Не бойцовский клуб

Начало

Если у бойцовского клуба было главное правило: никогда не говорить о бойцовском клубе, то главное правило женского клуба это вещать о его существовании на всех углах, искать любые свободные уши. Аренда сама себя не оплатит…

Виктория медленно, пробуя каждый шажок на вкус, шла к дому. Она очень боялась упасть и повредить свою многострадальную спину. Поясница давно начала ныть, но раньше это было изредка, а теперь всё чаще и чаще.

На дворе стояла минусовая температура. Южная зима неказистая, но упрямая всё никак не хотела уходить, хотя уже начался март. Было скользко, потому что сначала шёл тёплый дождь, потом ночью вдруг резко похолодало, а утром дороги превратились в каток, который сверху припорошил снег. Снег шел весь день, так что к вечеру маскировка льда на асфальте стала полной.

Виктория сама лично видела, как перед нею идущий мужчина вдруг изобразил танцевальный трюк из аргентинского танго и грохнулся прямо на спину с громким стоном. Вика машинально схватилась за собственную поясницу и стала идти со средней скоростью пенсионера.

С недавних пор в их доме на первом этаже с торца здания некий салон арендовал помещение. И когда Вика возвращалась пешком, она всякий раз утыкалась взглядом на это помещение. Сбоку имелись ступеньки, а само помещение выходило на улицу прозрачной стеной в полный рост. Было отлично видно всё, что находилось в этом салоне, а именно кушетка для массажа, красного цвета диванчик для ожидания клиентами своего сеанса, рядом же столик, на котором стояла чашечка чая или кофе. В общем, это был массажный салон, определённо. На вывеске было начертано золотыми буквами одно слово “Тело”, и Вику немножко коробило от такого прямого намёка, чем ей лично стоило заняться. Телом. Своей спиной.

Она так устала стоять в автобусе, ведь Павел ясно сказал, даже не сказал, упомянул, что машина понадобится ему. Вика возвращалась из их загородного дома в город каждые выходные. В квартире здесь ее ждала дочь и бабушка. За городом жила сама Вика со своим гражданским супругом. Они держали собак в вольерах, на передержке, дома, а рядом была площадка для собак, где Вика их дрессировала.

Виктория была кинологом, а Павел, кем был Павел? Вика даже остановилась на особенно скользком участке дороги будто бы для того, чтобы не упасть, а на самом деле задумалась вдруг, а чем занимается Павел, кроме того, что берёт их машину, когда ему вздумается? Вот так дела! Десять лет они вместе живут, а она только сейчас подумала об этом?

Нет, Павла нельзя упрекнуть в том, что он лентяй, он всегда на подхвате, всегда делает то, о чем она его просит, но почему она должна просить? Почему вот сейчас она идёт пешком, вместо того, чтобы ехать на машине? Как-то так вышло, что ездит она к собственной дочери и матери, вроде, как свои прихоти выполняет, а Павлу машина для дела нужна.

Вика чуть не всплеснула руками, осознав такие свои мысли. Ну что же, раз она исполняет свои желания, значит, она сейчас пойдёт в этот салон, который так и манил светом, и запишется на курс массажа!

Словно канатоходец, Виктория добралась до ступенек, преодолела их и потянула на себя тяжёлую дверь с вывеской “Тело “. В салоне было так ослепительно светло, что Вика на секунду прикрыла глаза. Когда она подняла веки, то увидела прямо перед собой приятную девушку в белом модном медицинском халатике. Бейджик на груди гласил, что это Светлана, массажист. Вика сразу поняла, что в салоне больше никого нет, так глубоко застыла в глазах Светланы жажда общения и страх одиночества.

– Здравствуйте… – пробормотала Вика.

– Здравствуйте! – воодушевленно пропела массажистка.

– Мне нужен массаж… Сколько стоит… целый курс? Спина болит. Давно, очень давно.

Следующие полчаса Виктория возлежала лицом вниз на массажном столе и рассматривала в отверстие для головы красные мокасины Светланы. Больше в голове её не было никаких мыслей. Ни тени Павла с его эгоизмом, ни дочки с матерью, ни, главное, спины.

После того, как Светлана оставила в покое спину Виктории, в салоне зазвучала умиротворяющая мелодия. По густому запаху ванили Вика поняла, что массажистка зажгла ароматическую свечу. Вставать с кушетки не хотелось, и по опыту, Вика знала, что будет сейчас выглядеть не лучшим образом. Отечное лицо с яркими следами от отверстия на массажном столе, всклокоченные волосы.

