Ксения Чуева. Шепот касания

Глава 11

С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство - нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели - именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив - усиливалось.

«Проклятый дом», - подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.

Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.

- Стоп, - сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло - холодно, ясно, до неприятного отчётливо.

Это не моё желание - дом тянул меня к себе.

Не любопытством, не зовом загадки - нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.

Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.

Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница - старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.

Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Если дом способен так тянуть меня - здесь, на расстоянии, - что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась - ждать было нельзя.

Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.

В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным - обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.

- Ксения Дмитриевна?

У меня внутри всё оборвалось.

- Матвей, - сказала я с нажимом, подходя ближе. - Вчера мы были в доме. Помните?

Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.

- Да, конечно. Я собирался…

- Нет, - перебила я. - Вы не собирались. Вы забыли.

Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.

Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».

Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем - резкое, почти болезненное понимание.

Он медленно выдохнул.

- Чёрт… - сказал он тихо. - Вы правы. Это какое-то наваждение.

Он поднялся резко, отодвинув стул.

- Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.

Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.

- Ждите меня - я к Победоносцеву, - добавил он уже мне. - Вы молодец, Ксения Дмитриевна.

Ждать пришлось недолго.

По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.

- Едемте сейчас, - сказал он без предисловий.

Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.

- Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня - сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.

Он замолчал, глядя вперёд.

Я медленно закрыла глаза.

Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.

Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу - будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.

- У кого как? - наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.

- Будто пухом набито, - буркнул Карпов, потирая виски. - И перьями.

- Точно, - подтвердил кто-то. - Мысли есть, а ухватиться не за что.

Я прислушалась к себе - в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.

- Мне… нормально, - сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. - Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.

Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.

- У меня тоже без провалов, - отозвался Суриков. - Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.

Матвей кивнул, мысленно складывая картину.

- Значит, так. Двое - без помех. Остальные… - он не договорил, но и так было ясно.

Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом - слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.

- Есть вопрос, - сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. - Почему у нас не было провалов сразу после прошлого визита?

Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

- Возможно, - медленно сказала я, - дом не почувствовал от вас угрозы.

- Или почувствовал, - хмыкнул Карпов, - и провалы были. Просто мы о них не знаем.

- Думаю, вы правы, - сказала я твёрдо. - Ведите меня в подвал.

Матвей хотел что-то возразить - я видела это по его лицу, но не стал. Лишь коротко кивнул.

Подъезд встретил нас гулкой тишиной и сияющей чистотой, как и вчера. Я сняла перчатки ещё у входа. Ладони сразу отозвались - покалыванием, тёплым, неприятным.

Лестница вниз.

Первый пролёт - и мир дёрнулся.

Не резко, нет. Сделал незаметное движение, как будто дом стоял на воде. В голове заколыхалось. Мысли потекли в стороны, расползлись. Я ухватилась за перила - холодные, влажные.

Второй пролёт - и туман.

Густой, вязкий, он накрыл сознание, но не полностью. Сквозь него начали проступать образы. Обрывками. Я почувствовала жар - сухой, злой, обжигающий. Он лизнул кожу, и я невольно вскрикнула, отдёрнув руку от стены. В горле встал запах гари - едкий, горький, настоящий.

- Ксения Дмитриевна… - услышала я голос Матвея, будто издалека.

Пол под ногами снова качнулся. Картинки посыпались одна за другой, как стекляшки в калейдоскопе: тёмные коридоры, тени людей, кашель, крик - тонкий, старческий, рвущийся. Кто-то стучит в дверь. Кто-то зовёт.

Я зажмурилась, но это не помогло.

Огонь был везде. Он шёл по стенам, по потолку, по воздуху. Я чувствовала, как он обжигает щёки, лоб, руки. И вместе с этим - страх. Не мой. Чужой. Массовый. Давящий.

Меня затошнило.

- Назад, - жёстко сказал Матвей. Я почувствовала, как он берёт меня за плечи, тянет. - Уходим.

Плохо было не только мне.

Карпов опёрся о стену, тяжело дыша. Суриков побледнел, но держался. Павел Сергеевич согнулся почти пополам, зажимая рот рукой.

