- -
- 100%
- +
Глава 1
В комнате, по периметру которой располагались высокие, до самого потолка, книжные шкафы, раздавалось громкое, отчетливое тиканье. Его издавал старый обшарпаный будильник, размер циферблата которого был с пирожковую тарелку.
Как и всё в этой комнате, будильник был очень старым, но выбросить его не поднималась рука. Муж мой, Миша, всегда вставал по утрам по этому будильнику в те нечастые дни, когда бывал дома.
Здесь всё напоминало о муже, всё было его наследием: книги, учебники его авторства, фотоальбомы, папки с бумагами, рулоны географических и тематических карт с его личными пометками.
Муж был геологом и археологом, ученым, профессором, специалистом по Крайнему Северу. Изучал неизведанные еще места, искал новые месторождения. Но главной целью его жизни было отыскать настоящее сокровище - утерянный когда-то в начале 19 века артефакт, который сам он называл “Снежной бабой”, а я более романтично - “Сердцем Снежной королевы”.
Артефакт представлял собой фигурку размером с ладонь, вырезанную из мореной лиственницы, пролежавшей на дне какого-то озера или реки больше двухсот лет. В неё был врезан сапфир, размером с грецкий орех.
Миша написал о предмете своей страсти множество научных трудов, десятки статей. Его исследования и поисковая работа были объектом интереса зарубежных специалистов. Много раз исследования пытались купить, а мужа завербовать. Но Миша был предан своему НИИ, где, однако, его труды о “Снежной королеве” воспринимали прохладно, убеждая бросить это гиблое дело.
Считалось, что артефакт - практически легенда. Какие-то рассказы, непонятные зарисовки, отметки на картах, сделанные неизвестно кем, и одна-единственная старинная фотография. Скорее всего, фигурка сгорела в пожаре, вместе с одним из поселений.
Но муж не сдавался, искал почти всю жизнь, проводил раскопки, пока не подкосила его болезнь. Умер он тихо, у меня на руках. Так я осталась совсем одна.
Часто я вспоминала, как пришла на практику в НИИ, где Миша, для студентов - Галкин Михаил Романович, уже был довольно именитым, хоть и молодым ученым. Я, юная практикантка, влюбилась с первого взгляда. Для меня он был полубогом с сумасшедшим огнем в глазах.
Поженились скоропалительно в конце моей преддипломной практики. Честно говоря, я так и не поняла, почему он внезапно сделал мне предложение: на кафедре были девицы и ярче, и уверенней в себе.
Миша никого не замечал, не выделял. Он был помешан на своей работе, экспедициях, открытиях и поисках сокровищ Крайнего Севера. А я, видимо, ему просто не мешала. Наоборот, старалась помогать, с живейшим интересом слушала его рассказы, изучала и перепечатывала его труды.
Мечтала, что когда-нибудь мы вместе будем просыпаться в палатке под еловой лапой в капельках на рассвете, умываться из ледяного ручья, есть кашу с запахом костра и раскрывать тайны Севера. Такая вот научно-исследовательская семейная романтика.
Однако, первая же экспедиция положила конец всем этим мечтам. На пути туда вертолет рухнул камнем в таёжные дебри, и… я осталась инвалидом на всю жизнь. Перелом позвоночника. Миша и другие отделались легкими ушибами.
Я безропотно благодарила судьбу, что хотя бы не стала лежачей. Передвигаться могла только в пределах квартиры и то с трудом, временами с палочкой.
Муж повел себя благородно - не бросил. Хотя забыть пришлось не только о совместных экспедициях, но и о детях. Впрочем, они были ему не так уж-то и нужны.
Он по-прежнему исследовал Север, пропадал по полгода. Я понимала, что муж, скорее всего, не скучает в одиночестве, когда отсутствует дома, но никогда об этом не говорила.
Однако, Миша всегда возвращался домой ко мне, вроде бы даже был рад встрече. И я надеялась, что была его надёжным тылом, соратником, неизменной поддержкой.
По приезду разбирала рюкзаки, вещи, пропахшие травами и дымом, кормила борщом с его любимыми чесночными гренками и садилась за бумаги, которых Михаил привозил целый чемодан: нужно было разбирать и систематизировать записи мужа, чтобы перепечатать. Были там и рассказы охотников, и карты, нарисованные от руки, и данные для научных каталогов, и даже гербарии с налипшими комочками земли на корешках.