Но лежать долго было неудобно. Это не в её характере. Вика не умела быть неудобной, хотя очень хотела бы этому научиться. Если бы она стала такой, то сейчас бы не ехала в маршрутке, плотно утрамбованной людьми. Она бы ехала на автомобиле, а Павел бы разгуливал пешком. И, вообще, будь Вика неудобной, её дочь и мать жили бы за городом с нею и Павлом, а городскую квартиру они бы сдавали. Но Вика удобная, поэтому на ней ездят все, кому не лень. Дочка не хочет жить за городом, и Вика смирно подчиняется и таскает свою больную спину каждые выходные через весь город. В общем, Вика встала с массажной кушетки и с сожалением в голосе обратилась к Светлане:

– Спасибо… У вас чудесный салон и золотые руки. Сколько я вам должна?

Светлана отреагировала странно: хмыкнула и невесело ответила, что салон скоро, наверное, закроют, так как хозяйка не хочет оплачивать аренду.

– Я уже ей говорю, давайте бесплатно какие-то курсы откроем или что-то ещё, народ пойдёт, слух пойдёт, на массаж будет больше клиентов. А она такая, знаете, не слишком поворотливая, и, не слишком, амбициозная что ли. Махнула рукой. Говорит, ну закроемся. Конечно, ей то все равно, у неё не горит, и даже проблем меньше, если салона не будет. А мне новое место искать! Извините, что я так разговорилась… Обидно просто. Салон красивый, новенький, район хороший. Спальный. Ну, и главное, я рядом живу. Мне удобно.

Виктория одевалась и прислушивалась к Светлане вполуха. Она больше думала о том, что впервые за эти последние недели довольно спокойно достаёт до обуви. Сгибаться легко.

– Так я смогу десять сеансов у вас тут пройти или вы закроетесь?

– Думаю сможете. Как раз продлится агония этого салона на вашей оплате… Только подряд хорошо бы. Десять дней.

Вика минутку подумала. Ей в понедельник нужно обратно уезжать. Павлу нелегко будет управиться одному. Две собаки в доме, пять в вольерах. Плюс ещё нужно тренировать на площадке. Вика с тоской подумала о том, что в понедельник придётся ехать из города рано утром, чтобы избежать пробок. Насмарку будет сегодняшний сеанс массажа, зря будут истрачены деньги, и потом, если она сляжет со своей спиной, кому от этого будет лучше? Уж точно не её родным. А Павел что? Цокнет языком, подкачает головой, как уже было в таких случаях, и заляжет на диван, рядом с нею. Она болеет, ну и он сразу за компанию. Вика совсем не может на него положиться, когда дело касается серьёзных вещей.

– Да, я прохожу все десять сеансов!

Светлана улыбнулась.

– Я запишу вас в тетрадочку. На какое время вам удобно?

Вика вышла из салона и подумала, как не обрадуется Павел от её известия. И головой она понимала прекрасно, что её это решение остаться в городе самое зрелое и взрослое из всех, которые она принимала в последние месяцы, но всё равно сообщать Павлу ей не хотелось. Она завтра позвонит. Сегодня Вика не будет себе настроение портить.

***

Севиля лежала, скорчившись, на ледяном кафеле. Она прижимала ладони к животу, силясь остановить то, что неизбежно. Арсен снова выбил из неё ребёнка. Такой вот современный, бесплатный способ предохранения.

Севиля уже знала эту боль. Сначала физическая боль со спазмами и тошнотой, а потом, когда уже всё закончится, приходит боль душевная. Да, у них уже есть двое малышей. Вон старший даже не смотрит уже на неё, на мать. Только младшая подбежала, погладила по волосам её и снова запросилась на коленки к отцу, ведь так редко Арсен уделяет ей внимание.

Севиля стала подниматься, чувствуя как кружится голова и нарастают спазмы в животе. Она хрипло крикнула мужу, чтобы он вызвал скорую, а сама поплелась в ванную. Арсен с готовностью ссадил дочку со своих колен и начал деловито разговаривать с оператором скорой помощи. Севиля слышала его голос из ванной. Голос невозмутимый, важный, какой только бывает у мужчин после того, как они устроят взбучку жене.

Потом её трясло в машине скорой помощи. Девочка-фельдшер безо всякого сочувствия глядела на Севилю, контролировала давление и степень кровопотери. Она была напряжена, наверное, недавно работает. И напряжение не давало ей ни шанса на проявление человечности.

