Нация. Апокалипсис. Том третий
- -
- 100%
- +
Надо понимать, что Киевская Русь с незапамятных времён была связана не только с целым рядом европейских стран: Византией, Италией, Германией, Францией, Англией, но и со странами Скандинавии – Швецией и Данией. Все они пытались утвердить на Руси своё влияние уже в X веке, чтобы всячески затормозить развитие государства, исказить его историю и уничтожить культуру, ибо русское слово славилось гражданственностью и патриотизмом. Особенно это можно понять, перечитав «Поучение Владимира Мономаха», страницы русских летописей.
Учитывая все сложности в этом нелёгком труде, Сомов даже думал отказаться от писательской деятельности: от воображения, которое порождает ошибки, от мечты, которая опасна, и от всего прочего, что не даёт правильное направление. А ему хотелось, ох, как хотелось написать какой-нибудь экспериментальный роман, который бы мог соответствовать нынешнему веку, который писатели называют «переломным», а художники – «грешным», так же как классицизм и романтизм соответствовали веку схоластики и теологии.
«К великому сожалению, наступили такие времена, – рассуждал он, – когда чиновникам от власти нужна только форма слова, а не мысль, не человечность, не правдивость и прямота, которые бы волновали людей и заставляли их думать, содействуя сплочению народа». От этих горьких мыслей он даже решил сжечь свои дневники, стихи, рассказы, чтобы забыть и никогда больше не заниматься этой «нечеловеческой» активностью, которая, как он думал, никому не нужна. «Лучше обратиться к спокойствию и спасению, – думал он, – никаких тебе планов, никаких идей, что может быть лучше!»
Но это было лишь его желание, вызванное эмоциональными чувствами. Сомову было известно: что, согласно классической философии, человек состоит из неизменной веры, являя собой некое подобие статуи, противостоящей натиску внешнего мира, как скала противостоит морю, как свет противостоит мраку, как добро противостоит злу. Как было известно и то, что наше «я», погружённое в волны времени, разрушается. «Пройдёт немного времени, – мысленно рассуждал он, – и от человека, который затевал переворот и уничтожение великой страны, ничего не останется, а произведения будут жить вечно, поскольку они будут воспитывать своих читателей».
К тому же он вспомнил слова своего покойного отца, который сказал ему однажды: «Сынок, все болезни, которыми ты будешь страдать, все вопросы, над которыми ты будешь мучиться в течение всей своей жизни, идут от твоего ума и твоей души. Исключение одного или другого сделает тебя совершенно другим человеком. Старайся, несмотря ни на что, быть самим собой – это единственное средство, которое поможет тебе услышать крик своего возмущения и своей совести». Именно эти слова отца заставили Егора пересмотреть свои планы относительно литературного труда, встав на трудный путь беспокойных исканий. Именно тогда прозвучали его слова: «Я не просто хочу быть писателем – я им стану! А там уж пусть судят читатели. Во всяком случае, я не собираюсь писать о том, чего хотят многие; я буду писать о том, что хочу я, что требуют моя душа и голос совести, даже если мои мысли будут при этом легковесны и ничтожны».
Казалось бы, всё стало на свои места. Всё пришло в соответствие с его нормами и правилами. Но разногласия с Натальей вряд ли могли способствовать хорошему творческому началу… В такой обстановке ни о каком вдохновении не могло быть и речи. Но этот факт его мало расстраивал. Пугало другое обстоятельство: прожив с Натальей много лет, он, оказывается, совершенно не знал её, и это незнание его мучило (ну откуда ему было знать простую истину: «Не насладится муж, когда жене не любо наслажденье»).
С первых дней совместной жизни он думал, что, несмотря ни на какие преграды и сложности, они будут с женой воздвигать на вершине семейных отношений неприступную крепость, которую нельзя будет разрушить ничем; что их любовь никогда не подвергнется пересмотру и «ревизии», несмотря даже на вселенский потоп. И что они никогда не будут жить в страхе и ненависти друг к другу, потому что их любовь исключит в межличностных отношениях все лишние сомнения и прочие негативные чувства. Но, оказывается, он глубоко ошибался. Не успели они приехать из Сибири в Киев, как он перестал понимать жену, видя её поведение. Складывалось впечатление, что на границе с Россией её, как «птичку», выпустили на волю, открыв дверку той самой «клетки», в которой она пребывала много лет.