- Простите… - выдавил он. - Я… не могу…

Я открыла глаза и, несмотря на головокружение, попыталась увидеть главное. Меня волнами накрывали ощущения: жар, дым, паника, запертость. И чувство, что всё это повторяется снова и снова.

Матвей всё-таки развернул меня, почти силой. Мы начали подниматься, спотыкаясь, цепляясь за перила. С каждым шагом туман отступал, но жар ещё долго жёг изнутри.

Наверху я остановилась, прислонившись к стене, и только тогда позволила себе глубоко вдохнуть.

Мир перестал качаться, но в голове всё ещё гудело. Воздух снаружи показался резким, почти колючим, но свежим и я жадно вдохнула его, стараясь вытеснить из горла призрачную гарь.

Остальные выбирались следом - кто медленно, кто с видимым усилием. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что пока не могли говорить.

Павел Сергеевич стоял чуть поодаль, бледный до зелени, обеими руками сжимая перила крыльца, будто они были единственным, что удерживает его в вертикальном положении. Карпов тяжело опустился на ступеньку, придерживая больное плечо, и сквозь зубы выдохнул - коротко, зло. Суриков прислонился к фонарному столбу, закрыл глаза. Дроздов выглядел лучше всех, но и он был непривычно молчалив, словно увиденное всё-таки задело его позже, уже догоняя.

Меня всё ещё подташнивало.

- Здесь… - я запнулась, собирая голос. - Здесь больше нельзя оставлять людей.

Матвей сразу повернулся ко мне. Лицо у него было собранное, но сероватое - он тоже держался на усилии воли.

- Я готова рассказать всю картину, я всё увидела, - продолжила уже увереннее. - Но мне нужно некоторое время прийти в себя. И всем остальным - тоже.

Павел Сергеевич поднял на меня виноватый взгляд.

- Простите… - начал он.

- Не за что, - перебила я мягко. - Вам сейчас хуже всех.

Я снова посмотрела на Матвея.

- Господин Вяземский, - сказала я уже деловым тоном. - Вам нужно заняться срочным расселением жильцов. Прямо сейчас. Сегодня.

Он помолчал секунду, затем кивнул.

- Это будет непросто.

- Понимаю, - ответила я. - Но это необходимо сделать сегодня. Если эта сущность почувствовала настоящую опасность для себя - она начнёт забирать не только память людей, но и их самих.

Матвей смотрел на меня внимательно, словно взвешивая не только слова, но и состояние, в котором я их произносила.

- Могу поехать с вами, - добавила я, - и ответить на любые вопросы. Перед любым чиновником. Объяснить, что здесь происходит и что будет дальше, если людей не вывести.

Матвей коротко выдохнул.

- Хорошо. - И уже громче, для всех: - Передохнём несколько минут и едем.

- Я останусь, покараулю? - спросил-предложил Дроздов, - вдруг эта нечисть учинит что. Хоть за пожарной командой пошлю.

Это было резонно и я кивнула.

Дом стоял за нашей спиной - нарядный, спокойный, на вид такой безобидный. Я не оборачивалась. Мне казалось, что он смотрит мне в спину всеми своими окнами.

Глава 12

В кабинете у Константина Петровича было тихо до странности. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, будто понимали, что разговор предстоит не из обычных.

Матвей стоял чуть позади меня. Это придавало уверенности.

Победоносцев медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и снова водрузил его на переносицу. Жест спокойный, размеренный. Человека, привыкшего принимать решения, но не спешить с ними.

- Итак, Ксения Дмитриевна, - произнёс он. - Я слушаю вас внимательно.

Я заставила себя говорить ровно.

- Дом стоит на месте богадельни, сгоревшей десять лет назад. Это вы знаете. Но вы не знаете, как именно она сгорела.

Он чуть наклонил голову.

- Но ведь… несчастный случай?

- Нет. Халатность. Истопник был пьян, недоглядел тягу. Старики спали. Огонь пошёл быстро. Я видела это.

Слова дались тяжело - слишком ясно перед глазами вставали лица. Испуганные, беспомощные. Люди, которые уже ничего не могли изменить.

- Кто-то выжил? - тихо спросил Матвей.