Севиля глотала не пролитые слезы и сама не осознавая, пророчила девчонке свою же судьбу. Посмотрим, как ты запоешь, когда твой любимый муж будет тебя учить уму-разуму!

Потом была операционная, потом палата. И Севиля вздохнула с облегчением, всё самое болезненное позади. Она лежала, уставившись в высокий потолок старенького бюджетного здания, скучала по детям, но и радовалась от того, что не нужно ещё пару дней варить, резать, мыть.

Севиля знала такое своё состояние, скоро оно захватит её всю. Что-то с гормонами. Ей одновременно будет и радостно, и горько. Радостно от того, что завтра ее навестит Арсен, и все женщины-соседки по палате будут ахать и охать, от того, какой у неё красивый и заботливый муж. А горько ей будет от правды и от того, что быт снова захлестнёт её могучей волной. Она так устала!

Севиля злилась сама на себя. Ну что же она себе позволяет? Дети у неё желанные, мужа она обожает. А то, что второй выкидыш у неё за последние три года, как шепчутся золовки её, что нормальная жена сможет удержать ребёнка в себе, даже, если муж учить вздумает. Ревнивая она очень, вот в чем беда. Не выносит Севиля того, что Арсен гуляет, что разместил свою фотку на сайте знакомств. Как ей было удержатся от упрёков? Севиля не умеет делиться, тем более тем, что должно принадлежать только ей одной!

Сколько раз она обращалась к гадалкам, которые обещали сделать такой приворот, что Арсен и взглянуть на других женщин не посмеет? Врут всё гадалки! Пользуются ее ревностью. Севиля сжала зубы от внезапного спазма внизу живота. Господи, она думала, что все закончилось.

Севиля громко закричала, не обращая внимания на то, что женщины в палате дремали после обеда. Севиля никогда не обращала ни на кого внимания. В приоритете у неё только Арсен! Всегда так было. Как только родной отец вложил её пальчики в большую лапищу Арсена, будущего мужа. Отец уже умер. Видел бы он, что себе позволяет его протеже! Севиля продолжала кричать на всю палату. Начался переполох. Под нею будто расплывалась море крови. Конечно, видел её дорогой отец, всё видел, но жена должна подчиняться мужу. Верно?

Сначала её растили в семье будто принцессу, внушали какие-то сказки про то, что она будет королевой, хотя Севиля никогда бы не назвала свою собственную мать королевой, но мало ли что, как у других бывает. Она, Севиля, будет королевой, и муж будет носить её на руках и покупать дорогие украшения. А что по итогу получается? Обманули!

У Севили потемнело в глазах, она чувствовала, что её куда-то везут и хотела встать, но не могла заставить своё тело двигаться, как не могла заставить Арсена не глядеть на других женщин. Севиля слышала шум металлических инструментов, понимала, что её снова готовят к какому-то вмешательству, но ей было почти всё равно. Она и правда устала. Подошёл кто-то в белом одеянии, положил ей руку на лоб, и Севиля бы заплакала от того, что после смерти отца никто не проявлял к ней жалости. Но она не могла заплакать, потому что волны наркоза уже уносили её. Наркотический сон, такой сладкий, мгновенный, но зато ещё больнее пробуждение.

Севиля проснулась от боли внизу живота и снова начала кричать. Она была уже в палате, был поздний вечер, а может быть и ночь. На Севилю зашикали, кто-то зашикал на тех, кто зашикал. В общем, какая-то возня. Севиля перевела дух, но тут боль отпустила. Она приподнялась на локтях и оглядела вытянутую прямоугольной формы палату, с огромным окном. Севиля лежала возле двери, остальные три кровати стояли ближе к окну. На каждой из них полусидела-полулежала женщина. И все трое пялились на неё. Сердито, но и сочувственно. Севиля такого терпеть не могла.

– Ну, чего смотрите? Разбудила? Так мне больно. Что молчать должна? – Прохрипела она и тут же захотела пить, аж закашлялась.

И удивительно, никогда такого отношения от женщин Севиля к себе не наблюдала, но одна из её соседок встала с кровати, налила из своей бутылки в разовый стаканчик воды и подошла к ней. Севиля жадно опустошила стакан и хотела смять его, выкинуть грубо, как она обычно обращалась с уже ненужными вещами. Но какая-то подозрительная тишина оглушила её. В палате будто показывали фильм, где она, Севиля, была главной героиней.

