Из терема во власть
- -
- 100%
- +
Обе царевны не обратили тогда внимание на то, что патриарх, относившийся обычно с неприязнью к нарушению заведённого порядка, ни разу не упрекнул их за предосудительное, по мнению многих, поведение. Такая снисходительность стала понятна Софье, когда грянула присяга сыну царицы Натальи Кирилловны. Судя по всему, Иоаким, зная о предстоящем недовольстве любимой сестры и любимой тётки царя Фёдора (Татьяна Михайловна хотя внешне ладила со второй женой царя Алексея Михайловича, не любила в душе ни её саму, ни тем паче Нарышкиных), постарался усыпить их бдительность.
«Обставил нас богомолец всея Руси, – злилась Софья. – Положим, мы, царевны, в теремном затворничестве и нас нетрудно обмануть. А куда же глядел наш родич, Иван Михайлович Милославский? Хотя он всегда был дурнем».
9 мая к ней утром явилась Татьяна Михайловна и с порога жалостливо сказала:
– Зря ты, Софьюшка, поедом себя ешь. Ничего от твоей печали не решится, да и грешно впадать в уныние.
Софья как будто очнулась от долго сна.
– Что слышно? – поинтересовалась она.
– Не особливо до нас слухи доходят. Вроде бы неспокойно в Москве.
– А как поживает боярин Языков?
Софья сама не знала, зачем спросила о ставшем ей с недавних пор ненавистном думном постельничем.
– Нет здесь более боярина Языкова, – огорошила её тетка. – Он более седмицы не показывается.
– Уж не помер ли, Иван Максимович?
– Господь с тобой! Живой он! Да токмо ему по указу Петруши нельзя более бывать в царских палатах.
– Но не сам же Медвежонок опалу на Языкова наложил?
– Вестимо, не сам, – подтвердила Татьяна Михайловна. – Сказывают, владыка патриарх и бояре изгнали Языкова, чтобы стрельцы успокоились.
Софья с сомнением покачала головой.
– Сдается мне, стрельцы – лишь повод. Вскорости Матвеев ворочается, а двум медведям в одной берлоге не ужиться.
– Еще и Лихачёвых изгнали, – сообщила Татьяна Михайловна.
Софья удовлетворённо хмыкнула:
– Поделом всем троим!
– Не злорадствуй, Софьюшка, – упрекнула её тётка. – Господь, не любит, когда радуются чужой беде. Каково ещё нам придётся? Чай, Матвеев и нас не жалует.
– Не жалует, – печально согласилась Софья.
– И царевичу Ивану, поди, тоже будет нелегко, – добавила Татьяна Михайловна.
– Как он поживает?
– По-прежнему: то книжки читает, то хворает.
«Ну, почто Иван такой у нас бесхребетный? – подосадовала Софья. – Князь Яков Никитич сказывал, что он сразу согласился отдать власть Натальину сыну. А ведь мог бы и воспротивиться. Вот тогда мы поглядели бы на Петькиных радетелей!»
– Не навестить ли мне его? – произнесла она вслух.
– Пожалуй, не стоит, – возразила ей тётка. – Не особливо-то он хочет тебя повидать. Совестно ему перед тобой.
– За что совестно?
– За свое безволие. Ты уж его покуда не трогай.
– Ладно, не буду трогать, – нехотя согласилась Софья.
– Ты навести царицу Марфу, – предложила Татьяна Михайловна. – А то она совсем одна.
Софья с трудом сдержалась, чтобы не поморщится, поскольку ей совсем не хотелось навещать вдову царя Фёдора.
– Не любишь ты её, я знаю, – добавила Татьяна Михайловна. – Мне и самой она не по нраву. Но что поделать, милая? Царица Марфа нам не чужая.
– Схожу я к ней, тетушка, – согласилась Софья. – Прямо сей же час и пойду.
– Ступай!
