Нация. Грехопадение. Том второй
- -
- 100%
- +
– Даже не знаю, что и сказать. Если это легенда, то она вполне могла быть, ведь все легенды, как правило, основаны на реальных событиях.
– Вот и я про то же, – согласился Александр.
– Да, но полностью достоверными историческими свидетельствами они не являются. А что, здесь существовали древние цивилизации?
– Они не просто существовали, они здесь ещё и жили. Это были могущественные цивилизации, сюда прилетали пришельцы из космоса, здесь строились невероятные по масштабам сооружения. Легенды рассказывают о множестве подземных городов, причём гигантских масштабов, что стоят по всему периметру Северного Ледовитого океана начиная от Енисея и кончая Чукоткой. В горах найдены тысячи пещер, тысячи гигантских стволов, сделанных искусственно, они обложены камнем и уходят в неописуемые глубины.
– А зачем нужны были такие подземные города?
– Не знаю, возможно, для использования их в качестве убежища на случай глобального природного катаклизма или мировой войны с применением разрушительного оружия массового уничтожения людей. У нас же вот тоже построили…
Посмотрев друг на друга, они рассмеялись.
– А что, – с некоторой иронией проговорил Александр, – через тысячу лет ГХК примут за какой-нибудь доисторический город и будут говорить о нас как о высшей цивилизации.
– Да, это точно: что-что, а копать мы умеем, этому нас учить не нужно.
– Многие учёные утверждают, – продолжал Александр, – что если растопить льды Севера, то неминуемо откроются остатки городов предыдущей арктической цивилизации, сохранившиеся подо льдом во всей своей первозданности.
– Их, города, наверное, тоже заключённые строили?
– Кто их знает. Во всяком случае сегодня мы можем говорить о тайнах древней истории Сибири, которые, кстати, могут в корне изменить наши представления о развитии земной цивилизации, вот только этого мы не хотим.
– Почему ты так думаешь?
– Да это не я так думаю, а наши власти, – как бы, уточняя, проговорил Александр, – они хотят, чтобы вся наша история начиналась с семнадцатого года…
– Ну не скажи.
– Да что «не скажи». Всё переврали, всё переписали, не знаешь, чему и верить. Причём продолжают в том же духе. Ты посмотри, что пишут сегодня в «толстых» журналах, – жить не хочется. Сплошная «дрессированная литература», а проще говоря, западный диктат. Эти «деятели» выльют сейчас на нас ведро грязи, а потом спрячутся где-нибудь, сказав: «А вы знаете, мы ничего не писали, это всё они, капиталисты проклятые…» – вот ведь как получится, а нам ведь жить в этой стране, растить детей. Кстати это один из видов отрицательных энергий, причём наиболее сильный, который является открывающим ключиком к двери нашего сверхсознания, чтобы впустить туда излучение, которое разрушает нас, делая человека растением. А ведь всё должно быть, наверное, по-другому.
– Как?
– Я не знаю, как, но я точно знаю, что я не должен проводить свою жизнь на глубине двести метров в этой «пещере», как крот. Скажи, Егор, зачем было всё это делать, если вокруг нищета, причём такая, что сердце кровью обливается. Ты посмотри, что получается: мы тут с «мирным атомом» играемся, а вокруг в близлежащих к городу деревнях нет ни света, ни воды. Про газ я уже молчу. Люди до сих пор, как сто лет назад, воду на коромыслах носят. Ни дорог тебе, ни жилья, ни продуктов – всё как в прорву. Зачем нам такой «мирный атом»?
– Ну ты даёшь! Спросил бы что попроще.
После этих слов, Егор хорошо помнил, что окунулся опять в воспоминания, но тут же «вернулся» к разговору, подумав: «Видимо, у человека накипело, если он так говорит».
– Пойми, тут действует простая логика, – продолжал Александр, но уже не так эмоционально, а более сдержанно. – Нам нужно не разрушать, не загонять людей на двести метров под землю, а создавать, свидетельствовать о культурной полноценности нации. У нас что – земли мало? Одним словом, то, что сейчас делается, – ужас. Тем более что…
На этих словах Коноваленко замялся, размахивая руками, видимо, подбирая слова.