Раньше женщины все, кроме матери, вызывали в ней дух конкуренции, и относились к Севиле соответственно: подставляли или не доверяли своих тайн. А тут ей дали воды, не закрыли рот, когда она кричала, никаких жалоб на её шумность.

– Что, вообще, тут происходит? Что со мной?

Севиля ощупала свои руки и ноги, густые жёсткие волосы, она целая, всё нормально.

Женщины переглянулись, а та соседка качнула головой. Молчите!

– Это тебе к врачу завтра нужно будет. На обходе скажут тебе всё. А сейчас отдыхай. И нам спать нужно. – Соседка пошла ложиться, но Севилю не устроил этот ответ. Оказалось, её соседки по палате все знали о ней, а она сама не в курсе?

Севиля смирилась, хотя это было на неё совсем не похоже, но она крутилась и металась полночи в кровати как в тюрьме своей личной. Она жаждала утра, она жаждала врачебного обхода, когда она сможет задать вопрос докторам, что с нею, вообще, сделали. Почему так странно себя ведут её соседки? Под самое утро Севиля забылась беспокойным сном.

От шума тележки, в которой развозили завтрак для пациентов, Севиля очнулась. Ничего в палате не изменилось. Всё те же лежащие, печальные её соседки в количестве трёх, и она сама, Севиля, только что потерявшая ребёнка на крохотном сроке, но всё же: ребёнка. Севиле стало жалко себя. Она почувствовала, как перехватило горло, и слезы заслонили взгляд.

Да век бы не видеть эту палату! Этот скорбный завтрак с неизменным узеньким кусочком хлеба. Эти белые тарелки, это неторопливое поедание каши, стук столовых приборов. Севиле казалось, что она полжизни провела в родильных домах.

Потом было томительное ожидание врачебного обхода. Севиля слышала, как двое соседок переговаривались друг с дружкой тихом шёпотом. Она обратила внимание, что женщины уже совсем не молодые. Одной было лет пятьдесят, другая ещё старше. Они выглядели гораздо оптимистичнее, чем третья соседка по палате. Та точно плакала полночи, судя по её красным глазам и скорбным складкам вдоль рта. Женщина была примерно лет тридцати, она лежала и глядела в потолок, при этом её пальцы непрерывно перебирали кончик одеяла. Это нервировало Севилю. От нечего делать она наблюдала за этими движениями, но время всё равно тянулось и тянулось. Только в одиннадцать утра к ним в палату зашёл врач в сопровождении двух студентов.

Севиля сразу поняла, что это студенты. Слишком молоды, слишком наивны. Трое мужчин! Будут разбираться с их женскими болячками. Севиля замкнулась, забыла, что хотела спросить. Врач со студентами направились к большому окну, по обе стороны которого лежали две немолодые женщины. Севиля невольно стала прислушиваться. Беседа шла довольно в позитивном русле. Раз или два студенты даже смущённо заулыбались, а одна женщина, вообще, рассмелась в голос. Севиля расслабилась и хотела даже отвернуться к стене, но процессия вдруг направилась прямо к ней, минуя заплаканную молодую женщину. Только врач мягко коснулся безжизненной руки и что-то пробормотал.

Севиля приподнялась на тощей подушке и скривилась от неудобства. Спиной она чувствовала неудобную спинку у кровати. Она бы свернула одеяло и подоткнула бы его себе под спину, но ей вдруг стало зябко и потом пришлось бы оголить ноги и больничную безобразную ночнушку.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, сверяясь с бумагами, которые перед ним держал услужливый студент словно живой пюпитр.

– Я? Да, вроде ничего, сегодня муж придёт, хочу попросить меня забрать. Домой нужно. Дети там. Муж тоже… – Севиля по обыкновению принялась тараторить, как будто весь мир интересовали её обстоятельства.

– Мы провели вам экстирпацию матки. Это была крайняя мера, но, к сожалению, без этого обойтись было никак. Из-за профузного кровотечения.

***

Вика поднималась в лифте, смотрела на себя в зеркало,создавала голливудскую улыбку. Никак она не привыкнет к тому, что её дочь живёт практически отдельно от неё. Вроде бы она сама так захотела или настаивала бабушка, уже и не вспомнить. Всю рабочую неделю двенадцатилетняя её дочь Алина была в городе, а Вика – за городом. Нельзя было сказать, что Алина не поладила с Павлом, она скорее не поладила с матерью, с самой Викой, и так было задолго до появления Павла в их жизни. Но Павел всё же явился катализатором.

