Устроены так люди…

Душа и магия присутствовали раньше на всех этапах исследований, но зато потом то, что нельзя объяснить и доказать на бумаге, просто отсеклось и сгорело в топке времён. Сгорело, да не совсем. Если доказательная медицина не помогает, к чему обращается человек? Правильно: к травкам, к зельям, к бабкам, к гадалкам, к тем же гомеопатам. Не доказано, значит, этого нет! Этого не может быть потому, что этого не может быть…

Иногда, выслеживая подлого изменщика или изменщицу, я никак не могла предоставить никаких доказательств, никаких тайных встреч и фотографий, и тогда заказчик, уверенный в своей правоте, обращался к гадалкам. Что ж, были у меня случаи, когда заказчик предоставлял мне место, где будет его супруг или супруга, а я ехала туда и вот: получались отличные снимки. Не знаю, как так выходило. Но было несколько раз.

– Как вы узнали, что супруга будет вечером в пятницу возле того дома? – с пристрастием допрашивала я своего заказчика.

Меня прямо бесило то, что я не могла поймать его жену на измене. Целый месяц я наблюдала за нею. В моём блокноте был расписан её режим полностью, начиная от утренней пробежки и заканчивая вечерним походом в ближайший супермаркет. Женщина не отклонялась от своего расписания ни на йоту, и я готова была сдаться, несмотря на хорошее вознаграждение. Я убеждала своего заказчика в том, что жена ему не изменяет. Невозможно так долго таить в себе тайну и не проколоться на протяжении месяца.

Но мужчина стоял на своём. Изменяет! Она мне изменяет! Я была уверена в том, что у моего заказчика какие-то тараканы в голове и болезненная ревность. Но вот, пожалуйста, как-то вечером он позвонил мне и велел подъехать на Выхино. Недалеко от метро в сером, тоскливом доме времён перестройки, якобы, было назначено свидание.

Я сидела в своей уютной машинке и общалась с близнецами по видеосвязи. Моя подруга Яна мельтешила на заднем фоне, а я думала о том, как уговорить её на мои финансовые вливания. Пора было уже назначить Яне зарплату за то, что она сидит с моими детьми, пока я выслеживаю адюльтеры. Дружба дружбой, а денежки врозь. Не я это сказала и придумала, но совесть тоже надо было бы иметь.

Близнецам было уже почти 11, но всё же это дети, и контроль необходим, пускай даже на пару-тройку часов в день, когда я сижу в засаде. Сейчас, вообще, не сильно можно морочиться насчёт досуга детей.

В руки – планшет, и пока зарядка держит, родитель свободен. Когда я дома проявляю фотографии для заказчиков, мои дети меня не беспокоят. Но когда они с Янкой, то планшетов рядом нет никогда. Яна считает это неправильным, и развлекает их, как может, выращивая тем самым моё чувство вины и желание отблагодарить её финансово.

Ну так вот, сижу я в своей машинке, развлекаю себя, как могу, и тут краем глаза замечаю свою женщину, то бишь супругу заказчика. Она высокая, грубоватая. Не заметить её нельзя. Заказчик тоже ей под стать, но вот любовник, а это был именно он, ростом не вышел, едва ей доходил до уха.

Шли они к подъезду, и у самых дверей остановились, и я едва успела щёлкнуть затвором камеры, когда женщина наклонила свою голову и положила её на плечо мужчине. Настолько нелепо это выглядело в силу разницы в росте, что сомнений быть не могло: этот снимок придётся по вкусу моему заказчику. После запечатления выражения прекрасных чувств я поехала домой проявлять снимки. Мои близнецы были накормлены и утомлены активным общением с Яной, поэтому никто мне не мешал.

И вот уже когда в тесной комнате со специальным освещением на белых сырых листах стали проявляться изображения, до меня дошло: откуда заказчик знал точно время и место? Почему я не могла долго поймать факт измены, а он сумел? Что же я за специалист такой? И откуда у него была такая точная информация?

Мой заказчик смущенно почесал нос кончиком простого карандаша. Он напоминал мне провинившегося ученика, но на самом деле провинился не он, а его супруга, которая выбрала не его, а коротышку с фотографии. Заказчик водил сначала карандашом, едва прикасаясь к снимку, по горлу любовника, а потом, под взглядом моих глаз смутился.

– Я спросил у гадалки…

– Что-что? Я не ослышалась? – не поверила я. – Вы ходили к гадалке, чтобы узнать точное время и место? Серьёзно?