Я решила подняться и заварить чай. Теперь уже точно не засну: ночь пролетела незаметно, как будто её и не было.
Хотя сон мне, кажется, всё-таки снился. Или это было воспоминание… Они сейчас почему-то часто прилетали ко мне - слайды прошлого.
***
Инструктаж мы проходили накануне вылета в Красноярск. Я наконец-то познакомилась с остальной группой, состоящей, кроме нас с Мишей, из шести человек. Муж на ухо рассказывал мне кто есть кто: этнографы, географы. В основном аспиранты. Девушек, кроме меня, не было.
Инструктаж проводил пожилой коллега Михаила с круглой большой головой, его все называли Глобус, и какой-то мужчина в военной форме, очень строгий и молчаливый. Сам он ничего не рассказывал. Только слушал Глобуса, кивал и делал пометки в каком-то журнале.
Я старалась слушать внимательно, однако постоянно уносилась мысленно туда, представляя наглядно то, о чем нам рассказывали.
Вот разве я могла предположить, что комар в тайге не комар, а гнус. И видов этого гнуса то ли пять, то ли семь. У меня зазудело всё сразу, и я незаметно почесывалась через одежду.
Глобус запугивал, нагнетал:
- Даже привычные комары в тайге представляют опасность: ведь они нападают на человека огромными колониями. Эти кровососущие насекомые способны переносить малярию и лошадиный энцефалит, а защититься от них непросто.
Поэтому летом в тайге не обойтись без накомарников, перчаток и плотной закрытой одежды, - продолжал рассказывать страшилки Глобус.
Я поёжилась и прошептала Мише на ухо:
- Что же ты молчишь, что столько всего нужно: накомарники какие-то, перчатки. Зимние, что ли? Одежду я тоже летнюю набрала…
- Не переживай, - прошептал Миша, - у меня есть все, что нужно. Снарядим тебя за вечер. Зато тебя вдруг озарило, что всё серьёзно. А так и не почесалась бы.
Я хрюкнула, услышав это “не почесалась”, потому что исчесалась уже вся от одного инструктажа.
А Глобус тем временем перешел к следующему пункту, однако, вдруг закашлялся и взял стакан с водой, прохрипев:
- Ребята, прочитайте вот отсюда кто-нибудь.
Миша сорвался с места и схватил тонкую пачку серой бумаги с отпечатанным на машинке текстом. Местами листочки были пробиты до дырочек.
Глобус крутил головой и постукивал пальцем. Военный продолжал делать отметки в журнале. А я старалась слушать очень внимательно.
Миша читал о том, как разводить огонь, искать воду, прятаться от дикого зверя... Тут я принялась лихорадочно записывать в тетрадь каждое слово.
В конце инструктажа я была ни жива, ни мертва. Мне всё было ясно: если я вдруг останусь одна, мне крышка. После того, как инструктаж был окончен, поднялся военный и строго спросил, не желает ли кто-то отказаться от поездки, потому что сегодня документы передаются для окончательного утверждения.
Я судорожно проглотила комок, состоящий из соблазна и слабости, и уставилась в стол. Мишка постоял еще на трибуне рядом с военным для важности и прошествовал за наш стол.
- Не дрейфь, Томка! Выживешь! - прошептал он, сжимая мою влажную ладошку.
Следующие два дня у меня голова шла кругом от сборов. А на третий мы все, навьюченные, как лошади, вылетели в Красноярск.
***
На плите засвистел чайник. Сначала тихонько, деликатно, а потом громко и требовательно. Я встала, не торопясь. С того момента, как я получила травму, научилась двигаться плавно, без резких движений.
Если же случалось, к примеру, споткнуться или повернуться неловко, спину несколько раз пронзала острая боль, как будто меня насаживали на горячий шомпол.
Поэтому не торопимся, чайник никуда не денется.
- Иду, иду, - проворчала я, обращаясь к нему, как к живому. Заварив на кухне чай, вернулась в кабинет. После смерти мужа я часто оставалась спать здесь, на его диване. Можно было разглядывать золоченые корешки подарочных изданий или истёртые до прорех справочники и атласы “Минералогия”, “Камни и кристаллы”, “Геология месторождений”.
Целый стеллаж занимали образцы пород и полудрагоценных камней. В советскую пору к нам в дом даже ребятню из соседней школы, где я недолго проработала учителем географии, на экскурсии водили. Славно было. Особенно, когда Миша находился не в экспедиции, а дома.