По дороге Софья вспоминала слухи про вторую жену царя Фёдора, по поводу рода-племени которой люди поговаривали, что она была на самом деле дочерью торговца всякой ветошью, носившего прозвище Ловчик, потому как он умел обвести вокруг пальца любого. Если верить молве, заметивший необычайную красоту девушки Языков предусмотрительно поместил её вместе с братьями и сёстрами в семью своего бездетного свояка, стольника Матвея Апраксина, записав их всех отпрысками последнего.
«Побыла Марфа царицей два месяца», – равнодушно подумала царевна.
Она не чувствовала к Апраксиной ни малейшей жалости. Необычайно красивая, но притом глупая и необразованная Марфа вызывала у Софьи лишь раздражение. Совсем иной была первая жена царя Фёдора, Агафья Грушецкая: она и книги читала, и языки знала, и беседу умела поддержать. А как царица Агафья одевалась! Это, беря с неё пример, знатные женщины и девицы Москвы стали носить красивые польские шапочки и прочие изысканные наряды. Что касается царевен, то они были благодарны первой жене царя Фёдора за то, что она убедила мужа дать им некоторую финансовую независимость. Если прежде сёстры и тётки государя не вправе были распоряжаться поступавшими на их содержание деньгами, то теперь они сами выбирали, на что потратиться.
Нововведения царицы Агафьи нравились далеко не всем. По словам боярынь, мамок и сенных девок, москвичи между собой всерьёз обсуждали возможность смены царём веры: дескать, как бы государь Фёдор Алексеевич не пожелал под воздействием жены-полячки обратиться в латинство. А ещё государя и его молодую царицу сравнивали с Дмитрием Самозванцем17 и Мариной Мнишек. Эта молва не имели под собой никакой почвы: Грушецкие, несмотря на свои польские корни, были православными и сохранили свое православие даже тогда, когда служили литовским гетманам. Да и царя Фёдора никакая любовь не заставила бы изменить вере отцов, дедов и прадедов. Однако в народном восприятии поляки были прочно связаны с латинством, а доказательством сильного влияния молодой царицы на мужа служило, например, его решение заставить свое окружение сменить охабни на короткие кафтаны. На самом же деле, на затею государя с одеждой повлиял князь Василий Голицын, давно отказавшийся в обиходе от охабня. Но у народа на любой счёт имелось своё мнение.
Покои вдовой царицы Марфы соседствовали с покоями вдовой царицы Натальи.
«Хоть бы мачеха не появилась в сенях, – неприязненно подумала Софья. – Да и её родичей мне совсем не хочется встретить».
Царицу Марфу она нашла в светёлке. Вдова царя Фёдора пребывала в обществе боярынь Арины Вельяминовой и Анны Полтевой. Они втроём занимались рукоделием – вышивали на пяльцах.
Расцеловавшись с невесткой, царевна сказала:
– Я потолковать хочу с тобой, Марфуша.
Она окинула пристальным взглядом боярынь, и те, не произнеся ни слова, покинули светёлку. Царевна совсем не собиралась обсуждать с вдовой брата какие-то секреты, но Вельяминова и Полтева были ей неприятны уже тем, что могли быть тайными соглядатаями Нарышкиных.
– Здрава ли ты? – спросила Софья с деланной заботой.
Плачущим голосом Марфа начала рассказывать о своей горькой участи вдовицы. Её прекрасные агатовые глаза наполнились слезами, а щёки налились краской. Царевна сочувственно кивала, испытывая при этом мстительное удовлетворение.
«Не о моём брате ты скорбишь, а о своей загубленной молодости. Вдова царя ничьей уже женой не может стать. А тебе, поди, желанна мужская ласка, коей ты от моего брата так и не получила. Сама же проболталась, что у Фёдора из-за его хвори не хватило даже силы лишить тебя девства. Останешься ты такой же, как и мы, вечной девицей, хоть Бог и не поскупился для тебя красой».
Софья почти не слушала невестку, пока та вдруг не упомянула царицу Наталью Кирилловну.