– Что тем более?
– Я хотел сказать, что любой «толстый» журнал – это своего рода экспертная инстанция, законодатель мод, если хочешь. А тут, читая, не поймёшь, что дурно, а что великолепно. Какой-то литературный компот.
После этих слов, как он помнил, он посмотрел на Коноваленко, но ничего не сказал – видимо, не нашёл нужных слов, а может, и не хотел ничего говорить, ведь он говорил всё правильно.
– И вот ещё что, – тихо, как бы по секрету, проговорил Александр. – Ты в Бога веруешь?
– Нет, я атеист, но…
– Вот именно – «но».
– А почему ты про это спросил?
– Купи икону Архангела Михаила и попроси, чтобы он избавил тебя от духов и призраков. Попроси его, чтобы рядом с тобой были только выходцы из страны любви и чтобы он никогда не пропускал к тебе непрошенных гостей.
Егор хорошо помнил, с каким недоверием он смотрел на Коноваленко, не желая понимать всерьёз то, что он сказал.
– Егор, я не шучу, – напористо сказал Коноваленко, видя недоверчивый взгляд Сомова. – Пора учит, нужда гонит…
– Нет места шуткам – ты это, наверное, хотел сказать?
– Вот-вот.
– А почему именно икону Архангела Михаила?
– Точно не знаю. Но так делают многие из тех, кого я знаю. – И, помолчав немного, тут же добавил: – Может, потому что он самый важный помощник Божий – вот все и просят его о покровительстве и защите.
– Интересно. Даже не знаю, что сказать.
– А ты и не говори. Главное, помни: для архангела не существует временных и пространственных ограничений, придёт на помощь в любой момент.
Егор хорошо помнил, что, расставшись после долгого разговора с Александром, он никак не мог прийти в себя. «На протяжении веков, – подумал он в этот момент, – люди постоянно, придумывают себе проблемы. Странно всё же получается: почему люди не придумывают себе счастье?»
«Начали вроде одним, – подумал он в какой-то момент, а закончили совершенно другим».
Увлёкшись воспоминанием, он старался вспомнить весь их разговор, услышать то, что больше всего его интересовало, то, во что ему хотелось поверить, причём поверить не как в сказку, а как в быль. Ведь что ни говори, а устные сказания передаются из уст в уста из поколения в поколение хранителями этих преданий. Конечно, они дополнялись и дополняются на каждом отрезке времени, искажаясь от своей первоначальной сущности (в отличие от манускриптов), но тут уж ничего не поделаешь, такова природа человека. Возможно, что именно эти обстоятельства, а может, что-то другое (он сам понять не мог), сдерживали его от восприятия тех слов и историй, что он услышал. Хотя в целом разговором он остался доволен. И это удовлетворение вызывало у него определённые эмоции. Возможно, поэтому, не игнорируя услышанное, он всё же решил учесть все советы коллеги и даже кое-что почитать на эту тему, самостоятельно избавляясь от всяких иллюзий. Во всяком случае он дал себе установку мысленно расклассифицировать то, что услышал, разложить, что называется, всё «по полочкам», чтобы всем этим воспользоваться в нужный момент.
Сидя в электричке, которая тихо, почти крадучись, скользила по рельсам к конечной станции ГХК, Сомов, как правило, не только размышлял, но и часто вглядывался в лица людей, наблюдая за их эмоциями, поведением и обликом. Он всегда считал, что о людях нужно знать как можно больше, так как эти знания подобно открывателю новых земель расширяют пространство нашей жизни, более того, служат некой питательной средой интеллекта. Любуясь по очереди чертами каждого, он находил в них что-то особое, восхитительное, как художник, ибо прекрасно понимал, что для ума великое удовольствие – понимать и разбираться в анналах человеческого сознания. И этот интерес захватывал его, так как другого пути в рамках очевидного факта не существует. Глядя на лица людей, он присматривался к характеру, его эмоциональности и драматичности, оценивал не только вкус человека, но и душевную составляющую. Впрочем все люди были как люди: кто-то весёлый, кто-то грустный, а кто-то и задумчивый; в этом опыте наблюдений все они были разные. Каждый жил своей жизнью, каждый думал о своём – наверное, этим они и притягивали, в этом и была их прелесть.