Сегодня я решила разобрать фотографии из альбома с надписью “Кедровая падь. Исследования диабаза”. Многие снимки хранились между страницами, нужно было вклеить их на пустые страницы, аккуратно надписав даты. Это не было необходимым делом, может, даже и вовсе пустой труд теперь. Но я упорно приводила архив мужа в идеальный порядок. Кому-нибудь да пригодится.
Через час-два работы устали глаза, и я сняла очки. Поморгала, посмотрела вокруг, чтобы снять напряжение. Привычно встретилась со взглядом мужа, который смотрел на меня с большой фотографии. Серьезно смотрел, взволнованно. Очень похожий на режиссера Тарковского.
Сейчас бы разбирать его спресованные в комок вещи после очередного похода. Или хотя бы ждать возвращения. Хорошо, когда есть кого ждать.
Словно в ответ на мои мысли, раздался звонок в дверь.
- Тётя Тома, это я! - раздался голос Светланы, моей соседки по лестничной площадке. Она всегда заходила ко мне спросить: не нужно ли чего захватить в магазине.
- Иду, Светочка! - отозвалась я и пошла ко входной двери, держа спину ровно, словно какая-нибудь царствующая особа.
- Тётя Тома, - соседка держала за руку сынишку, который тянул её к лифту, нетерпеливо подпрыгивая, - мы гулять, ну и в магазин потом. Взять вам что-нибудь?
Я улыбнулась мальчишке, который смотрел на меня исподлобья - шапка лезла на глаза.
- Спасибо, деточка, не нужно. Только вчера соцработник была. У меня всё есть.
- Может, хлебушек свежий или булочку? - не сдавалась Света, удерживая ребятёнка, который повис на ней с завыванием “Ну, мааааам…”
- Хорошо, булочку возьми. Спасибо, детка! - торопливо проговорила я, чтобы только не задерживать.
Светочка махнула мне рукой, и они с сыном бегом поскакали к лифту. А я вернулась в комнату.
Проходя мимо зеркальной дверцы шкафа, задержалась. Посмотрела на себя, сравнивая с той девчонкой в сером шерстяном платьице, с комсомольским значком на груди, из своих воспоминаний.
Сейчас на меня смотрела из зеркала полноватая, болезненного вида пожилая женщина в фиолетовом байковом халате. Короткая седая стрижка, круглые очки. Им лет тридцать, наверное.
Обычно я старалась выглядеть дома более собранно и аккуратно: ходить в платьях или юбках и блузках. Всё-таки жена профессора, бывший преподаватель. На случай, если заглянет кто-то из НИИ с праздником поздравить. Или из Мишиных бывших студентов, уже почтенных дяденек, посмотреть что-нибудь в архиве.
Раньше такое случалось часто. В последние же года два никто не заходил. Это время тоже ушло.
Вздохнув, я решила поставить альбом на полку к остальным. Для этого нужно было подняться на четыре ступеньки небольшой библиотечной стремянки. Если не торопиться, ничего сложного.
Однако, когда я оказалась наверху, снова неожиданно раздался дверной звонок. Резко и пронзительно.
Вздрогнув, я неловко взмахнула рукой, хватаясь за воздух, и качнулась назад, не чувствуя опоры…
***
Пару дней мы болтались между аэропортами на чихающих фанерных самолетиках, и к концу пути прибыли на вертодром.
Там мы провалялись трое суток на поляне рядом с малюсеньким аэродромом. Учились разводить разные виды костров и вязать веревки из травы. Было весело. Вечерами парни играли и пели под гитару. Смотрели на огни вертодрома. Отсюда развозили участников экспедиций в точки, изучаемые специалистами разных кафедр НИИ.
Мы ждали своей очереди. Как студенческий отряд, нас постоянно отодвигали. Понимая важность работы других товарищей, мы не спорили, хотя я видела, как Миша злился и нервничал.
На исходе третьего дня к нам подбежал сотрудник порта - маленький и кривоногенький. Беспрестанно шмыгая носом, он предложил нам лететь прямо сейчас, объяснив, что иначе придется ждать еще неделю.
- Поехали! Полетели! - зашумели мои попутчики.
У меня невольно сжалось сердце. “Ну, вот и всё”, - подумалось почему-то. Миша ободряюще улыбнулся мне и дернул за косу. Нас наскоро запихнули в старый потрепанный вертолет. Очень объемный внутри, практически как бабушкин дом в деревне. Косенький работник растолкал нас, как мешки, на сиденья и втихаря перекрестил.