– Представьте себе! – ощетинился мой заказчик. – Я нутром чувствовал, что она мне изменяет. Посудите сами! Ни словечка против мне не говорила, со всём соглашалась, готовила разносолы по первому моему требованию! Как тут не заподозришь?

– В смысле? Жена себя стала идеально вести, и вы решили, что она изменяет вам?

– И вы бы так решили на моём месте! Ведь обычно от неё бутерброда с чаем не допросишься! – Заказчик стукнул ладонью по снимку.

Мне стало жалко своей работы, своего мастерства, своего времени. Раз, оказывается, можно просто сходить к гадалке и всё узнать! Я не сильна в деле скрывания своих эмоций, и у меня всегда на лице всё написано. Представляю, какое у меня было обиженное выражение лица, раз заказчик мой принялся меня утешать и чуть ли не оправдываться:

– Не переживайте так! Вы ни в чем виноваты! Но кто же знал, что так получится? Я и сам не верил. Кстати, к гадалке я пошел по совету своей же жены, как ни странно.

– Как это? Зачем ей это? – спросила я.

– На работе у меня не клеилось, здоровье подводило, спать перестал. Жена говорит, порча на тебе. Я отмахивался, отмахивался, а она всё не отставала. Я и пошёл.

– Господи! – Я схватилась за голову. – Вы взрослый, современный человек, руководитель! Так и что? Была на вас порча?

– Ага. Представьте себе. Гадалка мне сказала, что женщина какая-то на меня порчу навела. Я говорю, что за женщина, жена что ли? Она говорит, что не жена, а сотрудница там моя одна, подчинённая. А жена ваша вам изменяет. И тычет на какую-то карту с перевернутым изображением короля. Мне снова захотелось схватиться за голову.

– И что на карте был написан адрес и дата свидания?

– Да нет же! Я тоже, как и вы подумал, что брешет гадалка. Тем более, что вид у неё был самый обычный. Просто какая-то молодая женщина, только рыжая, кудрявая, такая не слишком серьёзная с виду, с чертиками в глазах. Естественно, я отнёсся к её словам весьма скептически, но какой-то неприятный осадок от её слов остался, и я начал подмечать то, на что раньше не обращал никакого внимания. Жена моя изменилась, но я приписывал это чему угодно, но только не измене. В общем, через пару месяцев достали меня эти подозрения, и я прямо жену спросил, изменяет или нет!

– А она что?

– А она так ответила, что я ещё больше начал её подозревать.

– Это как же?

– Да совершенно ровным голосом, безо всякого выражения. Я почему-то подумал “врёт, зараза!”. И снова пошёл к гадалке и уже тут начал её трясти, где, когда и так далее.

– То есть под вашим давлением она назвала адрес и время? – всё не могла я понять.

– Да нет! Снова вы не понимаете! Не так это работает!

– Господи, ну а как же?

– Она сказала, что по картам виден дом, где мы раньше были счастливы, а время такое, когда я обычно занимаюсь чем-то нелюбимым, какой-то рутиной. Так вот дом тот – это дом, где мы жили первый год после свадьбы. Естественно, тогда мы были счастливы.

– А время нелюбимых занятий?

– Это время, когда я мою машину. Вот и все секреты. Понятно теперь?

– Конечно, понятно! Чего тут может быть непонятного… – промямлила я, решительно ничего не понимая.

Ночью перед тем, как заснуть, я представляла себе какую-то комнату, где за окном темень, одинокий фонарь и ни одного прохожего. Окно расположено прямо за спиной женщины, которая сидит за большим столом и смотрит на стеклянный шар. На столе разложены карты, свечи, стоят чашки с высохшей кофейной гущей, другие малопонятные и малоприменимые предметы в быту. Женщина красивая, темноволосая, средних лет. На её лице написано, что она всё про всех знает, и ей от этого немножко смешно, но поскольку она гадалка, травница и ведьма в одном, она заставляет себя не смеяться слишком откровенно, а делать вид, что она впервые встречается с такой ситуацией, и просто в шоке от того, как несовершенно мироздание. Такая, в общем, женщина, себе ну уме.

Тут в соседней комнате раздался звук падения, и я с усилием вышла из своих представлений об образе гадалки. С ворчанием, которое встроено в голос у всякого себя уважающего родителя, я встала и прошлепала в комнату близнецов. Наготове у меня были уже фразы о том, что мать работает целыми днями, не щадя живота своего, чтобы эти троглодиты могли есть и пить, а также залипать в свои смартфоны. В следующие пару предложений я обычно добавляла немного слезы и горечи, а их текст был неважен и зависел от ситуации, в данном случае от того, что, черт возьми, упало с таким грохотом.