- Виновник. Он остался жив. И не признался. Не покаялся. Дело замяли, чтобы избежать шума. Богадельню разобрали, место расчистили, через год начали строить дом.

Я помолчала и продолжила:

- Когда люди гибнут по чьей-то вине, это не исчезает в никуда. Если не отмолено - оставляет след этого греха. В земле, в стенах, в воздухе. Десять лет всё было тихо. Сущность… если так можно сказать… спала. Не набирала силы, не проявлялась. Может, потому что истопник этот каялся, кто знает.

Победоносцев снова поправил пенсне. Уже внимательнее.

- А восемь месяцев назад?

- Её разбудили.

Я перевела взгляд на Матвея и снова на Константина Петровича.

- В доме служит домработница. Женщина простая, обиженная на хозяйку. Ей казалось, что с ней обходятся несправедливо. Она решила “отомстить”. Пошла к какой-то знахарке. Получила заговоры - не молитвы, а именно тёмные тексты. Свечи, соль, закопанные предметы во дворе, обряды по ночам.

- Вы уверены? - спросил Победоносцев.

- Я видела. Конкретную дату. Восемь месяцев назад. Именно после этого пошли первые жалобы жильцов.

Я глубоко вдохнула.

- Она ничего не могла сделать хозяевам своими обрядами. У неё нет силы. Обычный человек не способен управлять такими вещами. Но её действия стали спусковым крючком. Эти её обряды… они подействовали как удар по тонкой корке льда. И то, что спало под фундаментом - тронулось, пришло в движение.

В кабинете стало по-настоящему тихо.

- То есть вы утверждаете, - медленно произнёс Победоносцев, - что дом не “проклят” изначально, а содержит неотмолённую трагедию, которую пробудило вмешательство в чёрную магию?

- Да. И теперь эта сила питается присутствием людей. Их страхом, их снами, их памятью. Она пока не убивает. Но она растёт и очень опасна.

Матвей едва заметно кивнул - он видел то же, что и я.

Победоносцев сцепил пальцы.

- Вы понимаете, что я не могу просто так выселить жильцов? У дома есть владелец. Это частная собственность. Нужны основания.

- Основания будут, - сказала я твёрдо. - Трещины в фундаменте действительно есть. Повышенная влажность в подвале - тоже. Можно объявить обследование конструкций. Можно сослаться на угрозу грибка. Людей можно расселить временно. Но сделать это нужно сегодня.

- Сегодня? - он поднял брови.

- После нашего визита дом стал активнее. Он почувствовал сопротивление. Я не знаю, как именно он ответит. Но если кто-то пострадает… - я выдержала паузу. - Тогда к тем смертям невинных душ десятилетней давности добавятся новые. И это будет уже не вина истопника. Это будет вина того, кто знал и промолчал.

Победоносцев медленно снял пенсне. На этот раз он не протирал его - просто держал в руке.

- Вы ставите меня в жёсткое положение, Ксения Дмитриевна.

- Я ставлю вас перед выбором, - спокойно ответила я. - Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.

Он посмотрел на Матвея.

- Вы поддерживаете её выводы?

- Полностью, - коротко ответил тот.

Долгая пауза.

Затем Победоносцев снова надел пенсне.

- Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.

Он сделал акцент на последнем слове.

Я выдохнула.

- Спасибо.

- Но, - добавил он, - если выяснится, что вы ошиблись…

- Я готова отвечать, - сказала я. - Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.

Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.

- Надеюсь, до этого не дойдёт.

Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.

Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука - сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами - двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.

Дроздов стоял у ворот.

Я сначала даже не узнала его - настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.

- Наконец-то… - выдохнул он, увидев нас. - Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.

Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.

С первого взгляда - дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.

Но стоило задержать взгляд чуть дольше - и я увидела.

Воздух вокруг здания дрожал.

Не ветер. Не туман. А именно дрожь - как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.

- Вы видите? - тихо спросила я.

- Вижу, - ответил Матвей глухо.

По стене пробежала едва заметная волна - будто под штукатуркой что-то медленно, тяжело перевернулось.

И в этот момент резкий хлопок - на втором этаже распахнулась форточка. С такой силой, что стекло звякнуло. Почти сразу в соседнем окне сорвалась гардина - белое полотно дернулось и повисло наружу, как флаг бедствия.