Вертолет затрясся, как будто под ним ломалась земная кора, покачался немного и резко оторвался от земли. Гудя, как слепень над полем, он метнулся туда-сюда и поднялся над кромкой леса. “Чем не море? - подумала я. - Вот оно - море тайги!”
Лететь нам было около часа. Я приготовилась разглядывать зеленые волны под нами и млела от восторга, забыв о всяких страхах. Почти все мои попутчики спали. Только Миша записывал в тетрадке что-то. Всегда в работе…
Стал накрапывать дождик. Он косо бился в иллюминаторы. Смотреть стало не на что за серой пеленой.
Меня потихоньку клонило в сон, я уже почти приготовилась подчиниться Морфею, как вдруг всё вокруг зашаталось, запахло дымом и послышался отчаянный крик пилота:
- Группируемся! Рюкзаки обнять и перед собой держать! Падаем! После падения двигайтесь в сторону носа машины! С Богом!
Я только и успела бросить последний взгляд на Мишу, обхватить рюкзак и закрыть глаза. Плотно, изо всех сил. Желудок придавило изнутри вверх, закрутило, затошнило. Свет померк, когда наш вертолет врезался носом в одну из зеленых волн. Взметнув лопастями изумрудные брызги, он захлебнулся и упал камешком на дно…
***
… Летя со стремянки, я словно вернулась в тот день почти сорок пять лет назад. Желудок так же сжался, а в глазах потемнело. Как я упала на пол, ударившись о край стола, уже не почувствовала.
Глава 2
- Послушай, Сырза. Ты сказала, что с девчонкой проблем не будет. Что будет слушаться. Я тебе хорошо заплатил, еще за красоту добавил. А она, как дикая, в тайгу убежала.
Голос, старческий и сиплый, принадлежал мужчине. В ответ ему раздался женский - скандальный и визгливый. Однако, в нем чувствовался и страх.
- Уайбан, хочешь лечить - лечи, не хочешь - не лечи. А деньги возвращать я тебе не буду. Пусть хоть помрет тут у тебя. Значит, напугал ты её чем-то. Когда это от хороших мужей жёны убегали! Я самую видную дочь тебе отдала! Ты честь по чести расплатился при старейшинах, а теперь обратно плату требуешь!
Она говорила и говорила, тараторила без умолку, и я на несколько минут отвлеклась от того, что всё тело страшно болит и горит. И вообще, где я?
Глаза не открывались, как будто налитые свинцом. Руками и ногами пошевелить я тоже не могла. На меня словно бетонную плиту положили, причем колючую, как стекловата. Ощущения были отвратительные, и я попыталась привлечь к себе внимание. Простонать у меня получилось.
Голоса стихли. Несколько секунд длилось молчание, только звук потрескивающих дров слышался.
Я пока что ничего не понимала, просто хотелось глотнуть воздуха и чуть-чуть прохлады.
На моё лицо упала тень, а затем мне бесцеремонно раскрыли шершавыми пальцами сначала один глаз, потом второй. Разглядеть я ничего не успела: зрение не фокусировалось.
Зато с меня одним движением сорвали отвратительное одеяло. И хотя в помещении было страшно жарко, мне всё равно стало легче. Тело как будто прохладной волной обдало. Я с наслаждением стала вдыхать глубоко.
- Красавица…- непонятно кому сказал старик. Наверное, подозвал женщину, которая с ним спорила. Судя по звукам, та подошла ближе.
- Я же говорила, что ты не продешевил, - чуть хвастливо подтвердила она, - а то первый день узнал, что краше нашей Аяны в стойбище не найдёшь.
- Ещё бы немного, и не было бы вашей Аяны, - проворчал мужчина. - Наши хотели прямо там в тайге похоронить: она уж окоченела. Да меня испугались и решили принести. А ты за лечение платить не хочешь. Всё равно она - белая ворона среди других, и столько денег за неё ты бы не получила, неблагодарная. Стыдно, Сырза! Понос прохватит и тебя, и всех твоих ребятишек. Иди!
Женщина проворчала, что душа её чиста, ни в чем она не провинилась, и поспешно ушуршала за дверной полог.
