Ксения Чуева. Шепот касания

Глава 13

Матвей сдержал слово. Он появился у меня ровно к десяти. Я к тому времени давно уже успела помыться, переодеться, но всё ещё чувствовала на себе тяжесть прошедшего дня: она осела на плечах, в затылке, в самой глубине груди. Когда его шаги раздались на лестнице, сердце вздрогнуло, как будто пропустило удар - странно и неровно, рванулось к нему навстречу.

Он вошёл спокойно, улыбнувшись мне почти одними глазами - тепло и устало.

- Вы не слишком утомлены, Ксения Дмитриевна? - спросил он негромко.

- Напротив, я отдохнула… - жестом пригласила его за стол и стала разливать кипяток из самовара.

Он кивнул, присел и с явным удовольствием отпил горячий чай.

- Я обещал вам рассказать… о том, что вы тогда спрашивали. О нашей первой… странной встрече. Если это можно так назвать.

Я почувствовала, как внутри всё сразу напряглось.

- Да, - сказала я. - Мне трудно представить - как это было возможно.

Он не отвёл взгляда.

- Вы правы - это было невозможно, поэтому и представить трудно.

Мы сели - не слишком близко, но и не далеко: между нами оставалось пространство, наполненное тем самым невысказанным, что уже не раз возникало и исчезало. Некоторое время он молчал, словно подбирая не слова даже, а порядок, в котором их следует произнести.

- У меня есть… способность, - наконец сказал он. - Или дар - если угодно. Я долго не знал, как это назвать. И ещё дольше - что с этим делать. Я бы назвал это ви́дением…

Я невольно подалась вперёд.

- Ви́дением? Как у меня?

- Нет, Ксения Дмитриевна. Хотя, безусловно, этот дар одного рода с вашим. Я не вижу разных путей, не вижу будущего во множестве. Я вижу… одну линию. Только свою судьбу. И иногда - тех, кто в ней присутствует.

Он говорил ровно, почти бесстрастно, но я чувствовала: каждое слово он давно уже выстрадал и выверил.

- Первое видение случилось, - продолжил он, - в тот день, когда монахи начали ритуал. Когда они… пытались извлечь вас и других девушек из вашего времени. Я тогда был в Петербурге, уже служил в спецотделе Константина Петровича. И вдруг - среди обычного дня - словно что-то оборвалось. Меня повело… я не знаю, как описать. Тело осталось здесь, а сознание - нет. Я увидел вас.

Я вздрогнула.

- Меня?

- Вас. Только вас одну. Вы стояли… в незнакомом для меня месте. Там было много света, странные предметы, которых я прежде не видел. Вы смотрели прямо перед собой - так, будто пытались что-то понять. И я знал: это связано со мной. С моей судьбой. Что вы - часть её.

Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.

- С этим видением я пошёл к Победоносцеву, - тихо сказал он. - Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

- За что?

- За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

- И потому вы молчали теперь? - начала я.

- Да.

Я покачала головой.

- Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

- Понимаете?

- Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. - Я слабо усмехнулась. - Признаться в таком - значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно - слишком быстро согласился:

- Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

- А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился - эта тема явно была ему проще.

- Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия - именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом - на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей - с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

- И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся - и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

- Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени - как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

- Трудно представить, - тихо улыбнулась я.

- Мне тоже теперь, - ответил он. - Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

- Монахи?

- Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда - смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда - вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

- Они говорили, - продолжил Матвей, - что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.

Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё тревожнее.

Я помолчала, переваривая услышанное. Затем спросила:

- Отец Филарет… долго пробудет здесь?

- Вероятно, несколько дней. Монахи сейчас совершают службы в том доме. Читают очистительные молитвы, освящают комнаты, где происходили ритуалы. - Он посмотрел на меня внимательнее. - Вы хотели бы поговорить с ним?

- Да. - Ответ вышел быстрее, чем я успела подумать. - Мне кажется… мне это нужно.

Он кивнул, будто ожидал.

- Мы можем поехать туда сейчас, если вам угодно. Они ещё не закончили, вероятно будут читать всю ночь.

Я прислушалась к себе - и поняла: нужно ехать, иначе не усну.

