- -
- 100%
- +
Боселли продолжил бубнить, разглядывая собственные ладони:
— Мы не знаем, как все происходит. Как это происходило. И что произойдет в дальнейшем. Каждый из «номеров» реагировал и реагирует по-разному.
— Меньше предисловий, прошу. От ваших экивоков у меня уже начинается мигрень.
Профессор отвернулся, подошел к шкафу, достал бутылку и налил себе в стакан янтарного напитка. Вопросительно глянул на Майлза. Тот лишь покачал головой. Сказать, что он был поражен, — все равно что не сказать ничего.
Сам он почти не пил. И не любил, когда люди в его присутствии позволяли себе лишнее. Алкоголь мешал мыслить здраво. Особенно принимать правильные решения. Его отец вложил во все это десятки, если не сотни миллионов, а он сейчас видел не результат, а панику того, от кого этого результата ждали!
— Вы понимаете, молодой человек, доктор Корнелиус был гением. Хотя — и это я говорю вам совершенно серьезно — он мог быть инопланетянином.
Боселли допил виски и снова взял в руки бутылку. На время его взгляд застыл на стекле, будто он видел сквозь него что-то совсем другое. Помедлив, он все же убрал бутылку обратно в шкаф.
— Да, я допускаю и это. Во всяком случае, он достиг успеха. В самом конце. А мы…
— То есть вы, профессор, допускаете, что несколько десятков миллионов долларов растворились в пространстве? А смерть этих «экземпляров»?
Тот потоптался у шкафа, вернулся к стеклу и оперся на него подушечками пальцев.
— Это солнце, мистер Хаймер. Мы все его дети. Разве он этого не учел?
Майлз поправил галстук и налил себе содовой. «Трудно работать с дураками», — мельком подумал он.
— Гений — и не учел? Можно подробнее?
Девушка в тени дерева смешно морщилась, отгоняя назойливую пчелу. Звук ее жужжания на миг прорвался в комнату, стал оглушительным и снова стих.
— Электромагнитное излучение. Надеюсь, вы знаете, что это такое?
В голосе Боселли звучала усталость — та самая, от которой не помогают ни виски, ни содовая. На лице проступили красные пятна.
— Вы издеваетесь, док?
Профессор скрестил руки на груди.
— Мы находим их по излучению от тел. От нас с вами оно тоже исходит. От всех органов — по-разному. И это можно отслеживать. — Он помолчал, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Да, сегодня можно отслеживать все! Людей. Желания.
Майлз одернул манжету рубашки. Ему казалось, что он имеет дело с тем, кто давно потерял связь с реальностью. Цивилизация развивается. От этого не уйти.
— Когда Корнелиус внедрил образцам свои «молекулы», их тела начали потреблять энергию напрямую. Все замерло. Не умерло. Нет. Хотя… не так. Умерло, но не у всех.
Боселли потер лоб. Снова глянул на шкаф, вновь подошел к нему, постоял у дверцы и, не открывая, отступил.
— Теперь живут только его молекулы, и тела объектов выдают излучение иначе. Так мы их выслеживали и ловили.
Майлз вдруг прозрел: да он зря прилетел сюда! Все эти ученые и солдаты добились только одного — они поняли, что ничего не смогут сделать. А это значит, что отец умрет. Очень скоро. «Какое счастье», — подумал он с холодной, чужой иронией.
— Но солнце… Это их враг. Мы пока не знаем с научной точностью почему. Возможно, это комплекс параметров. Не один.
Профессор вновь повернулся к девушке. Она по-прежнему листала страницы книги и просто улыбалась. В его голосе сквозило отчаяние:
— Эти молекулы распадаются, и все начинает функционировать заново. Сердце. Печень. Легкие. В тела возвращается человеческая жизнь.
Девушка подняла глаза и посмотрела прямо на Майлза. Встала и приблизилась к ограждающему стеклу. Что бы там ни болтал Боселли, она их определенно видела. А тот все бормотал, как если бы находился под гипнозом ее пристального взгляда:
— Темные молекулы прячутся внутри… И получается что-то новое…
На стекле появилась тонкая, едва заметная линия. Она побежала дальше, и треск стекла ударил по нервам — громкий, неприятный, будто мир дал первую серьезную трещину.