Несмотря на утро, за окнами мелькала темнота, но от этого ему не было скучно или ещё как-то, что тяготило бы и мешало восприятию. Он знал, что уже через пару минут электричка «нырнёт» глубоко под землю, где при свете фонарей он будет снова рассматривать «метро», его подземные залы, высота которых превышала пятьдесят метров, и «широкие улицы», разъехаться по которым легко могли два автомобиля, а то и больше. И он снова подумает об одном и том же, сказав себе в сотый раз: «Видеть такое, конечно, удаётся не всем». Всё другое было для него истиной, в которой нужно было не только существовать, но и работать, работать, чтобы жить.
Глава V
Очередной рабочий день пролетел незаметно. Возвращаясь домой с комбината, Сомов привычно сидел в электричке у окна и размышлял над теми новостями, что услышал в этот день на работе от своих коллег. Были эти разговоры слухами или чем-то другим, он не знал. А услышал он то, что было, как ему показалось, страшнее всяких сомнительных историй, что рассказывал ему недавно Коноваленко. «Конечно, доверять всяким там слухам – последнее дело, – думал он в этот момент, – но дыма, как говорится, без огня не бывает».
А суть этих «слухов» заключалась в том, что комбинат якобы собираются закрывать, поскольку он выполнил свою миссию по созданию в стране ядерного щита. На основании этого «решения» уже в ближайшее время все промышленные реакторы – наработчики оружейного плутония будут остановлены, а инженерно-технические работники – уволены по причине их ненужности. Взамен разоружения американцы готовы помочь профинансировать строительство уже строящейся в городе экологически чистой ТЭЦ (первое решение о строительстве было принято Минатомом СССР в 1984 году). Для консультации и более детального изучения этого вопроса уже в ближайшее время на ГХК должна приехать делегация министерства энергетики США во главе с известным профессором, – вот такие были новости. Непонятно было только одно: хорошие они или плохие?
«Конечно, – рассуждал Егор, анализируя такое положение дел, – одни работники восприняли это как шутку, а другие – всерьёз, вспомнив русскую пословицу: “Журавль летит с моря – убавит нам горя”. Может, оно и так, ведь каждый вправе думать то, что он хочет. Хотя, как известно, и шуткой можно достичь любой цели. Однако, если подходить к этому делу серьёзно и ответственно, что бы там ни говорили, такого произойти не может: комбинат был, есть и будет сверхсекретным объектом. О том, что его закрывают, подумать даже страшно, не говоря уже о чём-то другом. Пустить в закрытый город какого-то иностранца-профессора – нет, этого просто не может быть. И потом, с чего бы это им тратить на нас огромные деньги? Тем более что они являются нашими потенциальными противниками уже много десятилетий. Откуда, спрашивается, такая милость? На каком фундаменте всё это зиждется? Ведь природа американцев не проста. Тут нашему руководству нужно понять одно: если этот фундамент прочный – это одно, а если он выстроен из “каменной соли” – это другое. В нужное время они подведут ручеёк под этот “фундамент”, и все эти “дружба и сотрудничество” рухнут, похоронив под собой всё наше общество. Конечно, мы не против всякой там дружбы, телемостов, сокращений вооружения, но чтобы ликвидировать уникальное производство, инженерно-технический и научный состав, который обеспечивает обороноспособность государства, которому нет равных в мире, – нет, этого просто не может быть. Все эти разговоры – не что иное как обычные слухи. Во всяком случае в Кремле сидят не дураки, они прекрасно понимают, что к чему», – заключил он.
