По следам Драула

Вернулись мы домой немного после заката, однако оказались не у конца деревни, откуда выехали на рассвете, а немного ближе к её началу. Ориентиром в ночи нам служил большой центральный костер. Не успели мы въехать в деревню, как нас обступили жители с нескрываемым ожиданием в глазах.

Старик хвастливо помахал букетом перед их лицами, вызвав общее ликование. Я не понимал. Не понимал ничего. Но, кажется, скоро я смирюсь с этим чувством и окончательно приму его.

Пока мы спешивались и снимали с лошадей упряжки, несколько мужчин подвесили над костром котел и наполнили его водой. Кто-то из женщин забрал у старейшины ягоды из мешка и растолок их в ступе. Еще одна женщина нарезала фрукты. Дрина забрала у отца букет из трав, чтобы промыть и перебрать. Когда со всеми делами было покончено, травы, ягоды и фрукты полетели в бурлящую воду.

Все разбежались по домам, чтобы принести свои кружки и кувшины. Дрина тоже отправилась в дом, за посудой для нас, прихватив меня с собой.

– Как прошла ваша с отцом поездка? – Как всегда ослепительно белая одежда. Под светом лун она приобретала невиданные мной ранее цвета. И, должно быть, моё лицо сейчас тоже приобретало некоторый цвет. Эта девушка оказалась неописуемо красивой, и быть с ней вот так, наедине, под ночным небом, было выше моих сил. Эта атмосфера навеяла мне воспоминания о моей первой юношеской влюбленности. Тогда было проще. Мне было достаточно быть обаятельным и остроумным. Сейчас чувства ощущаются и переживаются по-другому. С этой девушкой мне просто легко. Нет тех пресловутых бабочек в животе, зато есть спокойствие. Возможно, она мне просто симпатична.

– Не особо познавательно вышло. Я провел больше времени с лошадьми, нежели с вашим отцом, и, учитывая, как он любит подшутить надо мной, их хвостатая компания оказалась намного приятней.

Она улыбнулась и даже обронила короткий смешок. Все-таки она мне симпатична. Первое лицо, увиденное мной в этой деревне. Первый человек, что заговорил со мной. Да, все жители здесь доброжелательны и милы, но мне хочется, чтобы её доброта оказалась особенной.

Я знаю, что чувства не могут вспыхнуть за несколько дней, и свои чувства понять не в состоянии. Но мне просто хочется, чтобы эта женщина оставалась доброй ко мне.

По пути до дома и обратно к костру, мы продолжили говорить о сегодняшней поездке и немного затронули происходящее сейчас. Дрина объяснила, что Мидри каждый месяц отвозит бумагу в две спрятанные в лесу башни и что рядом с ними растут особые травы и ягоды, которые её отец собирает, чтобы сделать напиток для всей деревни.

Травы помогают защититься от простуды, ягоды тонизируют тело, а фрукты отдают напитку сладость. Это одна из их ежемесячных традиций племени, которую никак нельзя было нарушить. Она сплачивала народ и помогала справляться с болезнями и грустью. Напиток оказался довольно приятным на вкус, немного кислым, немного сладким и в меру терпким. Прилив сил и здоровья я не ощутил, но как опыт оказалось интересно.

Моя жизнь в деревне шла размерено. Декада за декадой. Один десяток дней я отработал, делая бумагу. Точнее крутил ручку механизма, который истирал древесину, разрывая на волокна. Работа оказалась не сложная, но тяжелая. Несколько дней я не мог взять в руки карандаш, так сильно они уставали. Вместо вопросов и ответов, мы со стариком просто беседовали. Иногда к нам присоединялась его дочь и уже втроем мы сидели и говорили. Я рассказывал о своем детстве, об отце, они про веселые случаи в деревне. Но никогда не говорили о своей семье, не рассказывали о матери Дрины.

В редкие вечера мы и вовсе выносили на траву плетеные подушки, еду и ужинали под звездами. Прямо у дома, просто так.

Хотелось бы мне пожить, как они. Забыть прошлое и собственные цели. И я позволял себе эту мелочь время от времени. Позволял себе испытать счастье и спокойствие. Не то, чтобы всю свою жизнь я был так несчастен. Да и беспокойств было не намного больше, чем у других людей. Просто я всегда хотел ощутить свободу. Не нести на себе ответственность за чьи-то мечты. Не тащить груз на себе возложенные кем-то надежды. Да и собственные мечты душили меня. Но забыть все и бросить я не мог. Останавливало обещание.