– Ты, что же, с мачехой моей знаешься? – спросила царевна, нахмурившись.
– А почто же мне с нею не знаться? – искренне удивилась Марфа. – Слава Богу, мы живём по-соседству. Да и сын Натальи Кирилловны стал царём. Значит, я от них завишу.
«Дура дурой, а где-то и соображает», – с досадой подумала царевна.
– Пойду я, – сказала она вслух и поднялась с лавки.
– Ступай, коли хочешь, – ответила царица.
«Дубина неотёсанная! – обругала про себя Софья невестку. – Хоть бы ради приличия не выказывала своего желания поскорее от меня избавиться».
Вслух же царевна произнесла слащавым голосом:
– Храни тебя Бог, милая! Ты себя береги!
«Почто Бог так несправедлив? – рассуждала царевна в сенях. – Зачем он оставил нам дуру набитую Марфу Апраксину? Кабы вдовой брата Фёдора была Агафья Грушецкая, царствие им обоим небесное, тогда я могла бы положиться не токмо на тётку Татьяну…»
Внезапно её едва не сшиб с ног вывернувшийся откуда-то десятилетний царь Пётр.
– Вот чертёнок! – возмутилась царевна. – Чуть не убил меня! Отодрать тебя надобно!
Он презрительно хмыкнул:
– Я – царь! А ты – моя холопка! Коли сего не уяснишь, велю тебя казнить!
– Велишь? – притворно испугалась Софья.
– Велю!
Она протянула руку и с силой дёрнула единокровного брата за ухо. От неожиданности и боли он заорал так громко, что по сеням разнеслось эхо. И тут же со стороны покоев Натальи Кирилловны послышался топот нескольких пар ног.
– Что с тобой, государь Пётр Алексеевич? – воскликнул учитель Петра, Никита Зотов, появившись во главе троих слуг.
Софья насмешливо посмотрела на брата. В её взгляде ясно читалось: «Ну, давай, жалуйся на меня челяди!»
– Ничего! – ответил учителю насупившийся Пётр.
Никита ему не поверил:
– Почто же ты орал, будто тебя режут?
– Тебе послышалось, – буркнул юный царь, бросив злобный взгляд на сестру.
Зотов тоже покосился на царевну и сказал:
– Ладно, ежели так. Пойдём, государь, к твоей матушке. Она кличет тебя.
Софья молча повернулась и продолжила прерванный путь.
«Щенок! – сердилась она на мальчишку. – Давно ли штаны перестал мочить, а уже: „Я – царь!“ Чем для нас обернётся его царствование?»
Глава 5
Гости патриарха Иоакима
У предстоятеля русской православной церкви в эти весенние дни было прекрасное настроение. Всё получалось именно так, как он того желал. Столица, несмотря на роптание, благополучно присягнула малолетнему царю Петру, и пусть теперь по закоулкам шепчутся о неправомерности воцарения младшему брату наперёд старшего, изменить уже ничего нельзя. Что касается слишком настойчивых противников несправедливого, по их мнению, наречение Петра царём, то найдётся способ заткнуть им рты.
Почему же Иоаким так настойчиво добивался изменения порядка престолонаследия? В отличие от бояр, он вовсе не страшился возвышения Милославского, с которым мог всегда столковаться, потому как Иван Михайлович, хотя и имел вздорный характер, тем не менее не смел перечить патриарху. Но у царского родича не хватало ума быть столь же осмотрительным с государями, из-за чего его придворная карьера в правление Алексея Михайловича не очень складывалась, а при Фёдоре Алексеевиче и вовсе рухнула. Вряд ли Милославский усвоил прежние уроки. Дорвавшись до власти, он будет вести себя так же, как и прежде, а это чревато для него новым падением. Неважно, что царевич Иван имеет смиренный нрав: Иван Михайлович своим тупым упрямством сумел вызвать приступ гнева даже у совершенно незлобивого царя Фёдора. А если Милославского опять изгонят, то должность ближнего боярина получит наверняка князь Василий Васильевич Голицын, в чьей деятельности патриарх усматривал главную угрозу русским обычаям, а вместе с ними и всей православной Российской державе.