Как бы там ни было, верить во все эти «байки» Сомову не хотелось, поскольку он считал их несостоятельными, но и не принимать их было нельзя, поскольку об этом говорили все, причём достаточно открыто. И вот это волновало его больше всего. Он понимал, что мир – это обитель коварства и подлости. Да, на дворе гласность, перестройка, демократия, но вопрос касался обороны страны, её живучести, целостности. «Значит, – подумал он в какой-то момент, – кто-то всё же серьёзно заинтересован в том, чтобы эти разговоры были, готовя, так сказать, почву для чего-то уже оговорённого, а может быть, и принятого, свершившегося в “закрытых” кабинетах власти. Поскольку не может такой важный вопрос обсуждаться в обществе без согласия руководителей страны. Но зачем? для чего?»
Так, в размышлениях и сомнениях, Сомов и не заметил, как приехал в город – на станцию, а затем, вскоре, и домой.
Лиза, привычно встречала отца у порога:
– Папа, папочка приехал! – радостно проговорила она, подбегая и обнимая отца.
– Подожди, доченька, подожди, дай мне снять хотя бы куртку и помыть руки…
В это время в его голосе прозвучали нотки какого-то раздражения, как если бы он не справлялся с чем-то, что было для него важным и особенным. Раздевшись и выйдя из ванной комнаты, он нежно поцеловал Лизу в пышные волосы и, глядя в её небесной чистоты глазки, ласково спросил:
– Ну что, принцесса, как дела?
– Хорошо, папа.
– Это замечательно. Чем сегодня занималась?
– Мы с мамой в бассейн ходили плавать, – сверкая большими голубыми глазами, словно сапфирами, проговорила Лиза.
– Какие вы молодцы, я бы тоже не отказался.
– Значит, возьмём абонемент и на тебя, ободряюще проговорила Наталья, выходя из кухни, откуда доносился приятный запах жареной картошки.
– Я не против такого решения, – спокойно, без блеска в глазах, проговорил Егор, обняв и поцеловав жену.
– У тебя всё нормально?
– Да, всё нормально. Просто немного устал. – После этих слов он продолжил: – Значит, новый сезон начнём ходить в бассейн все вместе.
– Ура! Хлопая в ладоши и подпрыгивая от радости, выпалила Лиза.
– Через пять минут – за стол, – кинув задумчивый взгляд на мужа, проговорила Наталья, вновь удаляясь на кухню.
Помыв руки, Егор прошёл в комнату и, обращаясь к дочери, спросил:
– Как дела в школе?
– Хорошо, папа.
– Чем занимались на уроках?
– Писали прописи, рисовали.
– Как интересно.
– Мне поставили за рисунок пятёрку.
– Ого! А что рисовали?
– Осень. Я сейчас покажу.
С этими словами Лиза взяла свой портфель, что стоял возле её столика, открыла его и достала альбом по рисованию.
– Вот смотри.
– Очень даже неплохо! И листья очень красивые, молодец! А что ещё делали?
– Ещё у нас был классный час.
– Классный час! – удивлённо спросил Егор.
– Да, папа! – восторженно проговорила Лиза.
– И что же вы на нём делали?
– Мы говорили о профессиях. Кем кто хочет быть, вот!
– Как интересно.
Сказав эти два слова, он почему-то сразу задумался. А почему – он сам понять не мог. Возможно, оттого, что слово «профессия» чётко запечатлелось в его сознании и вызвало ряд ассоциаций…
– Папа, ты меня слушаешь?
– Слушаю, слушаю, солнышко… и что же ты сказала?
– Я сказала, что хочу быть парикмахером и фотографом.
Такого ответа от дочки Егор не ожидал, так как разговора на подобную тему у них никогда не было.
– Ну, – подбирая нужные слова, замялся Егор, – желание работать фотографом, допустим, мне понятно, а почему тебе нравиться работа парикмахера?
– Папа, да потому что я уже умею заплетать французскую косичку. Ты что, забыл?
– Ну что ты, солнышко, как я могу забыть, – сдерживая эмоции, проговорил Егор. – Это серьёзный аргумент.
В эти секунды он попытался вспомнить технику плетения «французской» косички, которую он так и не освоил (волосы рассыпались через короткое время).