- Да, - сказала я. - Сейчас.

Он встал, помог мне подняться - его рука на мгновение коснулась моего локтя, и от этого прикосновения по телу прошла тихая дрожь, совсем не похожая на страх. Я не поняла - мои это были ощущения или я своим сенсором уловила чувство Матвея.

Мы молча прошли в переднюю. Через несколько минут уже были в экипаже. Лошади тронулись, колёса мягко зашуршали по ночной мостовой. За окнами тянулся тёмный город - редкие фонари, чёрные силуэты домов. Я сидела напротив Матвея, и между нами снова было то же пространство - но уже наполненное сказанным.

- Вы не боитесь возвращаться туда? - тихо спросил он.

Я покачала головой.

- Всё позади. Если и боюсь, то не этого дома.

Он долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.

Экипаж свернул в знакомый переулок. Впереди, за поворотом, уже должен был показаться тот самый дом - тёмный, проклятый, но теперь окружённый молитвой.

В холле было тепло и тесно от воскового духа. Свечи горели всюду - на подоконниках, на узкой лавке, перед иконами - их привезли сюда очень много; огоньки колыхались от каждого движения воздуха, и по стенам шли мягкие золотые тени. Где-то рядом тихо постукивало кадило, и в дымке ладана плавали приглушённые голоса монахов - они читали, перебирая чётки, и шёпот молитвы ложился на дом, как ровный покров.

Мы с Матвеем остановились у порога тесной комнатки консьержа. Отец Филарет поднялся мне навстречу, благословил, и я, кланяясь, коснулась губами его руки. Всё произошло так просто и привычно. Я уже много раз приходила к нему за нужными словами.

Матвей задержался лишь на мгновение.

- Я буду неподалёку, - сказал он негромко. - Позвольте оставить вас.

Я кивнула, и он, поклонившись старцу, вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу стало тише. Только потрескивали свечи да слышны были глухие шаги по каменным плитам.

Отец Филарет указал мне на лавку у стены. Сам сел напротив, сложив на коленях сухие руки. Его лицо в свечном свете казалось почти прозрачным, а глаза смотрели глубоко и внимательно.

От этого взгляда мне стало неловко, будто он видел не только то, что я есть, но и то, чего сама о себе не знала.

- Тяжёл ли путь, что мне выпал? - спросила я наконец, стараясь говорить ровно. - Иногда мне кажется… будто мне это не по плечу.

Он медленно качнул головой.

- Путь твой не из лёгких. Не по девичьей доле тебе досталась эта сила в руках да перед глазами. Да кто из нас судьбу себе выбирает. Тебе выпало сражаться.

Я опустила взгляд на свои пальцы - они всё ещё помнили горячий камень, удушье, крики. Свеча рядом тихо зашипела, и горячая капля воска упала на стол.

- Значит, так и будет? - спросила я шёпотом. - Всё - борьба да кровь?

- Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь - потеря.

А это Он очищает тебе дорогу.

Слова его легли во мне больно - слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.

- А если я не хочу отпускать? - вырвалось у меня. - Если боюсь остаться совсем одна?

Он посмотрел мягче.

- Научишься ты отпускать - не так, как рану рвут живьём,

а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново - сколько бы раз ни пришлось.

Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще - кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.

- Я знаю, что сильная, - сказала ему, почти оправдываясь. - Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.

- Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.

Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.

Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение - тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.

- А вот, скажем, я теряю людей, - сказала я после паузы. - Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?

Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:

- И уйдут от тебя некоторые люди.

Не удержишь - да и не надобно.

Ибо Господь видит, что в них сокрыто,

какими словами они тебя называли за спиной,

и какую тьму носили в душе.

Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.

Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.

- Значит… не всякая утрата - зло?

Он улыбнулся тепло.

- Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.

Не только Бог ведёт тебя - но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,

не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.

Мне стало трудно дышать - будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.

- А если я перестану слышать, куда идти? - спросила я.

- Придёт время - и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои - откроются сами, узнаешь.

Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.

- Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, - призналась я тихо. - Что впереди лишь мрак.

- Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,

и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.

Вот тогда поймёшь - Господь уже вынул из жизни твоей

многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.