Я воспринимала их разговор, как плод моего воспалённого сознания. Мне было очень плохо, и теперь я хотела только одного: провалиться обратно в сон, чтобы не чувствовать дикой боли во всём теле. Крепко же я разбилась. Интересно, кто меня нашел? Наверное, Светочка подняла тревогу…
В мой рот неожиданно всунули носик какого-то глиняного сосуда, и в горло полилось теплое травяное питьё. Я глотала жадно, захлёбываясь. Оказывается, мне страшно хотелось пить.
После этого я почти моментально провалилась в сон и больше уже ничего не слышала.
В следующее своё пробуждение, я сразу отметила тишину, никаких бредовых голосов. Тем не менее, открыв глаза, я поняла: то, что я вижу, тоже более чем странно.
Потолок был плоский, а стены бревенчатые и наклонные, поэтому создавалось ощущение купола над головой. На стенах развешаны шкуры и самотканные коврики из шерсти и травы. Посередине довольно обширного жилища очаг с пылающим в нём огнем. Выше него протянуты балки, на которых висела чья-то одежда, на других - хозяйственная утварь.
По периметру располагалось несколько лежанок. Три небольших окошка, покрытых толстым слоем льда. В них играли, отражаясь, язычки пламени. Пол земляной.
Конечно же я узнала балаган. Сто раз видела и фотографии, и рисунки, и документальные фильмы. Просто поверить в это было невозможно. Ну как бы я могла оказаться в балагане? Однако, голова была ясной. Не похоже было, что я свихнулась. Хотя, смотря насколько сильно ударилась.
Попытавшись приподняться, я ощутила ту самую боль. Как будто кожу живьем содрали. Судя по симптомам, которые я знала в теории наизусть, это были обморожения.
И вот этого уж точно никак не могло быть: я на улицу уже много лет не выходила.
От двери послышался голос. Я не заметила, как вошел хозяин.
- Лежи, не вставай. Я тебя примочками обложил, чтобы шрамов не осталось. Сильно обморозилась.
Пораженная, я молчала, не зная, как реагировать.
- Ты, Аяна, больше не вздумай от меня бегать. Мачеха тебя не примет обратно, ни один дом не примет. Будешь у меня под порогом замерзать, и я не впущу, - он хотел еще продолжать свою речь, однако за стенами дома послышались голоса и лай собак. Мужчина вышел, а я так и осталась лежать, открывая беззвучно рот от изумления.
Поскольку я почти что пришла в себя, не считая болевых ощущений по всему телу, то отчетливо понимала, что обращался мужчина именно ко мне. А значит и раньше они с этой сварливой Сырзой говорили тоже обо мне.
Это выглядело как бред сумасшедшего, но мой аналитический ум оперировал языком фактов. Уже примерно предполагая, что увижу, я, стараясь не поддаваться панике, которая ничем бы мне сейчас не помогла, опустила глаза вниз.
Даже под толстым одеялом было видно, что тело моё внезапно стало очень худеньким. Наверное, такой я была, только когда вышла замуж. Потом, после аварии, уже никогда.
Сделав усилие, я откинула одеяло, обратив внимание на свои тонкие, но крепкие руки. Под одеялом в полотняной влажной рубашке лежало незнакомое юное женское тело. И тем не менее, оно принадлежало мне. Я жила в нём, дышала и двигалась. А еще на открытых участках были видны обморожения и ощущалась неслабая такая боль. Однозначно, это была я.
Прикусив губу, я осторожно, чтобы не сдвинуть повязки, вернула одеяло обратно. Наверное, если бы я не имела отношения к науке, отреагировала бы истерикой. Уж больно невероятное открытие. Но я привыкла анализировать факты и версии. И никогда раньше не говорила “этого не может быть”. Да может быть всё! Какие только дичайшие теории не находили подтверждения в последствии. Знать бы, что с этим всем теперь делать и как жить. Я даже не знала, надолго ли со мной эта трансформация. Может, вообще, я сейчас моргну и очнусь в своём старом, скрипучем и искалеченном теле.
Для чистоты эксперимента я даже поморгала. Ничего не изменилось. Более ничего я пока поделать не могла, поэтому прикрыла глаза снова. Странно, но особого шока или страха не было. Наверное, какая-то внутренняя система сохранения рассудка сработала.
В голове у меня крутилась строчка из песенки Высоцкого “Хорошую теорию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем”.
Спасибо, господи, что хоть в баобаб не переродилась. И кто там еще в этой песне был…
Хотя если припомнить разговор старика и женщины, то, возможно, стоять колыхать листочками в саванне было бы спокойней, чем лежать здесь. Проданной, как живой товар.