Уже раздельное проживание матери и дочери не казалось чем-то диким, но в глубине души Вика знала, что она не доработала, не дотянула, не сладила. У Алины начинался переходный возраст, и рядом с нею должна быть мать, а не бабушка. Бабушка может что-то не заметить, а мама увидит всегда. Но мама за городом со своими любимыми собаками.

Вика закусила губы, чтобы не появились слезы на глазах. Массаж спины принёс ей какую-то эмоциональную чувствительность. Дверцы лифта с еле слышным шипением раздвинулись, и Вика вышла на своём этаже. Яркий свет на этаже ослепил ее. Вика глубоко вдохнула и вставила ключ в дверной замок. В квартире было тихо. Вика принялась раздеваться в небольшой прихожей. Никто не выглянул к ней. Не поинтересовался, как она доехала, как она себя чувствует. Что у неё за семья такая?

Павел всегда интересовался если не ею, то содержимым её сумок. Что-то вкусненькое пытался отыскать. Вдруг Вика привезла из города что-то сладкое, что-то к чаю?

От таявшего снега под ботинками образовались лужицы. Вика пошла в ванную и взяла тряпку, чтобы вытереть. Она заметила, что тряпка была грязная и с сожалением поняла, что придётся снова все выходные драить больше квартиру, чем общаться с дочкой. Конечно, можно и нужно совместить общение и уборку, но обычно у неё это не получалось. Хотелось, чтобы мать с дочкой жили в чистоте, а о душевной гармонии думать было некогда. За выходные нужно было успеть наполнить холодильник, наготовить полуфабрикатов, убраться опять же.

Вика вытерла пол в прихожей и вошла в комнату. Мама её дремала в кресле, вязание давно выпало из её рук, валялось полураспустившейся пряжей где-то в ногах. Алина лежала на своём диванчике и играла на телефоне. Она подняла глаза на мать, кивнула и продолжила играть. Вика пошла готовить ужин. Мама ее была не привередливой, и ей годилась даже пустая гречка со сливочным маслом, но перед Алиной придётся хорошенько потанцевать. Дочь ела исключительно наггетсы, причём не самодельные. И каждый раз, когда Виктория жарила на растительном масле покупные полуфабрикаты, она себе ставила очередную зарубочку на дереве своих материнских не достижений.

Потом они ужинали. Все втроём в молчании, погружённые в свои мысли. Вика думала о том, что скажет Павлу. Мать её думала о том, что Алина совсем от рук отбилась и отвратительно стала учиться. Алина думала о том, о чем думают подростки: о миллионе вещей, которые никто и никогда не сможет понять, поэтому свои мысли нужно всегда держать при себе.

***

– Что это за экстирпация? Что вы со мной сделали? – высоким голосом стала спрашивать Севиля, но ей было уже всё понятно. Она, вообще, была женщиной очень сообразительной, и всегда всё схватывала на лету, но природная наглость мешала ей разбираться с источниками проблем, мешала ей погрузиться глубже в любую тему. Севиля понимала с полуслова и сразу начинала качать права. – Почему вы мне что-то сделали? А теперь хвост поджали и толком не говорите об этом? Доктор, я не понимаю, почему эти мальчики… (Севиля указала на студентов)… будут все слушать, будут всё знать!?

Доктор был опытный, работал давно, и, возможно, даже принимал роды у матери Севили, и держал эту кричащую женщину в образе новорождённой на своих руках, поэтому его совсем не испугали, совсем не удивили её крики. Он только досадливо покосился на студентов и заговорил ещё спокойнее.

– Севиля, я присяду? Смотрите, у вас открылось обширное кровотечение, и речь шла о том, чтобы сохранить жизнь. У нас не было альтернатив, к сожалению. Я приглашу к вам психолога. Понятно, что это тяжёлая ноша. У вас есть двое детей, это будет вам утешением.