– Ужин готов, – донеслись слова.
– Идём, идём, – в один голос проговорили Егор и Лиза.
После ужина Лиза вышла в комнату и начала заниматься уроками, а Егор и Наталья продолжали сидеть за столом, разговаривая то на одну, то на другую тему. Как не хотелось говорить ему жене о тех «слухах» об остановке реакторов, что быстрее ветра распространяются на комбинате, он всё же превзошёл себя и поделился ими, понимая, что всё равно она узнает. Наталья словно ждала этих новостей, чтобы поговорить лишний раз. Недолго думая, она тут же бросила на него вопросительный взгляд и спросила:
– Интересно, а с чем это связано?
– «С чем, с чем»: говорят, что, по причине их ненужности. Мол, они давно выполнили свою миссию по созданию в стране ядерного щита, а если так, то они больше не нужны…
– Не поняла: что значит, не нужны?
– Вот так: не нужны, и всё. Они ведь не советуются с нами по этому вопросу.
После этих слов он задумался, но не прошло и минуты, как он сказал:
– Лично я расцениваю это как шутку. Кому-то хочется поболтать лишний раз языком.
– Ничего себе шутка!
– Ну а что: сейчас можно говорить и делать всё что угодно. Правда, эта «шутка» обрастает всё новыми и новыми домыслами.
– Какими ещё «домыслами»?
– Об этом говорят ведь не рядовые инженеры и не научные сотрудники, а руководители комбината, – спокойно, как-то даже размеренно проговорил Егор, – причём достаточно открыто, а это значит, что они знают больше, чем кто-либо, понимаешь. Просто так они говорить не будут – это же такое дело…
– Я сразу поняла, что что-то не так, как только ты вошёл, – сказала Наталья после недолгого молчания.
– Думал: говорить – не говорить…
– Шило в мешке не утаишь. Через день-другой весь город будет знать о твоей «тайне».
– Да так-то оно так.
– И что теперь будет?
– А что будет? Ничего не будет! Будем ждать, чем всё это закончится. Слухами ещё никому не удавалось остановить жизнь.
– Конечно, не остановят, – иронично проговорила Наталья. – Мне кажется, что наша нация и без головы будет двигаться.
– Очень смешно. Сама придумала?
– Сама.
– Если сама, то не говори об этом больше никому.
Возникшая пауза длилась не долго, хотя ни Егору, ни Наталье продолжать этот разговор не хотелось, так как он мог привести к раздору. Да и слов подходящих не было, чтобы его продолжать, а молоть воду в ступе не хотелось.
– И потом, один реактор не остановят, это точно, – размышляя, проговорил Егор, – АДЭ-2 должен работать.
– Почему?
– У местных властей нет твёрдой уверенности, что к началу нового отопительного сезона в город придут тепло и горячая вода с новой ТЭЦ. На это строительство уйдёт немало времени. А вот два других реактора, наверное, всё же остановят или, по крайней мере, оставят в режиме «резервного ожидания», ну мало ли что.
– А может, это и к лучшему. Чему быть – того не миновать, – так, кажется, говорят в народе, – глядя на Егора, проговорила Наталья.
– Да нет, ну что ты такое говоришь. Я, конечно, не знаю, но думаю, что хорошего здесь мало, это ведь такое «производство».
– А что, вернёмся на Украину, – спокойно, без тени сомнения проговорила Наталья.
– Ну ты даёшь, мать! – кинув неожиданный взгляд на жену, съязвил Егор, – и кому мы там нужны, на Украине?
– Егор, ну что ты такое говоришь! Не забывай, пожалуйста: мы прожили там много лет; и потом, я там родилась, там мои родители…
– Не знаю, не знаю. Думаю, что пока наше место здесь.