Ладно, с этим мы разберёмся. У нас вообще-то давно в прошлом и рабовладельческий строй, и крепостное право…
Тут меня озарила еще одна мысль, вернее один большой вопрос. Кто сказал, что это в прошлом? Ведь я не имела понятия не только: кто я, но и “когда” я. Одно успокаивало: я, судя по всему, на знакомом до последней снежинки, Крайнем Севере.
Вернулся Уайбан, поговорив с кем-то на улице. Мне в тот момент было не до того, чтобы прислушиваться.
Я лежала, не шевелясь, делая вид, что сплю. Но подскочила, как ужаленная, когда почувствовала шершавую руку на своей грудной клетке.
- Не смейте меня трогать! - заверещала, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Над лежанкой была натянута медвежья шкура, жесткие шерстинки которой теперь нещадно кололи меня сквозь рубашку.
Уайбан сплюнул на пол, зло зыркнув на меня.
- Ты жена моя! Сейчас вышвырну голой на снег, чтобы знала, как мужу перечить!
На снег мне не хотелось, значит, нужно было как-то по-другому договариваться.
- Мне больно, - всхлипнула я почти не притворно. Конечно, если бы я была здорова, уверенности во мне было бы побольше. Как-нибудь я его одолела бы. Но у меня чуть ли не половина тела была обморожена, и любое движение причиняло боль. Окажись я сейчас на снегу, как он мне пригрозил, погибла бы в считанные часы.
Прикрыв лицо руками, я сделала вид, что заплакала, внимательно наблюдая за Уайбаном сквозь пальцы. Кожа на руках и ногах адски болела, так что притворяться почти не пришлось.
Я увидела, что хоть лицо его и не изменилось, он несколько замешкался.
- Ложись в постель, женщина, - процедил он. - Я смотрел, не горишь ли ты. Сейчас дам тебе пить траву, и не вздумай брыкаться, как дурная лосиха. Выхожу тебя - разберемся, что мне с тобой делать. Ложись, говорю!
Всхлипнув еще несколько раз для порядка, я опустилась на лежанку. И когда Уайбан поил меня из чайничка с каким-то зельем, а потом менял повязки, не протестовала. Сил не было. Да и всё, что он со мной делал, приносило облегчение.
- Спасибо, - машинально пробормотала я сквозь сон. Наверное, в питье была какая-нибудь сонная трава. Боль немного утихла, стала терпимой.
Сквозь ресницы наблюдала, как старый Уайбан сидел напротив очага почти неподвижно. Всё старалась угадать какой он национальности. Соотносила его черты с чукчами, нанайцами, эвенками - и ничего не сходилось.
Впрочем, хозяин дома мог обладать нестандартной внешностью, например… Или его народ не дожил до моего времени.
Уайбан курил трубку, выпуская клубы дыма, пахнущего странно и незнакомо. Его морщины были подсвечены красным огнем из очага, и лицо выглядело, как земная кора с разломами, наполненными магмой.
- Что смотришь, спи, - сказал вдруг он, не глядя на меня.
И я провалилась в сон почти моментально, не успев удивиться.
Глава 3
Я жила в доме Уайбана третью неделю, и только сейчас он разрешил мне подниматься. До этого я вставала только чтобы ходить в туалет, который устроил мне в хотоне (постройке для скота) Уайбан, согласившись, что отхожую яму на улице я пока что посещать не в состоянии.
Хотон традиционно был пристроен к дому для дополнительного тепла. Вход в него располагался прямо напротив входа за очагом. Там обитали саха ынага - якутские коровы, пара лошадей, а также овцы в загончике.
Животинки косились на меня доверчиво и робко, волновались потревоженно, когда я пробиралась к своему берестяному ведру, преимущественно ночью или в отсутствие Уайбана. Пахло здесь, как в обычном хлеву, в который когда-то я ходила маленькой с бабушкой в деревне. Запах был знакомый, из детства, поэтому успокаивающий.
Днем в хотон приходили двое работников, ухаживали за скотиной. В это время я старалась сидеть тихо и не показываться никому на глаза.
Лежанка моя находилась на “женской” половине жилища. Обычно в семьях на этом месте спали незамужние дочери хозяев. Или даже замужние, но не покинувшие отчий дом молодые женщины, ожидающие, когда их мужья полностью выплатят за них калым отцу. Раньше этого переехать в дом мужа они не могли, хотя им позволено было время от времени встречаться.