчаса блаженного спокойствия. Тело расслаблялось, дыхание выравнивалось, и казалось: «Всё. Наконец-то. Отпустило. Я чист. Я свободен. Это было оно — та самая практика, тот самый мастер, тот самый ключ».

А потом — уже в метро, уже в машине, уже дома — предательская дрожь в солнечном сплетении возвращалась. Сначала лёгкая, как далёкий гром. Потом сильнее. И вот уже знакомый холод ползёт по позвоночнику, и сердце начинает частить, и ладони становятся влажными.

Тело, как упрямое животное, стряхивало с себя магию. Игнорировало новые амулеты на шее. Не замечало защитных символов, нарисованных на запястье. Снова включало фоновый режим тревоги — будто ничего не было.

Секретарша возвращалась к пульту. Палец — на красной кнопке. Глаза — безумные, бегающие. «Ты думал, избавился от меня? Ха. Я — часть системы. Меня нельзя удалить. Меня можно только перепрограммировать. А ты даже не знаешь, на каком языке я написана».

И вот посреди этого карнавала — в один из бесчисленных визитов на ярмарку — я увидел его.

Угловой стенд, ближе к выходу. Никаких кристаллов, никаких свечей, никаких плакатов с чакрами. Простой баннер: «Эриксоновский гипноз. Демонстрация и консультации». И мужчина лет сорока пяти — обычный, в джинсах и рубашке, без бороды, без колец, без «магического» взгляда.

Вокруг него собралась небольшая толпа. Человек двадцать. Я подошёл, встал с краю.

На сцене — вернее, на небольшом возвышении — стоял доброволец. Крепкий мужчина, явно из скептиков: руки скрещены на груди, выражение лица — «ну давай, удиви меня». Типаж «меня не загипнотизируешь, я слишком умный».

Гипнолог что-то тихо говорил ему. Я не слышал слов — стоял далеко. Только видел, как он жестикулирует: мягко, плавно, будто дирижирует чем-то невидимым. Его руки двигались медленно, гипнотически.

Прошла минута. Может, две.

Скептик изменился. Руки опустились. Плечи расслабились. Глаза — сначала настороженные — стали пустыми, расфокусированными. Он смотрел куда-то сквозь гипнолога, в точку, которой не существовало.

Потом гипнолог что-то сказал — и мужчина лёг. Просто лёг — затылком на один стул, пятками на другой. Тело между стульями — горизонтально, без опоры. И не прогнулось. Не провисло. Оставалось прямым, как доска.

Как стальная балка.

Гипнолог спокойно — буднично, без драматизма — встал ему на живот. Встал и постоял. Секунд десять. Насколько я мог видеть из толпы, мужчина под ним даже не дрогнул.

Толпа ахнула. Кто-то зааплодировал. Я стоял с открытым ртом.

— Каталептический мост, — сухо прокомментировал гипнолог, спрыгивая на пол. — Ничего сверхъестественного. Ресурсы тела безграничны. Нужно только отключить программные ограничители в голове.

Он щёлкнул пальцами. Мужчина на стульях вздрогнул, открыл глаза, сел. Озирался с видом человека, который не понимает, что произошло и почему все на него смотрят.

Я подошёл к гипнологу после выступления.

Очередь рассосалась — большинство зрителей разошлись по другим стендам, обсуждая увиденное. Он сидел за складным столиком, пил воду из пластиковой бутылки.

— Можно вопрос?

Он поднял взгляд. Глаза — внимательные, цепкие, но без того «пронзительного» эффекта, который культивировали местные маги. Просто умные глаза уставшего человека.

— Давай.

— То, что вы делали… Это магия?

Он усмехнулся. Не снисходительно — скорее, как человек, который слышал этот вопрос сотни раз.

— Это механика.

— В смысле?

Он отставил бутылку. Посмотрел на меня оценивающе.

— Ты кто по профессии?

— Маркетолог. Ну и немного программист.

— Отлично. Тогда поймёшь. — Он достал из сумки блокнот и ручку. — Сядь.

Я сел на пластиковый стул напротив него. Вокруг гудела ярмарка — бубны, голоса, музыка из динамиков — но мы будто оказались в пузыре тишины.

— Ты смотришь на человека как на монолит, — сказал он, рисуя что-то в блокноте. — Как на единую систему. «Я» — и всё. Одна сущность, один контроль. Да?

— Ну… да. А как иначе?

— А иначе — так. — Он развернул блокнот ко мне. На листе была схема: три круга, соединённые линиями, и один прямоугольник посередине. — Внутри тебя — сложная архитектура. Минимум три модуля. И посредник между ними.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.