– Утешением? Не вам решать! Вы меня лишили матки! Я заявлю на вас в полицию! – Севиля кричала так громко, что вибрировал воздух перед её ртом. Она чувствовала,как рассекается пространство от её криков, но слабость брала свое, и голос её утихал. Севиля устала кричать. Она не смирилась, но голос её затих, и по примеру женщины на соседней кровати, она начала пальцами перебирать край постельного белья. Она даже не заметила, как медсестра ловко и быстро сделала ей укол в сгиб локтя. Севиля беззвучно раскрывала рот словно рыба, потом тяжёлые веки её закрыли вечно беспокойные круглые глаза. К вечеру Севиля их открыла. Она проспала обед и едва не проспала ужин. Под стук вилок о тарелки Севиля пришла в себя. Это входило уже в традицию: просыпаться от шума, который неизбежен при принятии пищи. Севиля так подумала и даже усмехнулась про себя той частью своей души, которая была ещё в детстве, когда все вокруг неё бегали, а отец искренне считал её принцессой, отрицая всякие намёки на то, как обычно складывается жизнь взрослой женщины в армянской семье.

***

После смерти горячо любимого гражданского мужа Аня лежала в кровати пару месяцев. Она бы и дальше лежала, не будь у нее собачки. Собачка, в принципе, была комнатной, но Аня всегда её выводила, пока Михаил Петрович был ещё жив. Они любили, взявшись за руки, прогуливаться по тихим улицам спального района, а впереди них бежала собачка. Злата. Детей у супругов общих не было, но была эта собачка. Сейчас она старенькая уже, но всё ещё живая, всё ещё хочет есть и хочет делать свои дела не на подстилку в комнате, а на зелёную травку на улице. Поэтому Аня вставала и выходила на улицу два раза в день, а всё остальное время она лежала, уставившись в потолок. Лежала и поначалу плакала, а потом просто лежала.

Михаил Петрович ведь был ещё молодым мужчиной. Подумаешь, 51 год всего. Что это за возраст? Он был в самом расцвете сил и пребывал в гораздо лучшей физической форме, чем Аня. У Ани был лишний вес, у Михаила Петровича он отсутствовал.

Каждый вечер их пару можно было увидеть на улице. Мужчина шёл энергично и было видно, что он сдерживает шаг, чтобы его спутнице было комфортно идти с ним за руку. Вечером на город сползали тёмные тени, но всё равно нельзя было не заметить светящиеся глаза супругов. Они вечно что-то обсуждали: то прочитанные книги, то просмотренные фильмы, то просто жизнь. Их дорога обязательно проходила по кусочку почти нетронутой природы в их спальном районе. Там было несколько раскидистых деревьев, где-то в кроне которых поселилась кукушка. Зимой она молчала, может быть, улетала в другие края, но с первым теплом нельзя было представить это место без её тревожного зова.

Иногда кукование длилось нескончаемое количество времени, и они успевали пройтись тут несколько раз, но бывали вечера, когда она внезапно замолкала, прокуковав всего несколько раз. Потом Аня вспоминала, что перед смертью супруга, так часто бывало, что птица останавливалась неожиданно, оставляя после себя звенящую тишину. Или Аня сама себе это напридумывала? Она была сама не своя после похорон. Но оказалось, что это было относительное благополучие стабильность, в которой Аня беззаботно пребывала полгода.

В один совсем не прекрасный день, когда она уже вернулась с прогулки со Златой и успела помыть ей лапки, в дверь позвонили. Аня так отвыкла от внезапных появлений кого-то возле своих дверей, что не сразу поняла, что нужно делать. Нужно ведь просто подойти к двери, заглянуть в глазок, и если человек знакомый или выглядит не опасно, то повернуть защёлку и приоткрыть дверь. Пока Аня соображала, Злата уже исполняла свою пляску у входа, путаясь в четырёх тонких, куриных лапках. Лапы у пожилой собаки с возрастом усохли и выглядели словно барабанные палочки. Злата нервно суетилась в ожидании Ани, которая медленно шла, на ходу поправляя пучок из жидких волос. Кто бы это мог быть?

Доставка продуктов была вчера. Соседей она не заливает. В городе у неё никого, кроме мужа не было. Подруга бы предупредила, что зайдёт. На пороге стоял мужчина, молодой, с прилизанными волосами, в сером костюме, с тяжёлой кожаной папкой под мышкой. Какой-то менеджер из американских фильмов о карьере. Аня открыла дверь, как открыла ящик Пандоры. С того визита её жизнь переменилась, она узнала очень многое о своём умершем супруге, узнала много о своей жизни, много о своём десятилетнем гражданском браке, который она наполнила воспоминаниями о розовых единорогах и романтическими иллюзиями. Аня превратилась после того визита в струну, до которой, если дотронешься, раздастся жуткий, резкий звук.