Иоаким никому не желал зла. Все его действия были направлены на одно – благо страны, а Россия, по его мнению, могла благоденствовать лишь тогда, когда иноземная зараза не подтачивала её основ. Понятное дело, нельзя, как бы этого не хотелось, совсем отгородиться от чуждого мира. Ну, так пусть князь Василий Голицын и занимается посольскими делами, что у него хорошо получалось. Однако нельзя давать ему возможность вмешиваться во внутреннее устройство Российского государства. Поэтому патриарх и согласился на воцарение Петра, хотя недолюбливал всех Нарышкиных, за исключением царицы Натальи Кирилловны. Существовал на свете человек, способный держать их в узде жадных и корыстолюбивых родственников вдовы Алексея Михайловича. Артамон Сергеевич Матвеев – вот на кого особенно рассчитывал Иоаким.
Патриарх по известной пословице из двух зол выбрал меньшее. Матвеев тоже не избежал иноземного влияния, зато он никогда не пытался проводить реформы, способные нарушить сложившийся российский уклад, что и примиряло с ним предстоятеля русской православной церкви, хотя их отношения были непростыми. Иоаким, обязанный Артамону Сергеевичу своим патриаршеством, не ответил ни на одно письмо боярина, когда того постигла опала, и не оказывал ему никакой помощи, но первым сообщил Матвееву о том, что грядёт смена власти. Когда ссыльный боярин вместо того, чтобы поспешить в столицу (благо Лух расположен недалеко от Москвы), застрял где-то в пути, Иоаким догадался о причине такой нерасторопности: наверняка Матвеев, узнав о недовольстве стрельцов, решил извлечь из смуты пользу для себя. Бывший «канцлер» не без основания полагал, что среди бояр ещё остались его противники и выжидал, когда они так напугаются, что забудут о своей неприязни к нему и станут думать о нём лишь, как о своем спасителе. Смутьянов же Артамон Сергеевич совсем не брал во внимание, рассчитывая быстро с ними справиться. Патриарха самого не особенно беспокоило московское брожение, покончить с которым, по его мнению, не составит великого труда.
11 мая Иоаким находился у себя в Крестовой палате и, сидя на мягкой подушке в кресле, диктовал своему секретарю, Кариону Истомину, очередную грамоту о воцарении нового государя. Когда диктовка была закончена, вошёл чернец с сообщением о том, что патриарха желают видеть боярин Артамон Сергеевич Матвеев и отец царицы Натальи Кирилловны, боярин Кирилла Полиектович Нарышкин.
«Прибыл, значит, Артамон Сергеевич», – подумал с удовлетворением Иоаким и велел чернецу:
– Впусти их! А ты, – обратился он к секретарю, – ступай!
В Крестовую палату вступил широким шагом Артамон Сергеевич, а следом за ним вкатился Кирилла Полиектович. Выглядели вместе они довольно-таки живописно: Матвеев – высокий, худой, широкоплечий, длиннобородый, в коротком дорожном кафтане; Нарышкин – маленький, толстобрюхий, с жиденькой бородкой, в охабне (после смерти царя Фёдора бояре вернулись к привычной одежде) из дорогой парчи.
Благословив гостей, патриарх указал им на лавку и заботливо поинтересовался:
– Благополучно ли ты до Москвы добрался, Артамон Сергеевич? В пути с тобой ничего не приключалось? Наши дороги опасные.
– Я, слава Христе, опасность не встретил! – ответил Матвеев. – Вот за вас у меня было беспокойство…
– Зря ты беспокоился, – перебил его Кирилла Полиектович. – Как нами задумывалось, так оно и случилось. Мы своего добились! Мой внук – государь всея Руси!