Поначалу он старался не придавать этому какого-либо значения, думая: ну мало ли что, пройдёт! Но, прожив в Киеве несколько месяцев, понял: с семьёй происходит что-то не то. А что? Он не понимал. А разбираться в семейных вопросах, глубоко проникать в глубины человеческой души, основываясь лишь на поведении, жестах и словах, не будучи психоаналитиком, он не умел. Но Егор точно знал, что, не разобравшись в семейных отношениях, он не сможет обрести мир и покой. А они ему жизненно необходимы. И не только для того, чтобы любить свою семью и своих детей, а чтобы жить, писать и творить.
Как это ни покажется странным, но он с большой осторожностью размышлял о свободе. Егор считал, что человек, наделённый свободой (неважно, мужчина это или женщина), может наделать много разных глупостей, так как в основе свободы заложено очень много психофизиологических факторов, которые не всегда вписываются в рамки общечеловеческих ценностей. А это значит, что свобода может отдалить его от женщины, которую он любит и которая для него священна. И этой мысли он боялся. Боялся в том плане, что под напором её эгоистических действий он не сможет противостоять своему сознанию… Чтобы исключить всякие сомнения и всякую боязнь в этом деле, он стремился к тому, чтобы находить в своей жене всё то наилучшее, что способствовало бы счастливой семейной жизни. При этом он не знал, является ли его стремление той мерой, что подчёркивала бы её достоинства. В этот момент ему почему-то захотелось рассматривать это вопрос не только касаемо Натальи, но и всех женщин мира, которые, как ему виделось, должны придерживаться строгости в любви. Чтобы их свобода не оборачивалась болью и разочарованием…
О своих мыслях и рассуждениях на эту тему он много писал, в том числе и стихи, которые, как ему казалось, дают возможность завоевать вечность. Ведь ничем невозможно по-настоящему насладиться, ничего нельзя сохранить иначе, чем приобщив к вечности, а образ женщины в этой вечности – это образ искусства. А искусство нельзя не любить. Не зря же многие поэты, художники и философы называли женский образ высшим синтезом.
Более того, литература помогала ему разобраться и в тех многочисленных событиях, что происходили на Украине и в России. А происходило, надо сказать, самое страшное, что могло произойти, что никак не поддавалось здравому смыслу. Поскольку под влиянием секуляризации и новых форм сознания всюду поверили Западу, причём поверили так «сладко», что это стало своеобразной квазирелигией.
Если говорить о России, то Сомов был уверен, что в его стране, стране, где он родился и вырос, где был счастлив и горд за неё, грехопадение достигло самого дна, приблизив народ к апокалипсису. И всё из-за того, что всем захотелось пожить чужим умом. А «умные» пришли да все человеческие правила изгнали; а без этих правил, как известно, что без света: хорошее от плохого не отличишь. Вот и приходится опять народу в этом тяжёлом и неразрешённом состоянии «мерить решетом воду». А всё потому, что не любит русский народ помнить сентенции, которые были сказаны столетиями назад. А ведь коротко выраженные суждения мудрых людей верны всегда – что сто лет назад, что тысячу, поскольку глубоки и дерзновенны, как максимы Пушкина, Достоевского, Льва Толстого.
Из средств массовой информации он знал, что какой край или область ни возьми, всюду царят хаос и безработица. Людям месяцами не выплачивают зарплату, всюду забастовки и недовольство граждан. А преступность и проституция буквально захлестнули страну, что повлекло повсеместное падение нравов. На фоне разрушающих государство событий президентом Ельциным и его правительством ничего не предпринимается конструктивного, скорее, утрачивается всё то, что было завоёвано страной раньше. Но больше всего Егора огорчало то, что практически полностью был уничтожен военно-промышленный комплекс, что ставило под реальную угрозу выполнение Вооруженными силами своих функций. Переживал он и за уничтожение атомной промышленности, и это переживание отзывалось в его сердце острой болью. По этому поводу он часто вспоминал Чернобыль, Красноярск-26 и вообще ту жизнь, которую невозможно было уже вернуть. Особенно не хватало ему друзей, тех друзей, которых он потерял… У него было даже желание съездить на Чернобыльскую АЭС, но от этой мысли он отказался по собственным соображениям, известным лишь ему. Единственный человек, которого он хотел видеть, с кем хотелось ему пообщаться, так это был Николай. Он даже пытался до него дозвониться, но безуспешно: телефон не отвечал. Единственное, что он мог сделать, так это оставить свой номер телефона на автоответчике.