Иногда мне даже думалось, что заключенные в темницах на деле намного свободнее меня, ведь они заперты только телесно, но потом приходило осознание, что у них тоже были свои мечты и надежды, и что они тоже находятся под гнетом. Все мы под гнетом чьих-то ожиданий. Вечно. До самой смерти.

На третью декаду Мидри определил меня в малый сад и я, наконец, узнал, что скрывается за заборчиком, который видел в первый день. Небольшие грядки со всякими травами и кустами. Из того, что росло там, я узнал острый и сладкий перец, мяту, чабрец и лук. Примерно по десятку или два каждого растения. Одни благоухали так, что было трудно пройти мимо, другие поражали своей фиолетовой или ярко-красной листвой. В саду, помимо меня работала еще одна женщина, Грита. Она объясняла мне, как обращаться с каждым растением, когда пора собирать урожай и что с ним делать дальше. Работа была не сложная, времени занимала тоже не особо много, да и под вечер у меня оставались силы на разговор с Мидри.

Раз в несколько дней мы срезали молодые побеги зелени и подвешивали их тут же, в затененном уголке на веревку, чтобы побеги медленно высыхали, сохранив свой аромат, свежий цвет и вкус. Высохшие пучки мы снимали, обрывали листья и размалывали на маленьких жерновах. Иногда размалывали и веточки, но не у всех трав.

Например, те странные фиолетовые растения, которые Грита назвала базиликом, мы перемалывали без веточек. А трава, названная ею укропом, перемалывалась вся без остатка.

Всего за декаду я узнал столько новых ароматов и вкусов, что уже не мог представить, как вернусь домой и буду есть обычную жареную пищу. Пресную, без тонких вкусов, без сытного бульона, без всех этих специй.

Иногда я ловил себя на мысли, что больше не хочу домой, что остаток своей жизни я хотел бы провести здесь, за неспешной работой и вечерними разговорами. Я даже мог бы найти себе здесь женщину и состариться вместе с ней. Но тогда перед лицом вставало серое изможденное лицо отца, а в ушах звучал собственный голос, твердящий, что фамилия Рех навсегда останется в истории.

Я сам загнал себя в эту ловушку. Давно. Даже не подозревая о том, к чему приведет то, данное отцу на эмоциях, обещание. Не прошло и дня, чтобы я не сожалел о содеянном, о последствиях моего тщеславия и глупой жадности.

За эту декаду я узнал немного. Все чаще, погруженный в мысли я отказывался от игры с Мидри и просто сидел на крыльце. Я все же пристрастился к курению. Забавно, правда. Тот, кто хотел в будущем оставить эту «заразу» в лесу, сам стал тем, кто вынесет её отсюда и преподнесет миру на блюдечке.

Меня даже научили вырезать трубки и выбирать древесину для них. Как раз супруг Гриты, с которым она меня познакомила. Он оказался талантливым резчиком по дереву и мастером гончарного дела. После работы в малом саду я приходил в его мастерскую и наблюдал, пока однажды он не предложил обучить меня так же, как он учил мальчишек, чтобы передать свое искусство. Мидри дал добро в тот же вечер, однако работу в саду не отменил. Я бы и сам не захотел бросать ее.

Забота о растениях приносила покой в мою душу. И Грита была ко мне очень добра, и её муж. Оба сияли, стоило им даже издалека опознать силуэты друг друга. В их отношениях было столько нежности и уюта, что иногда я даже завидовал. По-доброму завидовал. Теплота их любви охватывала всех, кто видел их счастье. Даже на меня её хватило.

Они женаты уже несколько лет и растят замечательного малыша. Пока Грита занята в саду, за ним приглядывает муж, а потом они меняются местами и уже она присматривает за сыном, а мужчина обучает меня и еще несколько мальчишек постарше.

Видя, как нежен этот мужчина со своим ребенком и женой, я бы никогда не подумал, что из него может выйти настолько строгий учитель. Любая наша работа должна была быть идеальной на сто процентов. Либо идеал, либо мусор. Он не принимал ничего, что хоть немного отходило бы от его стандарта. Хотя его тоже можно понять. Все мужчины здесь стремятся оставить что-то после себя. Ремесло, знания, изобретения. Что-то, что могло бы сказать всем, что он жил здесь. Что именно он жил и обучил себе замену.