Но в комнате близнецов было тихо, они спали, и я умилилась, какие у них вдруг умные и взрослые лица. Только что же упало? Я хотела уже выйти из комнаты, тем более, что от полосы яркого света на лице Нины, она зашевелилась. Болтать с ребёнком в ночи, когда он сам не понимает, отчего проснулся, удовольствие не из приятных. Мне бы и самой хотелось уже поспать. Но тут я заметила прямо под ногами у себя круглую большую банку как от крема. Я присела на корточки и убедилась в том, что банка пластиковая, значит, разбитое стекло можно не искать. Вместе с банкой в руках я выскользнула из комнаты детей. Что это ещё за новости? Не припомню, чтобы я покупала им натирания какие-то или что это вообще такое?

Банка была из тёмного пластика, за ним угадывалась какая-то густая светлая мазь. Никаких надписей и изображений на банке не было. Я открыла крышку. Никакого запаха. Немного подумав, я опустила кончик мизинца в белую упругую субстанцию. Палец охватило со всех сторон прохладой. Я вытащила мизинец и размазала по коже мазь. Она мгновенно впиталась и увлажнила кожу. Что это ещё за ведьмины натирания?

Я с лёгким подозрением смотрела на мерцающий след крема на руке. Откуда эта банка у моих детей? Что это за снадобье? Я убрала банку в свой шкафчик, закрыла его на ключик, а ключик, естественно, положила на шкафчик. Иначе я никогда не найду больше ни ключик, ни эту банку.

Я легла спать и наказала себе перед сном очень аккуратно выяснить утром у близнецов, где они взяли банку и для каких целей.

Во сне ко мне явилась Маргарита из романа Булгакова и долго, занудно объясняла, что этот крем поможет моей Нине. Потом Маргарита стала чудесным образом Яной, ну, а Яна прошипела мне не лезть, куда не просят.

Я очень удивлялась своему сну, потому что обычно мне ничего не снится, или я ничего не помню. Но эта шипящая Яна из сна так меня разозлила, что я её запомнила и утром первым делом пошла к ней домой.

Яна живёт с нами на одной лестничной клетке, так что идти долго не пришлось. Она открыла мне дверь уже причесанная и собранная. Это я была в халате с лохматой головой. Из-за спины подруги угадывался запах свежего кофе. Мой гневный настрой сразу куда-то улетучился, спрятался внутри.

Всегда так происходит, когда я вижу человека, на которого злилась. Конечно, это не касается моих детей. На них я могу злиться гораздо больше, ведь они моя плоть и кровь, и “а что, собственно, они могут мне сделать?”. Да, я хорошо знаю себе цену, и с годами приобрела циничность.

– Яна, я нашла какую-то банку с мазью у детей, ты не в курсе, что это? Вчера утром её не было в доме!

– Ты уверена? Я этой мазью обрабатываю веки твоей дочери уже вторую неделю… – Спокойно ответила Яна.

– Да? Вторую неделю? Но зачем это? – Сердито спросила я.

Мне не понравилось, то что мазали без моего спроса, моего ребёнка, непонятно чем и уже вторую неделю. Испуга, как такого, за здоровье дочки ещё не появилось. Просто злилась от того, что меня, главного директора детей, не поставили в известность.

– У Нины выпали все ресницы, ты разве не заметила?

Пока мы разговаривали, то постоянно перемещались по квартире Яны. Я отметила новую картину, какие-то музыкальные инструменты, которые ещё не видела. Яна – человек творческий.

Я и в самом деле замечала, что одна моя дочь как-то внешне изменилась, но я приписывала это взрослению. Господи, получилось, как в том анекдоте, где обиженная от невнимания мужа женщина надела противогаз, а муж предположил, что она брови выщипала.

У моей Нины реснички выпали, а я и не заметила! Мне стало стыдно, но и злость тут же подоспела. Злость и раздражение.

– Откуда, Яна, ты взяла эту мазь? Ведь не из аптеки?

– Ей помогло. И ресницы отрастают.

– Ага. Хорошо. Но, вообще-то, рядом с ресницами глаза! Орган зрения! Почему ты не боишься мазать неизвестно чем глаза моей дочери?