Слово «любовь» прозвучало почти неслышно - но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.

- Мне трудно верить, - откровенно сказала я.

- Верь не только в помощь свыше - верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.

Значит, свет тебе сроден. И помни: дано тебе будет справиться.

Я долго молчала. За стеной всё так же шёл шёпот молитвы; дом жил тихим, сосредоточенным трудом, и от этого покоя мне хотелось плакать.

- Отпускай прошлое и иди далее - шаг за шагом,

как идёшь сквозь ночь с фонарём. Господь не всегда даёт то, о чём мы просим, но уготовляет лучшее, чем мы сами вообразить можем.

Я подняла голову. В груди медленно, осторожно разгоралась надежда.

- И это лучшее… придёт? - спросила я едва слышно.

Отец Филарет посмотрел на меня долго, очень внимательно, и голос его стал совсем тихим:

- И то лучшее - скажу тебе - уже идёт к тебе сквозь время и тьму.

Я не знала, почему от этих слов у меня вдруг перехватило дыхание. Только почувствовала - где-то рядом, за стенами этой тесной комнатки, за свечным светом и дымом ладана, - начинает незримо сбываться что-то, чему я ещё не умела дать имени.

Глава 14

Мы вышли из тесной привратницкой в полутёмный коридор, где густо стоял запах ладана и горячего воска. Дым от кадил ложился под потолком сизыми слоями, словно низкое облако, и в нём отражались огоньки свечей.

Где-то дальше монотонно читали - ровно, протяжно, без пауз, и этот голос словно держал пространство, не давая ему распасться. Дом уже не дёргался, не стонал, как утром. Но в нём стояла тяжёлая усталость, как после долгой болезни.

Матвей ждал у входа, беседуя вполголоса с одним из монахов. Увидев меня, он сразу шагнул навстречу.

- Всё ли благополучно, Ксения Дмитриевна?

Я кивнула, и только тогда поняла, насколько устала. Слова отца Филарета ещё звучали в моей голове - не как речь, а как медленно расходящееся тепло.

- Да… благодарю. Он… многое сказал.

Матвей внимательно посмотрел на меня, словно проверяя - не стала ли я бледнее, не пошатнулась ли. Его взгляд был уже привычно собранный, но в нём проступала и осторожная забота, которой он, кажется, сам не позволял себе замечать.

- Желаете ли вы покинуть дом? - тихо спросил он. - Молитвы будут продолжаться ещё долго.

Я оглянулась.

В глубине коридора колыхались тени, и в их дрожании мне вдруг ясно почудилось: здесь больше не было той слепой, жадной злобы, что билась в стены вчера. Осталась боль - но уже бессильная.

- Да, - сказала я. - Думаю… здесь уже началось исцеление.

Мы медленно пошли к выходу. Под ногами скрипели доски.

У самой двери, сняв перчатку, я коснулась стены.

Никакого жара.

Лишь холод старого камня и едва различимый запах копоти, уходящий, как отдаляющийся сон.

Я задержала ладонь ещё на мгновение - и вдруг ясно поняла: дом больше не зовёт меня.

Ни тянущей силы, ни чужой памяти, ни той вязкой воронки, что прежде пыталась втянуть сознание.

Пусто.

Тихо.

Свободно.

Я выдохнула - глубже, чем за все эти дни.

Матвей открыл дверь, и в лицо мне ударил вечерний воздух. Небо было прозрачное, морозное, и первые звёзды засияли над крышами. У крыльца стояли жандармы, тихо переговариваясь.

Мы сошли по ступеням. Я остановилась на последней, оглянулась на фасад.

Дом стоял неподвижно и глухо - просто дом, без дыхания, без подрагивания, без той странной ряби, что искажала его очертания раньше. Лишь в окнах, где монахи продолжали службу, мерцали огоньки свечей.

- Всё кончено, - тихо сказала я.

Матвей не сразу ответил. Он тоже смотрел на здание, словно запоминая его таким - очищенным, лишённым тайны.

- Скорее… завершено главное, - произнёс он наконец. - Остальное сделают время и молитва.

Я кивнула.

И вдруг ощутила странную лёгкость - как после долгого напряжения, когда тело ещё помнит боль, но уже знает: опасность миновала.