Так размеренно и незаметно пролетели три месяца. Я успел побывать и пастухом, и поваром, и ремесленником. Огородничество, строительство и полевые работы тоже легко мне поддались. Каким-то немыслимым образом я сумел побывать даже охотником и следопытом. Еще дважды я был с Мидри в лесу. Узнал, что дома и трубки блестят, потому что их покрывают густым соком особых деревьев, называемым лаком. Узнал секреты готовки Дрины. Научился печь хлеб с начинкой.

Я даже узнал историю народа Инджен, да и их название. Раньше они жили маленькими племенами по всему миру, распределяя знания между людьми, но когда те начали строить города, вытесняя племена, все они собрались здесь, в Sienta Valis, так звался восточный лес когда-то давно, когда был еще молод.

Узнал и историю самого леса. Оказывается его высаживали местные племена еще до того, как заложили первый камень Диантреса. Они высадили деревья плотной, непроходимой стеной вокруг, оставив внутри равнину. Сложно представить, сколько времени ушло на его создание, потому что пройти сквозь эту стену можно лишь дней за восемь, и то, если иметь много припасов и быть готовым к тому, что ждет в глубине чащи. Даже если высаживать будет сотня людей, по сотне деревьев ежедневно, не думаю, что они управились бы быстрее, чем за полгода, настолько большой этот лес. Хотя, скорее всего, ушел бы и весь год. Учитывая, как много ровной, пригодной для посадок и строительства земли осталось внутри и насколько широкая и непроходимая лесная стена.

Еще я узнал, что раньше Инджен передавали знания людям, согласно их развитию. Машины и механизмы, что мы используем и строим больше тысячи лет, были переданы нам ими. Секреты выращивания овощей и скота мы тоже получили от Инджен. Однако от секрета воды люди, почему-то, отказались сами.

Язык, на котором мы говорим, календарь, по которому живем и отмеряем даты, даже то, как измеряется время, все с самого начала дали людям именно эти племена. Но увидев, что жить с природой в гармонии мы не собираемся, племена ушли, оставив людей развиваться самих. Ушли, унеся с собой знания и память о себе. Поэтому о них никто и не помнит. И не вспомнит, даже если показать и рассказать все как есть.

Так же старейшина рассказал мне о другом языке, более древнем. И даже обучил его основам. Знаю, что он никогда мне и не пригодится, но его звучание показалось мне прекрасным, и я настоял. Пришлось не один день упрашивать Мидри, пока он не сдался. Наши уроки проходили тяжело. Непривычное произношение давалось мне с трудом, и ушло больше месяца упорных занятий, прежде чем я научился произносить отдельные звуки.

А сегодня, наконец, наступил тот долгожданный день, когда я узнаю значение таинственного слова Драул. Как и приказал старейшина, я забыл о нем и не вспоминал долгих три месяца. Не задавал вопросов, хоть как-то связанных с ним. Не расспрашивал остальных. И сегодня я получу обещанную награду за свое смирение.

День прошел, как обычно, но к закату все собрались у крохотного сарайчика. Если быть точнее, это был очень ветхий с виду каменный домик. Удивляюсь, как я до сих пор его не приметил, ведь даже сам стиль постройки разительно отличался от общей картины деревеньки. Мужчины обступили его кругом, а женщины с детьми встали на небольшом расстоянии. Одна из них плакала, кажется, её имя Рула, а за её подол держалась маленькая, лет семи, девочка и с испугом смотрела то на сарайчик, то на заплаканное лицо матери.

Как только село солнце, Мидри подозвал меня к себе.

– Сейчас мы войдем внутрь. Что бы ты ни увидел – молчи. Захочешь закричать или сказать хоть слово – молчи. Не издавай ни звука. Не мешайся под ногами у тех, кто будет завершать обряд. И даже не вздыхай слишком громко. Если не готов к такому, то лучше останься снаружи.

– Я готов, – ответил я, на всякий случай, шепотом.

Старик кивнул и прошел в сарай, заводя меня следом. Представшая перед моими глазами картина повергла меня в шок. В окружении свечей, на старом, источенном жуками деревянном столе, лежало тело. Если быть точнее – скелет. Голые молочно-белые кости, на которых танцевали блики от десятков маленьких огоньков. Чтобы не мешать никому, я забился в угол, и молча, наблюдал.

Это был тот самый мужчина, который заходил ко мне вместе с Дриной в первый день моего появления тут. Олений череп накрепко сросся с его человеческим. Один из мужчин передал Мидри в руки плошку с темной жидкостью и тонкую кисть. Видимо краска. Кто-то раздвинул полы мантии, обнажая костистую грудь умершего, и старейшина начал наносить на внутреннюю сторону оголенных ребер письмена на древнем языке. Моих знаний не хватило, чтобы понять все, но несколько слов я распознал.