Яна почти не изменилась в лице. Только крепче сжала губы. Привыкла что ли уже к моим выкрутасам?

– Мазь я взяла у одной бабушки. У неё много кто и чего берёт. Она всем помогает.

– Час от часу не легче. У какой ещё бабушки?

– За городом живёт. Я тоже брала у неё снадобье.

– Снадобье?

Яна смутилась немного.

– Она сказала привезти масло, обыкновенное, сливочное. В общем, она его заговорила и сказала мне мазать колени.

– И что?

– И они прошли. Помнишь, у меня болели колени на погоду? Теперь не болят.

– Ты это связываешь со сливочным маслом? Вот прямо так серьёзно? – не унималась я.

– Не связываю. Знаю. Кстати, кофе будешь? – с деланной беззаботностью повернулась ко мне Яна.

При этом её густые волосы полетели вслед за движением её корпуса. Интересно, та бабушка делает настойки какие-нибудь для волос. Ну, а что? Ресницы вон, коленки…

Я чувствовала, что скоро перегну палку и мне будет чертовски неудобно просить потом Яну посидеть с Ниной и Инной. Нет, она, конечно, посидит с ними и словечка не скажет, но я думала о себе. Каково мне будет её просить после того, как я сделала ей нагоняй за эту мазь? В общем, не знаю, какими усилиями, но я взяла себя в руки и пропела нежным голосом своё согласие налить мне кофе.

За окном тут же зачирикали птички, словно понимая, что в квартиру Яны пришёл мир, хрупкий, но тем не менее. По небу плыли замысловатой формы густые облака, день собирался быть жарким. Было очень сухо. Дул такой же сухой ветер, не приносящий прохлады. Ветки на высоких деревьях за окном зашлись в безумной тряске.

Яна разлила чёрный густой кофе в две чашечки. Мы молча пили, поглядывая друг на друга, словно борцы сумо перед последней отчаянной схваткой.

– Вкусно! Умеешь же ты сварить так, как никто! – я сделала крохотный выпад.

– Не волнуйся. У Нины всё в порядке с ресницами теперь. И банка уже не нужна. Я поставлю её себе в холодильник.

– Ага! И будешь сама мазать уже свои ресницы! Хитрая! Но все-таки где живёт эта бабушка и как ты её нашла?

– Я давно про неё знаю. Мы жили рядом с её домом. Давно ещё до переезда сюда. Она всегда помогала. Мама что-то у неё брала тоже. Не помню, что. Так что бабушка, если можно так сказать, проверенная. Я как увидела, что у Ниночки ресницы выпали, так сразу о ней вспомнила.

– Но почему? Что врачей нет? – я допила кофе, и последний глоток мне показался отвратительно горьким. Надеюсь я скривилась так, что Яна заметила.

– Ну это же сглаз! Какие врачи?

Меня стал душить смех. Яна – человек хоть и творческий, всегда плевалась на любые приметы, разговоры о привидениях и прочих мистических штуках. Она не верила в гадание, она скептически относилась к астрологии и на прямой мой вопрос, ставили ли они всей семьёй заряжать банки с водой перед телевизором, как-то покрутила пальцем у виска.

Эта женщина мне говорит про сглаз?

– Ты серьёзно? – спросила я. – Какой сглаз? Ну, о чем ты? Ты же не веришь во всё это!

– Не верю, но у Нины очень красивые длинные ресницы, как завитые. Это отмечали все, когда я гуляла с девочками на детской площадке, когда я забирала их из школы. Даже в магазине, где я покупала себе как-то тушь, мне сказали, что такой малышке ещё рано красить глаза. Сказала девчонка, консультант, вроде со смехом, а вроде нет. Так вот да, я думаю, что это сглаз, зависть, что-то такое, что нам не понять.

Я смотрела, с какой горячностью мне Яна объясняет совершеннейший абсурд, и недоумевала, когда она успела спятить. Вот только вчера она была совсем нормальная, нормальнее меня, и всё твердила мне, что фотографировать факты измены это что-то запредельно низкое и не может являться профессией. Тем более для человека с юридическим образованием. А я ей говорила, что низко не запечатлевать чудесные мгновения, а низко в них находится, низко делать больно своим близким. Разлюбил – уходи. Имей смелость. Ведь она у тебя есть, раз ты её используешь для своих грязных делишек. Значит, изменяя, ты не открываешься супругу не из-за отсутствия смелости, а из-за банального неуважения, презрения, если хотите…

Мы с Яной немало времени провели в подобных беседах, а вот теперь Яна вдруг превратилась в человека, который верит в наведение порчи.