Что касалось Украины, то тут проблем было не меньше, чем в России, а то и больше. Судя по ситуации, на Украине складывались все условия для авторитарной власти. Стремительное падение жизненного уровня ввергло всё население страны в уныние, причём в такое, что не найти слов. Этому способствовали не только экономические проблемы, но и невиданный разгул националистической демагогии, и коррумпированность всех ветвей власти, которая достигла невиданных размахов. Всё это говорило только об одном – об отсутствии на Украине национального лидера, который бы не только объяснил, что к чему, но и смог бы сплотить народ. Вместо этого кто-то специально баламутил людей, насаждая всё западное, особенно американское. «Ни в одной другой стране мира институты прогресса, – звучали день и ночь по украинскому телевидению слова то одного, то другого политика, – не получили такого развития, как в США. Ни в одной другой стране мира плоды достижений так не обеспечены, как в свободной Америке». «Народы мира… как никогда раньше, обращаются к Соединённым Штатам за доброй волей, силой и мудрым руководством».
Особое беспокойство в этой части вызывала западная часть страны, особенно Львов, где звучали с утра до вечера предложения навести порядок и установить твёрдую власть. Целый ряд националистических партий и организаций, воспользовавшись болезненной темой Черноморского флота, предлагали создать комитет по спасению нации и государства. Меры, которые предлагали националисты, были в лучших традициях тоталитарного государства. Своим главным врагом они объявили русский народ, которому они пообещали Варфоломеевскую ночь… Один из организаторов националистического движения сказал в выступлении на украинском телевидении: «Только оружием и силой украинского духа мы вычистим Украину от той нечисти, которая заселяет наши земли».
В правовых цивилизованных странах такое высказывание сразу бы осудили и виновных наказали. На Украине же воинствующим молодчикам всё сходит с рук. Власти даже не скрывают, что держат националистов в «патриотическом резерве», стараясь не замечать все их преступления и выходки. На всё это было больно и досадно смотреть.
Глава IX
Не менее интересовали Сомова и вести с Донбасса, поскольку после краха экономики и колоссального роста цен этот регион стал центром протестного движения на Украине. Из средств массовой информации Сомов хорошо знал, что ещё в начале 1993 года дотационная система поддержки угольной отрасли (впрочем, как и всех остальных отраслей) на Украине была отменена. Причиной этому послужил тот факт, что в стране не было финансовых средств. Принцип распределения бюджетных денег на поддержку отраслей экономики, возникший ещё в советское время, был отменён действующим правительством Украины. В результате большинство шахт Донбасса оказались на грани остановки. Всё это вызвало бурю недовольства среди населения, которое хорошо помнило советское время, когда никто ни в чём не нуждался, когда никто ни в чём себе не отказывал, а тут такое безденежье… Люди не знали, как им жить, чем кормить семьи.