Нести. Память. Записать. До конца. Смерть. Душа.

Когда последняя буква была начертана, старику протянули другую плошку, на сей раз с чем-то прозрачным, скорее всего лак из древесного сока, чтобы закрепить письмена. Так и оказалось.

По окончании всех процедур мужчины покинули домик и мы все выстроились рядом с женщинами. Я продолжал молчать, боясь наделать лишнего шума, а Рула все еще плакала.

Ожидание казалось мучительным. Минуты складывались в часы. Кто-то продолжал стоять, менее выносливые сели на траву. Кто-то и вовсе лег и уставился в звездное небо. На коленях у матерей дремали дети. Казалось, будто вся деревня просто решила посидеть под ночным небом, но атмосфера вокруг говорила об обратном. Воздух той ночью был невыносимо тяжелым. Переживания и тревога десятков людей смешались с ночной прохладой. Вокруг нас словно появилась плотная, но неосязаемая и невидимая стена.

Шелест травы и листьев на ветру смешивался с людским шепотом и всхлипами Рулы, превращаясь в тихий монотонный гул. За стенами сарайчика раздался шорох, мгновенно заставивший нас замолчать. Все взгляды устремились на дверь, к напряжению в воздухе примешивалось томительное ожидание, а я, в это время, изо всех сил сдерживал рвущийся наружу крик ужаса.

За рассохшейся дверью раздался первый тихий скрип, а после еще один, едва слышный, и еще. Затем глухой стук. Он будто крадучись подбирался к двери. Медленный и глухой, с подобным звуком падают капли из пересыхающих лиан в пустое деревянное ведро.

Спустя минуты изнуряющего ожидания дверь распахнулась. Из глубины постройки сияли алые рога. Черная мантия сливалась с тьмой комнаты, в которой больше не осталось зажженных свечей. Скелет вышел на лунный свет и медленно побрел в сторону леса. Он прошел мимо всех нас так, словно и не было вокруг него людей, будто все, что он видит, это лес, в который ему во что бы то ни стало нужно попасть.

Стоило двери распахнуться, как рыдания Рулы многократно усилились. Сейчас мимо нее шел любимый муж, человек, которому она посвятила всю себя, и который посвятил себя ей. Отец её любимой дочери. Мужчина, что долгие годы заботился о ней и оберегал её.

А он шел, смотря вперед пустыми глазницами. Трава смягчала поступь голых костей, приминаясь под ним. Ему не было дела до слез жены, он не видел их. Не слышал её плача. Просто не мог больше всего этого.

Вдруг из толпы выскочила невысокая фигура – дочь Рулы. Она схватилась маленькими ручками за пыльную ткань отцовской мантии, заливаясь слезами.

– Папа, папа, это же ты? Мама плачет. Почему ты не идешь к маме? – Детский голос срывался на крик, в попытке достучаться до родного человека, но напрасно. Ответом ей было молчание. Скелет шел вперед, таща девочку за собой по траве, будто она и не весит ничего.

– Это же я, Руми. Твоя маленькая звездочка. Ты меня больше не любишь? Папа.

Малышка заливала слезами покрасневшее личико и утыкалась им в складки мантии. Моё сердце сжалось, да так сильно, словно его сдавливали кузнечными тисками. Оно вот-вот готово было лопнуть.

Не в силах больше видеть страдания ребенка, и рискуя разозлить всех своим вмешательством, я пошел за ней. Руми плакала. Тонкие детские пальчики устали хвататься за мантию того, кто когда-то был её отцом, и теперь она просто рыдала, глядя ему вслед. Лежала на холодной земле, крича отцу во след охрипшим голосом. Я поднял её на руки и понес к матери. Слов, чтобы успокоить ребенка, не находилось в моей голове, поэтому я просто похлопывал её по спине, как это когда-то делал для меня мой отец, и вытирал с её щек горячие слезы.

К счастью, Мидри не разозлился на меня за самоуправство. Вернув ребенка матери, я сразу направился к дому. В свою комнату, чтобы переварить увиденное. Разговаривать сегодня не хотелось ни с кем. Слышать правду хотелось еще меньше. Наверное, я пока не был к ней готов.

Сон долго не шёл. Прохлады открытого окна не хватало, но и на крыльцо выйти я не мог. Было страшно, тяжело, да и просто горько.