– Я не говорю сейчас о том, чтобы сиюминутно всё бросить и уехать, – блеснув глазами, рассудительно проговорила Наталья, торопя одно слово за другим. – Просто, пойми, я не хочу состариться здесь, в этой тайге… среди этих сосен и елей, пусть даже очень красивых. Хочется почувствовать себя человеком, а не заключённым…
Она говорила так эмоционально, как будто только сейчас ей представилась возможность высказаться за все последние годы, что она прожила в Красноярске-26. Егор смотрел на жену, на то, как она говорила, и лицо его было то спокойным, то волнительным, то задумчивым, словно он пытался не только что-то понять, но и увидеть другими глазами. При этом никакой иронии и презрения к её словесным выражениям не было, а напротив, стремление понять её не ослабевало, а усиливалось с каждым произнесённым словом. «Может, она и права, – подумал он, в какой-то момент, – кто знает. Во всяком случае это честное высказывание, и оно имеет право быть. К великому сожалению, мы, мужчины, так устроены, что мало задумываемся о далёких трудностях, а они, как правило, рождают близкие неприятности. И вообще, чёрт меня дёрнул за язык говорить ей про то, о чём я сам ещё толком ничего не знаю, лучше бы я промолчал. Теперь мне нужно будет набраться терпения, чтобы не только слушать, но и многообещающе что-то говорить, успокаивать её в надежде, что мои слова будут услышаны», – заключил он.
На эту тему они говорили ещё долго и даже спорили… Дело в том, что Наталье уже давно не нравился город, и выражалось это не только словами и умением аргументированно отстаивать свою точку зрения, в этом присутствовал ещё некий общий протест. Так «протестует» обычно тот, кто чувствует близость чего-то ненадёжного и опасного, что может причинить вред не только здоровью того, кто протестует, но и всем тем, кто близок и дорог этому человеку. Одним словом, инстинкт самосохранения в таком человеке выше привычных правил жизни. Обычный человек это не всегда понимает, а если и понимает, то старается не обращать на это внимание, думая, что все его «иллюзии» вызваны некими эмоциями. Мол, все эти «суеверия» пройдут. Понимал ли это Егор? Сказать было сложно. Во всяком случае говорить на эту тему ему не хотелось. В этом вопросе он руководствовался тем, что положительных моментов было значительно больше, чем отрицательных, и этот факт нельзя было сбрасывать со счетов. В первую очередь это касалось здоровья Лизы. И в этом был определённый успех. Хотя, конечно, минусы были, и с ними приходилось считаться. Причём рождались они внезапно: от слухов, разговоров, разных пересудов, одним словом – от человеческого фактора. Поэтому, о каких бы молочных реках и кисельных берегах ни шла речь, всё было пустое. Такое недовольство тяготило и раздражало его, но он старался понять жену, причём с самых первых дней пребывания в городе, ведь она выросла в совершенно других климатических условиях и ей действительно тяжело было привыкнуть к обстоятельствам сибирской жизни. Преодолевать себя, к сожалению, она не хотела, да и не умела.
Первой и основной причиной, которой она была «недовольна», были сибирские морозы. Все эти годы, конечно, она старалась приспосабливаться, но ничего хорошего из этого не вышло – с природой не поспоришь. Были и другие обстоятельства, о которых Егор никогда бы не подумал: Наталью тяготило ограждение города колючей проволокой. Это было для неё какой-то фобией, которая засела в её голове, причём достаточно прочно. Неприязнь к реальным обстоятельствам не просто тяготила её, а мучила, мучила своей безысходностью и неразрешимостью.