7 июня 1993 года Егор Сомов, находясь в командировке в Донецке (участвовал в проведение расследования несчастного случая на подведомственном строительном участке), стал случайным свидетелем недовольства шахтёров политикой Киева, которое вырвалось, подобно мощному вулкану, в митинг, сметая всё на своём пути. Он видел, как, разбив палаточный городок перед зданием областной администрации, шахтёры стали требовать от руководства страны не только гарантированных обязательств по заработной плате, но и говорили о референдуме, об импичменте президенту, роспуске Верховной рады, о восстановлении связей с Россией и об автономии Донбасса. Он попытался подойти ближе к трибуне с выступающими, но его постоянно теснили молодые люди с какими-то странными нашивками и шевронами на одежде, о которых он ничего не знал, поскольку видел впервые. Выкрикивая националистические лозунги: «Слава Украине», «Смерть москалям», «Смерть жидам», они размахивали не только разноцветными флагами, но и дубинками; у кого-то в руках он видел даже металлические прутья. В какой-то момент, чтобы не навлечь на себя беду (сработало чувство страха), Сомов попытался выбраться из этого подозрительного окружения, но сделать это с первого раза ему не удалось, настолько плотно стояли вокруг него люди. Предприняв очередное усилие, он всё же выбрался. Правда, на ветровке не осталось половины пуговиц, но это мало его огорчало, поскольку он понимал, что могло быть и хуже. Чуть позже, придя в себя, он увидел, как всё новые и новые толпы людей присоединялись к митингу. Как он узнал, это были представители других шахт, приехавшие из других городов, чтобы поддержать своих коллег.
Сомов был в курсе, что в этом противостоянии задействованы не только профсоюзы и общественные организации, но и другие силы, представляющие интересы финансово-политических групп. Всех тонкостей, безусловно, он не знал, но от тестя он как-то слышал, что представителями этих групп являются бывшие партийные руководители страны и директора крупных заводов.
От руководства страны митингующие требовали не только самостоятельности и погашения долга по заработной плате, выполнения обязательств по дальнейшему финансированию угольной отрасли, но и придания русскому языку статуса государственного. На этом требования людей не ограничивались: бастующие требовали от властей Украины подписание Устава СНГ и полноправное участие Украины в экономическом союзе, а также в межпарламентской ассамблее СНГ.
Мало разбираясь во всех этих политических противостояниях, он решил быстрей уйти с площади, где становилось всё горячее и горячее. «Эпоха стабильности закончилась и на Украине, – подумал он, пытаясь обойти агрессивно настроенных людей. – Украинский народ вступает в новую эпоху, эпоху противостояния и выживания, узаконенную современными нововведениями». Были и другие мысли, но они прервались звонким мужским голосом, звучащим со стороны площади:
– Сомов, Егор!
Думая, что кричат не ему, он всё ещё сохранял намерение отойти подальше от толпы. Но крик повторился:
– Егор! Сомов!
Обернувшись назад, откуда был слышен голос, Сомов увидел быстро идущего к нему мужчину. При приближении этого человека он всё больше узнавал в нём своего давнего товарища – Сергея Пронько. Того самого, с кем он познакомился много лет назад в пионерском лагере «Сказочный» во время эвакуации с Припяти, кто спас его от верной гибели во время посещения Егором своей квартиры (на него напали два украинских домушника)…
– Вот так встреча! – сделав шаг навстречу товарищу, проговорил Егор.
– Не могу поверить своим глазам, – подходя к Сомову, улыбаясь, проговорил Пронько. – Егор, ты, что ли?
– Как видишь!
– Кричу, кричу, а ты всё не слышишь?
– Такое со мной бывает. К тому же эта толпа… чуть жив остался. Старался быстрей уйти…
– Привет, дорогой! Дай хоть тебя обниму.
После небольших объятий Пронько радостно спросил:
– Откуда? Какими судьбами? Ты же, как мне помнится, в Красноярск уезжал?
– Давай немного отойдём, – оглядываясь по сторонам, проговорил Егор, – а то нас тут задавят (народ шёл к площади со всех сторон). – Да, было дело, но я в Киеве уже как год…
– О как!
– Да.
– А здесь-то что делаешь?
– Дела были кой-какие… по работе.
– И шо за дела? – с украинским акцентом спросил Пронько.
– Долго рассказывать…
– А где работаешь?
– В Киеве, в строительном управлении…
– Понятно. Значит, из атомной отрасли ушёл?
– Это не я ушёл, а атомная отрасль ушла от меня, – глубоко вздохнув, проговорил Сомов. – Причём в неизвестное направление. Короче, всё достаточно сложно. Впрочем, ты сам видишь, какое сейчас время.
– Да, что есть, то есть. Самое главное, мы не знаем, радоваться или печалиться всему этому.
– Вот-вот.
– Мне ведь тоже пришлось всё бросить, – проговорил Пронько без особой радости.
– Ты же вроде остался на станции?