Иоаким невольно поморщился. Что за неприятная у отца царицы Натальи привычка – присваивать себе чужие заслуги. На самом деле он до самой смерти царя Фёдора боялся лишнее слово сказать. Даже сыновья Кириллы Полиектовича вели себя решительнее, чем их отец.
– Не мы добились, а Господь сотворил, – поправил патриарх Нарышкина. – Инако и быть не могло! Царевич Иван вельми хвор и слаб. Ему не по силам царствовать.
– Не по силам, – поддакнул ему Матвеев. – Не удержит он скипетр и державу.
Кирилла Полиектович заворчал:
– Фёдор Алексеевич, царствие ему небесное, тоже был хворым, а правил нами шесть лет и законы старые успел потревожить. Ему вон прежняя одёжа чем-то не угодила! Многие теперь носят куцые кафтаны. Срам один вместо степенности.
– Не велика беда – одёжа, – назидательно заговорил Иоаким. – Тем паче, что покойным государем было велено носить наше платье, татарами отменённое. Не зазорно воротить доброе и отречься от худого. Вон нами местничество изничтожено, поелику от великой гордыни и великий грех случается. В добрых делах Церковь государю всегда была, есть и будет опорой. Но зачем Фёдор Алексеевич привечал иноверцев? Их надобно гнать прочь, оставляя токмо согласных окреститься! Не должно быть на православной земле ни язычников, ни магометан, ни латинян, ни лютеран, ни иных гонителей веры православной!
– А куда же девать татар? – удивился Нарышкин. – Они же к нам не из-за моря явились.
– Крестить силком! – отрезал патриарх. – Нельзя в Российском царстве допускать поношения веры православной. Прежние государи больно любезничали с иноверцами и даже дозволяли им начальствовать над русскими. Пущай царь Пётр Алексеевич станет заступником благочестия, а покуда, в виду его малолетства, позаботитесь о благе нашего народа вы, яко опекуны юного царя.
Артамон Сергеевич нахмурился.
– Кто ведает, что с царём Петром станет лет через десять? Вон Фёдор Алексеевич был кротким, но на своём всегда умел настоять. Мне уже поведали, как он своего родича, боярина Милославского, прогнал.
– Поделом гордецу Милославскому! – злорадно воскликнул Кирилла Полиектович. – Нечего ему было поносить на всех углах царицу Агафью.
Матвеев, понятное дело, не испытывал добрых чувств к Милославскому, но счёл уместным возразить:
– Государь Федор Алексеевич взял себе первую жену почитай с улицы. Да и второй раз он женился вопреки старинному обычаю, обязывающего царя выбирать из девиц ту, коя более всех достойна царского венца. Не было же смотра царских невест.
– Ну, и ну, Артамон Сергеевич! – хмыкнул Нарышкин. – А ты, оказывается, у себя в глухомани получал известия о том, что в Москве, творится.
– Важные вести в любую глушь добираются, – пробурчал Матвеев.
– Ясное дело! – не унимался Кирилла Полиектович. – Там тоже есть дуры, родичи коих мечтают высоко забраться. Но Фёдор Алексеевич не забыл, как его деду и отцу не позволили жениться на полюбившихся им девицах.
Отец царицы Натальи Кирилловны долгое время лебезил перед покровительствовавшим ему Матвеевым. Но когда Кирилла Полиектович стал тестем царя Алексея Михайловича, у него появилось вельможное высокомерие, которое он не стеснялся демонстрировать даже своему давнему благодетелю. Причём, не отличаясь умом, глава семейства Нарышкиных часто ставил себя в нелепое положение. Вот и сейчас Кирилла Полиектович не заметил, как, по сути, обозвал собственную царственную дочь «дурой» да и о себе отозвался нелестно.
Снисходительно хмыкнув, Матвеев спросил у патриарха:
– А ты, владыка, и впрямь не сомневаешься?
– В чём? – не понял Иоаким.
– Неужто тебя не прельщало великое благочестие царевича Ивана?