Кроме того, она переживала за Лизу и оторванность от родных мест. Несмотря на то что дочке действительно становилось лучше, Наталья всё чаше узнавала от знакомых, да и от врачей детской поликлиники, что детская онкология в городе прогрессирует и что для этого имеется достаточно много факторов, о которых, кстати, руководство ГХК умалчивает. И эта мысль доводила её иногда до психологического стресса, поскольку она понимала, что эта «ситуация» похожа на лотерею. Егора этот вопрос волновал не меньше, но он старался всё же сдерживать свои эмоции, чтобы не доводить разговоры на эту тему до конфликта, однако это получалось не всегда. Конечно, он много говорил о преимуществах жизни в Красноярске-26, но Наталье этого было недостаточно. Прекрасное (по советским меркам) снабжение города, отсутствие дефицита и очередей. Хорошие школы, разнообразие детских спортивных и культурных учреждений, прекрасный больничный городок (при проектировании города для лучшей пользы работников ГХК архитекторы объединили основные медицинские здания в единый комплекс – больничный городок), великолепная природа… но всё это мало производило на неё впечатление, так как на родине она видела большее, то, что и не снилось жителям Красноярска-26. Помимо всего прочего, ей нужна была свобода, и чтобы она была не мнимой, не «зарешё-ченной», а такой, чтобы ощущать себя вольным человеком, а здесь, в Красноярске-26, её жизнь, будто замерла, поскольку была окружена колючей проволокой. А специальный КПП (контрольно-пропускной пункт) при въезде в город её просто раздражал. (Без специального пропуска в Красноярск-26 попасть было невозможно.) Не понравился ей и город Красноярск, «покрытый вечным дымом и копотью», как она говорила.
Конечно, после Киева воспринимать Красноярск было действительно сложно, а правильнее сказать – невозможно. С какой бы стороны этот вопрос ни рассматривался, всё было удручающе плохо. В этом она была полностью права, поскольку этот город представлял огромный промышленный «цех», где всё дымилось, плавилось и взрывалось (взрывы были вызваны технологической необходимостью на химическом комбинате «Енисей»). Всё это происходило потому, что все предприятия находились практически в центре города. Как они узнали позже, во время Великой Отечественной войны большинство предприятий были эвакуированы из центральной части страны. Времени для выбора площадок под строительство заводов не было. Их находили на окраине города и тут же ставили оборудование, чтобы с ходу выпускать военную продукцию: пушки, миномёты, снаряды разных калибров и т. д. Только затем строились корпуса цехов и вся инфраструктура. Со временем город расширялся, промышленные предприятия оставались на месте, продолжая работать на оборонную промышленность, «приближаясь» всё ближе и ближе к центру города. А поскольку технологическое оборудование не обновлялось годами (коммунисты уверяли народ, что на это у государства нет денег), то вот так и жили в дыму и копоти, обгоняя все страны и города мира по загазованности. А в 1964 году и вовсе построили на окраине города Красноярска Алюминиевый завод – второй крупнейший завод в мире по производству алюминия. Строительство этого завода в черте города было чистой воды авантюрой как местных властей, так и правительства страны, утвердившего этот «проект». Мало того, что в Красноярске стало невозможно жить, так вдобавок ещё появилась огромная нагрузка на природную среду. Одним словом, коммунисты действовали как колонизаторы. После ввода завода на полную мощность выбросы увеличились в тысячи раз, досталось и Красноярску-26. Дело в том, что роза ветров несла в направлении города значительную часть промышленных выбросов из этого промышленного гиганта, представляя большую опасность для его жителей. Спасала жителей тайга, с её бескрайними просторами, в окружении которой находился город: она поглощала все вредные вещества из воздуха. Люди, конечно, возмущались, звонили в партийные комитеты города и края по этому поводу, но у чиновников хватало сил и умения только на то, чтобы успокоить народ. Когда дышать уже было нечем, они прибегали к проверенной установке и говорили: «Товарищи, не беспокойтесь, ситуация под личным контролем первого секретаря т. N. Всем руководителям промышленных предприятий рекомендовано перейти с третьего режима на второй, менее загазованный и т. д., вплоть до первого режима». И это была не шутка, а ловко придуманная чиновниками психологическая мера успокоения людей, которая чётко работала, люди верили этой мнимой сентенции. Поэтому зачем было что-то менять на предприятиях и срывать планы, если достаточно было сказанных партийными чиновниками слов. Одним словом, разобравшись, в чём дело, в Красноярск Сомовы старались выезжать как можно реже, так как это всегда вызывало у Лизы, да и у Натальи, аллергические реакции. И эта осторожность оправдывала себя полностью, так как в результате они меньше обращались к врачам. Но тем не менее все эти экологические неудобства имели место, раздражительность как была, так и оставалась, накапливаясь и выливаясь в определённый момент в длинный разговор между супругами.