– Остался, потому что поверил обещаниям руководства, но потом понял, что если сам о себе не побеспокоюсь, то буду сидеть в этом «Зелёном мысе» до самой старости. А жизнь, Егор, она одна. Хочется ещё пожить…
– Да, не повезло нам, – глядя на Пронько, проговорил Сомов. – Вот гляжу на тебя и не могу поверить.
– Чему?
– Тому, что встретил тебя!
– У меня точно такие же мысли.
– Я, можно сказать, случайно здесь, а ты как тут оказался? – изучающе глядя на Пронько, спросил Сомов.
– Да я тут со своими друзьями…
– Друзьями?
– Можно сказать, будущей силой Украины! – показывая рукой куда-то в сторону толпы и развевающихся флагов, проговорил Пронько.
– Не понял…
– А что тут не понять: я за новую Украину!
– Ты что, состоишь в каком-нибудь общественном движении? – удивлённо спросил Сомов.
– Ни в каком-нибудь, а в «Движении за перестройку», или просто Рух. Слышал про такое?
– Так, краем уха… по телевизору. Меня, если честно, все эти движения мало интересуют.
– Почему же?
– Мне кажется, что все они на одно «лицо».
– Ну не скажи. Не знаю, как там насчёт «лица», но задачи и цели у всех разные.
– И какова же цель вашего движения?
– Цель у нас одна: достичь государственной независимости Украины!
– Интересно!
– Ещё как интересно! Без политики, Егор, сейчас никуда. Мы на пороге новых перемен.
– Как в России?
– Не знаю, как там, в России, но скоро наша Украина будет заправлять всей Европой.
– Даже не знаю, что и сказать, – глядя на Сергея, проговорил Сомов. – Чувствую, планов у вас громадьё!
– Ещё каких!
– Как я помню, ты же не тяготел к общественно-политической деятельности, к этой стихии?
– Егор, мы все не тяготели, но жизнь, как видишь, вносит коррективы – и это здорово! После того как я уволился со станции, случай помог устроиться в хорошее место.
– Куда, если не секрет?
– Не секрет: в ХФТИ.
– В Харьковский физико-технический институт?
– с удивлением спросил Сомов.
– Ну, да. А почему ты так удивился?
– Да нет, я просто… А как давно?
– Да вот уж как лет пять, – не задумываясь, ответил Пронько.
– Понятно. Молодец!
– Да что там, – махнув рукой, проговорил Пронько. – Столько пришлось пережить за это время…
Слушая Пронько, Сомов внимательно рассматривал своего товарища, пытаясь не столько узнать от него что-то новое, сколько понять и разобраться в этом человеке, поскольку он напоминал ему в этот момент какого-то заговорщика, которого трудно было понять. Возможно, этому способствовали его нестандартные манеры поведения, которые раньше Сомов за ним не замечал. Нет, они не выходили за рамки его поведения, просто Сергей показался ему чрезвычайно увлечённым человеком. Будто целью всей его жизни является превращение некоторого «чуда» в нечто постигаемое. И в этом бурном океане эмоций он плыл. Причём плыл наудачу, без компаса и других устройств, облегчающих ориентирование в пространстве. Короче, Сомов узнавал в нём типичного южанина.
– Я часто себя спрашивал, – продолжал Пронько, – нужно ли мне это, полезно ли. И в какой-то момент осознал, что политик – это тот же лекарь. А поскольку у нас в обществе множество разных болезней, то почему бы не начать с себя? А что касается, как ты говоришь, стихии, то Украина всегда была стихийной силой: предсказывать логику действий нашего народа невозможно. Только синоптики могут разобраться в психологии украинского народа.
Произнеся эти слова, Пронько заулыбался.
– Не понял… Как это?
– А что тут не понять: мы живём по принципу: пришли тучи – будет дождь… Сейчас над Украиной такие тучи, что ого-го! Тут и Америка, и Европа… Новый мир открывается для нас, понимаешь! Так что давай, примыкай, – весело произнёс Пронько, кинув взгляд в сторону проходящей толпы.
– Ты серьёзно?
– Серьёзней не бывает!
– Нет, спасибо.
– Почему?