Утро встретило меня измученными серыми лицами мужчин и покрасневшими глазами женщин. Хотя, что врать, и мужчины попадались с опухшими от слез глазами. Да и я сам был одним из них.

Вчера старейшина должен был выдать мне новую работу вечером, но было не до того, и поэтому я просто слонялся по округе, разыскивая его или тех, кому мог бы помочь.

– Подожди. – Меня окликнула Рула, когда я проходил недалеко от её дома. Она сидела на крыльце и, видимо, высматривала меня. Женщина зашла в дом и вышла уже с большим блюдом. Подойдя ближе, она протянула мне свежий сладкий хлеб с ягодами. – Спасибо за вчера. У меня не было сил пойти за дочкой.

Не дав мне возможности поблагодарить в ответ, она ушла в дом. Несладко ей пришлось ночью. И девочка. Как она перенесла все случившееся? Меня очень волновала их судьба. Одно дело терять близкого навсегда, но намного хуже знать, что он не упокоится и не отправится на Мирную луну. Видеть, как то, что когда-то было родным, любимым человеком, теперь уходит от тебя, позабыв всю свою прежнюю жизнь и счастье. Мне кажется, это намного тяжелее.

Как и ожидалось, Мидри меня не похвалил за своевольство. Зато и не ругал. В глазах читалась капелька благодарности, которую он не мог выразить вслух, но и этого было достаточно. Я угостил его сладким хлебом и остался рядом. Дел на сегодня мне все равно не дали.

– Ты хочешь услышать все сейчас?

– Думаю, нет. Не сегодня.

– Оно и к лучшему. Завтра мы опять поедем в башни. В этот раз ты все увидишь своими глазами, тогда же, по пути, все и узнаешь. – Он с удовольствием откусил кусок и протянул мне кувшин с соком. – Знаешь, ты с нами уже треть года почти. Все хотел спросить, как тебе живется среди чужаков?

– Вы не чужаки. Иногда мне кажется, что и я уже не чужак вам, и даже если это чувство обманчиво, радость от него настоящая. Здесь я чувствую себя собой. Я не Рех, не исследователь, не чей-то сын. Я это я. Садовник, ремесленник. Я столько узнал о себе за три месяца с вами, сколько не узнал бы и за всю свою сознательную жизнь. Как после этого я могу считать вас чужаками. – Мой ответ ему явно был приятен, а главное в нем не было ни капли лести или лжи.

– Я рад, что ты так о нас думаешь. Но все же тебе нелегко пришлось, и это не то, что можно отрицать.

– Вы все были добры ко мне. Кормили, дали комнату и возможность отплатить работой. Никто не сказал мне ни единого дурного слова, даже когда я работал из рук вон плохо или учинял погром.

– Да, работник из тебя, прямо скажем, не очень. Особенно строитель ты никудышный. Часто вспоминаю, как ты провалился через крышу Лиры и проломил в её доме пол, смеху было на месяц вперед.

– Еще бы. Но даже тогда, вместо того чтобы сразу заругать, Лира сперва осмотрела меня, обработала царапины и накормила. Добрая женщина. Да и муж её помогал мне потом с крышей, объяснил все ошибки и хитрости. И дочь их, Джина еще несколько дней потом справлялась о моём здоровье. Мне хорошо среди вас.

– Не думаешь остаться? – Старик забил свою трубку и пихнул мне в руки мешочек с табаком. Два клубка дыма наперегонки помчались в небо, а мы сидели на земле и наблюдали. – Мог бы стать одним из нас, взял бы в жёны Дрину, глядишь, я бы и дедом успел побыть хоть сколько-нибудь.

От его слов дым застрял в легких, и старику пришлось долго хлопать меня по спине, прежде чем дыхание вернулось в норму.

– О чем ты, старик? Неужели можно единственную дочь отдать неизвестно за кого, да еще за чужака.

– Да я, сперва, пошутить думал, а теперь уже уверен в своих намерениях. Я хоть и старый, и вижу хуже, но не совсем слепой. – Он пропустил пальцы сквозь седую бороду, причесывая ее. – Да и по тому, как ты переживаешь сейчас о её судьбе, понятно, что ты о ней заботишься.

– Это, конечно так, – к лицу подступил жар, – но я старался думать о ней как о дочери того, кто меня приютил.

– Она у меня красавица, и готовит вкусно, и знает много. Да и сильная довольно, что телом, что духом. А тебе такая и нужна, чтобы глупостей не натворил.