– Яна, ну, скажи мне, как жить, когда тебя в любое время могут сглазить или… или сделать на тебя приворот?

Яна критически оглядела меня, словно кумекая в уме, кому бы потребовался обряд приворота в отношении меня.

– Я не знаю, почему я сразу подумала, что Ниночку сглазили! Оставишь ты меня в покое с этим или нет? Я не верю ни в какие такие глупости. Всё?

Тут в дверь заглянули мои дочки, и мы с Яной прекратили бессмысленный спор. Она упряма. И всегда остаётся при своих убеждениях, какими бы абсурдными они мне не казались.

Девочки мои были не умыты и не причесаны, в мятых пижамах бледно-розового цвета. Я борюсь с ними за опрятность, естественно, как любая мать, но так вяло борюсь, что никакого толка. Я тайно уверена в том, что они красивы и так. Нина более тихая, чем Инна, что обуславливается рождением её на полминуты раньше сестры. Когда обе не в духе, разница в полминуты считается решающим критерием в споре. Но обычно девчонки у меня дружные, что радует моё материнское сердце и успокаивает в тревожные дни. Еще близнецы очень чувствительные, и в этом иногда мне видится что-то совершенно неудобное и неправильное. Нельзя при них нахмуриться и при этом не услышать вопроса, что послужило причиной. С ними сложно что-то утаить в своём состоянии хоть физическом, хоть психическом. А фальшь они чуют за версту.

Именно они, эти дети, подвигли меня, наконец, развестись с моим супругом. Иван относился ко мне не то, чтобы плохо, но и не хорошо – это точно. Не интересовался моим самочувствием, раздражался на любые жалобы, почитал своим долгом поучать меня в быту. Такое отношение мне не нравилось, а близнецы это остро чувствовали. Когда Иван начал раздражаться и на них, я поняла, что время расставания пришло. Я ни капли не жалею о том, что это случилось, хотя и привыкнуть жить одной было сложновато. Но лучше такие сложности в Москве, чем кажущаяся лёгкость пребывания с мужем в Дагестане.

Девочки стали гораздо спокойнее, ожили, и я начала их замечать. Пока я переругивалась с Иваном, они росли себе, лишённые моего внимания. И если я сейчас не заметила, что у Нины исчезли ресницы, то в Дагестане я не заметила бы, как исчезла сама Нина с Инной в придачу. Девочки часто общались с отцом и ездили к нему на бурное Каспийское море. Я тоже была бы не против съездить туда и посмотреть, как волны воспитывают камни и делают их гладкими, чуть не шёлковыми. Но с Иваном мы внутренне и внешне распрощались, до дружбы подняться не удалось, поэтому в Дагестан дорожка для меня закрылась.

То, что Иван живёт там, где находится моё любимое море, немного портит картину. Хотелось бы, чтобы возле этого моря жила я, причём как-то так хитро, что одной ногой я у моря, а другой ногой – в прохладной Москве, где все деловито заняты и спешат. Возле моря никто не спешит, там очень много быта, разговоров ни о чем и вселенской задумчивости.

Когда мои дети отправлялись на Каспий, я просила привезти оттуда хоть камешек, хоть сухую выцветшую ветку того растения, что радовало глаза на побережье. Когда я разбирала вещи, вытаскивала из чемодана или сумки пляжную одежду, то неизменно находила в них светлый песок. Морской запах ещё витал какое-то время над близнецами после их возвращения в Москву. Ни с чем несравнимый запах бурной, дикой воды Каспия.

Я уже и забыла, когда напрямую общалась с Иваном и на тему, что не касалась детей, но как-то раз он мне написал и попросил встретить какого-то знакомого на вокзале в Москве.

– Зачем мне это нужно? – я не скрывала своего недовольства. – Я работаю, у меня дети, и куча маленьких бытовых дел. Мне некогда этим заниматься. Почему ты ко мне, собственно, обращаешься? Что нет других людей, которые бы ему помогли? Он что старик, инвалид или кто? Почему его нужно встречать с поезда?

– Если бы были другие, я бы тебя не просил, ты не подумала об этом? – Иван тоже не скрывал своего недовольства. – Ему не нужно светиться, а ты как раз такой человек, которого никто особенно не знает, простая домохозяйка… А парень этот немножко дикий, он большого города не знает, растеряется.