– Наработался…
– Понимаю, понимаю…
– Я сейчас как тот сапожник: живу, не мудрствуя лукаво, помаленьку, принимая только те вещи, которые мне понятны и в точности известны. К тому же я русский.
– Да брось ты! Ты же столько лет прожил на Украине… И потом, не боги горшки обжигают. Сейчас, Егор, такое время… если не мы, то кто же? А то, что ты русский, неважно. В Украине половина жителей – русские; если мы объединимся, представляешь, какая сила будет? Я скажу больше: на последнем учредительном съезде «Руха» каждый шестой был не украинцем по национальному происхождению. Более того, в руководстве были украинские русские, евреи, поляки, армяне и представители других национальных сообществ. Так что, Егор, вступай в наши ряды, и все дороги для тебя будут открыты. А если будешь говорить на украинском языке, то твои возможности сразу вырастут в арифметической прогрессии. У тебя всё будет с «прибытком».
– Даже так!? – сделав удивлённые глаза, спросил Егор.
– Конечно! Сейчас украинскому языку будут придавать статус государственного.
– А почему ты говоришь по-русски?
– А ты знаешь украинский? – весело спросил Пронько, глядя на Егора.
– Ну не так, чтобы хорошо… Раньше, ты же помнишь, мы все говорили только по-русски.
– То было раньше, а сейчас, Егор, другие времена! Скоро половина Европы будет говорить на украинском языке. Мы этих чертей заставим плясать под нашу дудку.
– Не знаю даже, что и сказать, – глядя на Пронько, проговорил Сомов. – Слишком убедительно говоришь.
– А тут и говорить ничего не надо: что есть, то есть.
– Ты так думаешь?
– Я не думаю, а знаю. Через десять лет мы должны стать самой богатой державой Европы, если хочешь, другой Францией!
– Главное, Серёжа, чтобы Украина не стала второй Германией.
– А чем тебя так пугает Германия?
– Меня она не пугает, просто французское безумие далеко не так безумно, как немецкое, ибо в последнем, как сказал один знающий человек, есть система.
– Скажу тебе по секрету, Егор: нам не страшны будут никакие системы…
С Украиной будут считаться все страны не только Европы, но и мира.
– Слушай, мне кажется, что ты грешишь поспешностью.
– Никакой поспешностью я не грешу – вот увидишь. У нас 52 миллионов образованного населения, развитая экономика, промышленность, морской флот…
Со слов Сергея, Егор понимал, что всё меняется на глазах, причём так быстро, что он не мог себе и представить. И хотя в душе он радовался таким изменениям, мысли его были о другом. О том, что он знал Пронько одним, а сейчас он видит перед собой совершенно другого человека, который находится под воздействием каких-то мощных идеологических призывов. И эта ситуация его как-то настораживала. Настораживала тем, что все его суждения сводились не только к мирному развитию страны, но и к воинственности, и к национализму. Рассуждая, он весь был на каком-то подъёме, словно ему пообещали золотые горы. Глаза его горели так, что Сомов испытывал если не страх, то, по крайней мере, какие-то странные чувства, от которых холодела спина. Он стоял как вкопанный и слушал Сергея. Сомов и дальше бы слушал его, но какие-то незнакомые молодые люди с флагами и плакатами окликнули Пронько. Обратив на это внимание, Сергей тут же махнул им рукой, выражая чувства не только общности, но и солидарности.
– Не знал, что ты такой целеустремлённый, – глядя на Пронько, проговорил Сомов.
– Егор, во мне, как в любом человеке, многое отсутствует, но во мне есть чёткое понимание того, что я хочу. И я к этому стремлюсь.
– Даже не знаю, что и сказать, – разводя руками, проговорил Сомов.
– Не надо ничего говорить, Егор, надо брать от жизни всё, что можно, и действовать. Время рассуждений закончилось, впереди время побед…
В то время как Пронько говорил, к ним незаметно подошёл высокий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти. Егор не мог не обратить внимания на его развитую мускулатуру, на крепкие мясистые руки, на которых были видны наколки, и на лицо, на котором проступали черты жестокосердия. «Ну и друзья у Пронько», – глядя на незнакомца, подумал Сомов.