– Вам не кажется, что шутка затянулась немного? – Краска застилала щеки. Я соврал, сказав, что она для меня лишь дочь старосты, я испытывал к Дрине симпатию. Даже не так. Мысли о ней или её образ вызывали во мне нежное благоговение и трепет. Она была слишком хороша для меня, недосягаема. Поэтому я и не давал чувствам расправить крылья.

К тому же, я вполне мог бы её побаиваться, потому как о её силе старик не соврал. У Инджен было заведено так, что каждый человек, достигнув определенного возраста, независимо от пола, должен был попробовать каждую работу в деревне и решить, что ему по душе, где он сможет принести больше пользы деревне, при этом не жертвуя здоровьем. И по рассказам Гриты и мужчин, с которыми я рубил в самом начале деревья, Дрина управлялась с топором и пилой намного лучше меня и доброй половины поселения.

– Давайте просто забудем об этом разговоре, пожалуйста. Мне еще неизвестно, сколько потом смотреть ей в глаза. А я же простой, как медная монета. Могу и проговориться, что отец сватал её за чужака. Как громко она будет вас ругать?

– Да, отец, как громко я буду вас ругать? – За спиной стояла она, прекрасная, нежная и сильная девушка.

Неужели моя маленькая подлая месть удалась? Старик весь сжался, а я не мог скрыть ликования, ухмылка сама вырывалась наружу.

– Дочка, все не так, как ты думаешь. Просто ты всю ночь твердила, как мужественно и по-доброму он поступил вчера, вот я и решил, что он тебе не безразличен.

Нет, месть не удалась, скорее это Мидри переиграл и меня и ее. Так подло. Мы словно два маленьких ребенка, чьи матери на детской площадке передают друг другу наш лепет о симпатии. Чувствую себя маленьким мальчиком, который попался в ловушку взрослого. Так нелепо. И, видимо, Дрина сейчас испытывает то же самое.

– Ничего подобного. А о вашей игре в сваху мы поговорим после. – Кивнув в знак прощания, она ушла в сторону малого сада.

Поражаюсь её способности сохранять хладнокровие. Старик прав, именно такая девушка мне и нужна. Но нужен ли ей растяпа вроде меня?

Наша атмосфера дружеской беседы полностью разрушилась. Мидри сидел, сгорбившись под гнетом предстоящего разговора с дочерью, на меня же давили её слова «ничего подобного».

– Ладно, раз завтра у нас очередная поездка, то пойду лучше собирать груз и припасы. – Я попрощался и оставил старика сидеть одного. Все равно ничем ему помочь не смогу, так хоть облегчу работу.

В последней поездке я узнал, что наш ценный груз, который мы отвозим в башни, это большие стопки бумажных листов, большое количество древесного лака и особые угольные карандаши. Уголь в них смешивался с воском, чтобы не смазываться от трения и дольше сохраняться. Да и бумага была не совсем обычная. После высыхания, готовые листы смачивали в какой-то жидкости, что тоже продлевало их срок хранения. Правда, место лака в этом списке мне было непонятно. Так или иначе, начал я с маленького бумажного производства, где уже были сложены и готовы две большие стопки ровных листов.

– Их осталось только замотать в ткань, и можно будет забирать. К вечеру они будут возле дома старейшины, – отчитался мне мужчина.

– Спасибо. Если нужно будет помочь донести, просто позовите меня, я помогу.

Согласно кивнув, он вернулся к работе. А я отправился дальше. Карандаши и лак делались в одном месте, и совсем не далеко, поэтому к моменту, как я подошел, меня уже встречал на пороге муж Лиры. Он показал мне, что все готово и тоже пообещал доставить к дому до вечера.

Дела делались быстрее, чем я мог подумать. Осталось набрать еды, проверить лошадей и не забыть ведра для них. Наша гужевая лошадка в этот раз не сможет сопровождать нас, потому как ждет малыша. И поэтому надо будет посоветоваться в конюшне с кем-нибудь и выбрать нового помощника.

Как легко решить любой вопрос? Знать того, кто сможет решить его за мгновение. Кого-то, кто давно занимается подобными вопросами, и попросить его о помощи. Так я и сделал, когда дело коснулось припасов. Когда каждый делает свою работу, которая ему действительно приятна, люди работают не ради награды, а ради блага ближнего и собственного. Жаль, что такая система не подойдет людям за лесом. Хотя, может мне и удастся изменить это.