Тьма плюс свет.
«Может, стоит попробовать убежать?»
Нет.
Как же страшно. Но Анна Рейнхард по ту сторону улыбается.
Все-таки она очень красивая.
Интерлюдия 1
Из дневника Анны Рейнхард.
«Сегодня первый день.
Я решила вести дневник. Попросила принести мне тетрадь и авторучку.
Я люблю писать.
Мне дали только карандаш.
Когда я выйду отсюда, куплю себе «Паркер» с золотым пером. А пока потренирую почерк — делать все равно нечего.
Профессор настаивает, что все будет хорошо. Хочется верить.
Вот только что такое «хорошо» для этого немолодого человека? Чересчур веселого, позитивного. Создающего настроение.
Даже когда мне страшно».
«День второй.
Мне все безразлично. Но я все же буду писать.
Всякие анализы на самом деле меня совсем не интересуют. Я не умерла. А могла бы. Или даже обязана была.
Меня ничто не трогает. Смотрюсь в зеркало. Кто это?
Они говорят, что у меня все впереди. Что может быть впереди у той, что должна была умереть? Потому что весь мир хотел этого».
«День третий.
Пишу, и почерк у меня действительно улучшается. Миссис Рингстад наверняка поставила бы мне высокую отметку.
Сегодня все случится.
Случилось. Оказывается, еще в первый день.
Не понимаю, что именно.
Ничего не чувствую.
Но, наверное, мне могло быть грустно».
«День шестой.
Продолжаю писать.
Вокруг меня круговорот теней.
По-прежнему ничего не чувствую.
Корнелиус приходил и сказал, что он просто счастлив.
А я ко всему безразлична.
Наверное, начну учить французский.
Все равно ведь не сплю».
«День двенадцатый.
J’écris et je meurs de nostalgie. С французского это: «Пишу и умираю от ностальгии».
Не думала, что этот язык такой простой.
Днем мне не разрешили выйти гулять во двор. В глазах людей — страх.
Читаю. И читаю.
Что мне остается?»
«День шестнадцатый.
Мне не хватает книг.
Корнелиус уверяет, что я не умру.
Но как это возможно?
Он тоже не знает. Но скажет позже.
Я спросила его… Нет, не стану писать».
«День двадцать седьмой.
Все так же пишу. Почерк опять испортился: слишком тороплюсь.
Сегодня я поняла, что мое сердце не бьется.
Как это может быть?
Что, если я все-таки умерла?
Корнелиус обещает, что шанс есть.
Но смотрит в сторону. Он тоже боится?
Утром я выбила железную дверь в коридор.
Мне просто захотелось, чтобы кто-нибудь пришел.
Я, наверное, уже не человек».
«День семьдесят второй.
Ночь такая звездная. Это красиво.
Я ушла.
У меня никогда не было велосипеда.
Жаль.
Похоже, это такая жизнь.
Или нет».
Глава 6. Бегство
Анна давно привыкла бодрствовать по ночам. Ее никто не беспокоил, и можно было заниматься делами по своему выбору.
Хотя слово «беспокоил» уже исчезло из ее словаря.
Теперь она очень редко видела чужие лица — раз в неделю, не чаще. Все эти исследования и анализы превратились в череду бессмысленных действий, которые не приносили ничего нового — ни ей, ни ее творцу.
А как еще можно было назвать того, кто создал из теплого живого тела — холодную живую статую?
Профессор Корнелиус, наверное, единственный, кто не боялся прикасаться к ней. Он приходил и пытался объяснять происходящее.
Смешной человек. Сыпал терминами, которые ни о чем ей не говорили.
Из них она уяснила только одно: время для нее остановилось.
Сердце больше не отсчитывало утекающие секунды и минуты.
В его представлении это было бессмертием. Для Анны это не значило ничего. Следующие годы, десятилетия, столетия уже не могли принести ей того, что составляет жизнь обыкновенной женщины.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.