Из глубины дома донёсся крик.

Короткий. Женский.

Потом ещё один - выше, с надрывом.

- Срочно выводить всех! - крикнула я. - Немедленно! Пусть бросают вещи, ничего не собирать!

Жандармы рванули к подъезду. Матвей уже отдавал распоряжения - быстро, чётко, без лишних слов.

Я оглянулась вокруг.

И только теперь поняла, что изменилось ещё. Ни одного воробья на карнизах. Обычно они сидели здесь целыми стайками, нахохлившись, перекликались. Сейчас - ни одного. И голубей тоже не было.

Лошади проезжавшего экипажа внезапно зафыркали и встали. Одна забила копытом, вторая попыталась попятиться. Кучер выругался, натянул поводья, но животные не слушались - их уши были прижаты, ноздри раздувались, они не хотели приближаться к дому.

Те, что уже стояли ближе, наоборот, рвались вперёд - будто стремились как можно скорее миновать это место. Одна лошадь вдруг резко дёрнулась, ноги её на мгновение подогнулись в коленях, и она почти опустилась на передние, словно земля под ней стала мягкой.

Дом снова дрогнул.

Теперь это было видно отчётливее - будто по его стенам прошёл внутренний судорожный импульс. Стёкла в окнах задребезжали. Где-то сверху посыпалась штукатурка.

Из подъезда выскочила женщина с ребёнком на руках, в домашних мягких туфлях, полураздетая. За ней, держась за сердце, пожилой мужчина.

- Быстрее! - крикнул Матвей.

Я шагнула ближе к дому - и меня ударило волной гари. Удушливым запахом. Не явным, не дымным - а старым, сладковатым, как будто тлеют давно погасшие угли.

Перед глазами на мгновение вспыхнуло - тёмный коридор, огонь по потолку, чьи-то руки, тянущиеся к двери.

Я моргнула - и снова фасад, марево, дрожащие линии.

- Он в агонии, - тихо сказала я, не столько Матвею, сколько самой себе. - Его лишают пищи.

Изнутри снова донёсся крик. На этот раз - мужской.

В окне третьего этажа что-то ударилось о стекло изнутри - тень метнулась, словно кто-то отшатнулся.

Дом сопротивлялся, не желая отпускать своих будущих жертв.

Воздух вокруг становился темнее, как облако перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, в ушах появился низкий гул - едва различимый, но постоянный, как от далёкого пламени.

- Все вышли? - крикнула я.

- Почти! - отозвался Дроздов. - Осталась одна квартира!

В этот момент по фасаду снова прошла волна - сильнее прежней. На мгновение показалось, что здание втянуло в себя воздух, как живое существо перед последним рывком.

И я поняла: мы успели вовремя. Ещё немного - и дом начал бы брать своё иначе.

Перед домом уже собралась толпа - не шумная, не беспорядочная, а какая-то сжатая, сбившаяся в плотный, тревожный ком. Люди стояли кучно, почти плечом к плечу, словно инстинктивно искали друг в друге опору.

Женщины прижимали к себе детей - кто закутал их в платки, кто держал на руках босых, сонных, не до конца понимающих, что происходит. Один мальчик тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Девочка лет семи смотрела на дом широко раскрытыми глазами и не моргала - будто была не в силах отвести взгляд.

Мужчины переговаривались вполголоса, сбивчиво, перебивая друг друга:

- Стёкла сами затряслись…

- У меня в комнате будто тень прошла…

- Пол под ногами… как мягкий стал…

Кто-то крестился, кто-то просто стоял, побелевшими пальцами сжимая шапку.

Дом перед ними по-прежнему едва заметно «плыл» в воздухе, словно был окружён горячим маревом. И от этого зрелища людям становилось ещё страшнее - потому что объяснить это было нечем.

Матвей шагнул вперёд.

- Господа, сохраняем спокойствие. Здание будет временно закрыто для обследования. Всем необходимо проследовать к экипажам.

Он повернулся к старшему жандарму.

- Капитан, организуйте посадку. В первую очередь - женщины и дети. Никого не оставлять.