– Господи, божечки мои! Какая я тебе домохозяйка? Я работаю! Мне некогда, веришь? И кто этот тебе парень, что ты за него просишь?

Я задала последний вопрос, вспомнив, как Иван любил пустить пыль в глаза, что у него везде свои люди. Ага, теперь я и есть этот свой человек!

– Это знакомый одного моего хорошего… знакомого. Слушай, ну что тебе жалко что ли? Встретишь, довезешь там по одному адресу и всё.

– Это даже не седьмая вода на киселе! Бензин хотя бы он оплатит мне? – я уже сдалась, но не хотела этого показывать. Я сдалась, потому что не хотела разговаривать с Иваном больше ни одной минуты.

– Само собой, оплатит! О чем разговор! – Тут же бархатным тоном котейки заговорил Иван-Ваган.

Конечно, он был доволен, что теперь можно сказать кому-то (хотя вот ну какая разница объективно?), что у него даже в столице есть связи.

– Ну, а зачем этот парень из аула едет в Москву, не зная ни города, ни чёрта? – Спросила я зачем-то. Зачем мне эта информация? Я прикусила язык. Сейчас Иван начнёт из себя строить секретного агента.

– Тетка у него пропала, родственница, понимаешь? И вроде как в Москве её следы теряются. Поэтому он приезжает.

– А, ну понятно… Кому же искать, как ни ему, да ещё в Москве? Ну, естественно… – прогундосила я с сарказмом в голосе.

– Ты просто не знаешь, что такое семья и семейные отношения. – Отрезал Ваган и отключился. И ведь отключился быстрее с одной целью, чтобы я не успела вставить свои ценные пять копеек. Я и сама так делаю обычно, но в этот раз он меня опередил. Ну что же, хорошо, что заберу парня с вокзала. Заполню бак бензином хотя бы.

Иван хотя бы сказал, как парня-то зовут! И в ответ на мой безмолвный вопрос, Иван выслал мне и имя, и номер поезда, и куда везти. Это был завтрашний день. Заказов у меня сейчас не было. Могла себе позволить.

Поезд был вечерним. Вокзал Казанский. К слову, мой любимый. Точнее даже не любимый, просто родной. Я часто с него уезжала из Москвы и возвращалась. Знала его неплохо, но каждый раз удивлялась, когда он менял свой внешний облик.

Только снаружи под огромными крышами и перекрытиями его вид нельзя было ни с чем спутать. Исполинское строение рук человеческих и кусочек неба, лучики солнца, мечущиеся там и тут. А ещё мириады точек пыли на свету, которые рассматриваешь в ожидании поезда.

На следующий день я попросила Яну (ну а кого ещё?) присмотреть за девочками и отправилась вечером на вокзал. Возле него, что ожидаемо, было так людно, что я растерялась от суеты. Неслись с чемоданами, с сумками, с баулами совершенно очумелые гости столицы. Усталые встречающие тосковали возле табло. Нахальные работники вокзала самых разных мастей наблюдали за чужими маленькими трагедиями и уже не реагировали на это никак по причине нарастания брони цинизма.

Я поставила машину на стоянку, чертыхнувшись от её стоимости, потом долго и тщательно изучала табло, потом меня понесла ревущая толпа к перрону, куда прибывал поезд. На перроне было до странности много сотрудников полиции. Даже имелся полицейский с огромной овчаркой в железном наморднике. Что за чертовщина тут происходит?

Встречающие приглядывались к сотрудникам, которых я насчитала восемь человек. Лица у них были смурные. Мужчины за сорок лет, одна женщина и тот, что с собакой. Они рассредоточились возле предполагаемой остановки первого вагона, но явно были группой, объединённой общим делом и общей тёмно-синей формой: пиджаки, брюки, фуражки. Женщина тоже была в брюках, на боку у неё к ремню была пристегнута дубинка и коробочка, в которой я угадала рацию.

Когда поезд остановился, сотрудники полиции засуетились и рванули ко входу. Первый вагон долго не открывался, а ведь мой Курбан должен был выйти именно из него. В растерянности я наблюдала, как проводница полная, дородная женщина в сером костюме с юбкой вышла из вагона в одиночестве. Никто из пассажиров сзади не напирал на нее, как обычно это бывает. К концу поездки пассажиры успевают подрастерять благоговейный страх перед проводницей, поэтому на выходе из поезда особенно не церемонятся.