Мы пошли к экипажу.

Я чувствовала рядом его шаг - ровный, уверенный. И неожиданно вспомнила слова Филарета: «то лучшее уже идёт к тебе сквозь время и тьму».

Сердце тихо толкнулось.

Я не знала, о чём именно говорил старец. Не смела и предполагать. Но сейчас - в морозном вечернем воздухе, среди редких звёзд и угасающего запаха ладана - мне впервые стало не страшно будущего.

Матвей помог мне сесть, придержал дверцу.

- Вы совершенно изнурены, - сказал он мягко. - Прошу вас сегодня не принимать никаких решений и не обременять себя размышлениями. Позвольте событиям… улечься.

Я невольно улыбнулась.

- Вы предлагаете мне отдыхать по приказу, господин Вяземский?

Он чуть склонил голову.

- Если потребуется - да.

Я засмеялась тихо, беззвучно - и это тоже было новым: смеяться после такого дня.

- Хорошо. Постараюсь повиноваться.

Он прикрыл дверцу, но не сразу отступил. На мгновение наши взгляды встретились - и в его глазах я увидела то же сдержанное, ещё не названное тепло, что жило во мне самой.

Экипаж тронулся.

Я откинулась на спинку, закрыла глаза - и впервые за долгое время не увидела ни огня, ни дыма, ни кричащих теней.

Лишь тёмное небо и тихий свет далёких звёзд.

В этот вечер я впервые задумалась - влюблена ли я в Матвея. Или не для того я вытащена из прежней своей жизни, не для того приведена в этот город, в этот дом, к этим людям и тайнам, - чтобы думать о любви. А может, напротив, именно для этого всё и было устроено: чтобы мы встретились, узнали друг друга, чтобы в нужный час оказались рядом. И если так - вправе ли я отказываться от того, что, возможно, мне предназначено?

Мысль эта была и сладкой, и тревожной. Она грела, как огонёк в ладонях, и в то же время жгла - потому что вместе с ней приходило сомнение. Я ведь не знала до конца, кто я. И уж тем более - что именно живёт во мне. Дар ли это, благословение, или же нечто иное, что просто пока не успело показать своё истинное лицо.

В комнате было тихо. Чай давно остыл, и тонкая плёнка на поверхности чашки дрогнула, когда я невольно коснулась блюдца. Вещи молчали - как и всегда здесь, в моём жилище. Плотный, почти искусственный покой. Ни шёпота, ни тени воспоминания. Будто стены, мебель, занавеси - всё было вымыто не только от пыли, но и от прошлого.

Я поднялась. Мысль пришла внезапно, как толчок: проверить. Попробовать. Понять - насколько я могу управлять тем, что во мне пробуждается.

На лестнице было темнее. Единственное окно в пролёте уже едва держало остаток сумеречного света; ступени уходили вниз в мягкую серость. Я положила ладонь на перила.

Сначала - ничего.

Потом - как всегда: глухое движение где-то в глубине, словно тяжёлые воды пошли подо льдом. И почти сразу - голоса. Несколько. Слоистые, наложенные один на другой, шорохи шагов, вздохи, чужие мысли, неоформленные, но настойчивые. Они поднимались, как дым, заполняя голову.

Я закрыла глаза.

- Стоять, - сказала я тихо, но чётко.

И произошло то, чего прежде не бывало.

Шум оборвался.

Не постепенно - разом. Как если бы захлопнули дверь. Осталась пустота. Настоящая, звенящая тишина, в которой слышно было только моё собственное дыхание.

Я распахнула глаза.

Рука всё ещё лежала на перилах. Дерево под пальцами было холодным, шершавым, обычным. Никакого движения. Никаких чужих голосов.

У меня перехватило дыхание.

«Неужели…»

Мысль вспыхнула так ярко, что я даже отняла ладонь, будто обожглась.

«Неужели я могу их остановить?»

Сердце заколотилось. Я снова коснулась перил - осторожно, почти робко.

Гул поднялся мгновенно, словно ждал за тонкой перегородкой. И в тот же миг - я уже знала, что делать.

- Тише, - шёпотом.