На лице патриарха не дрогнул ни один мускул.
– Великое благочестие не помеха великому греху. Вон Фёдор Алексеевич даже на церковное чиностроение покушался. Нельзя сего допускать.
Нарышкин махнул рукой.
– Не беспокойся, отче. Мой внук в твои дела нипочём не полезет. Он не особливо-то и благочестив. Царица Наталья жаловалась мне, что Петруша во время службы в храме…
Вряд ли то, что он собирался рассказать понравилось бы патриарху, поэтому Матвеев поспешил прервать Кириллу Полиектовича:
– Царь Пётр покуда мал и непоседлив. С летами он остепенится. Меня другое беспокоит: стрельцы, как слышно, недовольны отстранением царевича Ивана от власти. Гудят стрелецкие слободы.
– Нынче они гудят, а завтра успокоятся, – уверенно сказал Нарышкин.
Иоаким был того же мнения:
– Стрельцы ещё седмицу пошумят да и примолкнут. А ежели нет, то надобно будет наказать особливо рьяных смутьянов: кого-то казнить, кого-то высечь, кого-то подалее от Москвы сослать.
– Негоже нам, боярам, боятся людей подлого звания, – заметил Кирилла Полиектович, выпятив свое толстое брюхо.
А Артамон Сергеевич проворчал с брезгливой гримасой на лице:
– Нельзя потворствовать черни! Чем слабее на подлых людишках узда, тем они более склонны к недовольству!
– Верно! – поддержал его Кирилла Полиектович. – Надобно самых рьяных бунтовщиков повесить на стене Земляного города, чтобы остальные, глядючи на них, устрашились.
– Чернь мы утихомирим, – уверенно заявил патриарх. – А среди бояр у нас почитай единомыслие.
– Неужто никто не пытался вступиться за царевича Ивана? – осведомился Матвеев.
– Кто вступится? – ухмыльнулся Нарышкин. – Бояре, ежели и недовольны, своего недовольства не выказывают, сам Иван робок и бороться с нами не станет, а кто стал бы, у того… у той нет мочи.
– Ты про кого? – удивился Артамон Сергеевич.
– Про царевну Софью Алексеевну. Ох, и люта она! Кабы у неё была сила, с нас пух и перья полетели бы. Но бодливой корове Бог рогов не дал. Не может девица, пущай и царевна, тягаться с нами.
Матвеев устало вздохнул:
– Надобно бы о делах потолковать, да утомился я в пути. Лета берут своё.
– Чай, тебе пятьдесят осьмой годок пошел, – вставил Нарышкин. – Старик ты уже.
– Я на два года тебя моложе, – напомнил ему Артамон Сергеевич.
Патриарх поднялся.
– Наши дела могут немного подождать. Ступайте оба отдыхать, а завтра утром, Артамон Сергеевич, я буду ждать тебя и князя Юрия Долгорукова.
В выборе Иоакимом второго для себя собеседника не было ничего странного: старый князь Юрий Алексеевич Долгоруков все-таки был главой Стрелецкого приказа и, пожалуй, самым уважаемым из бояр. А вот то, что патриарх не вызывал назавтра Кириллу Полиектовича, могло значить лишь одно – отцу царицы указывали на его место. Глава семейства Нарышкиных, хотя и был неумны человеком, намёк сразу понял и нахмурился, однако ничего не сказал.
Попрощавшись с патриархом, Артамон Сергеевич и Кирилла Полиектович покинули Крестовую палату.
«С Божьей помощью мы сумеем сохранить наше православное государство», – подумал патриарх, когда за его гостями затворилась дверь.
Глава 6
Стрелецкая слобода
Долгое время в Москве не было иных защитных укреплений, кроме кремлёвских. Лишь в тридцатые годы XVI века правившая за малолетнего сына Ивана (будущего царя Ивана Васильевича Грозного) Елена Глинская возвела каменные стены Китай-города, а в царствование её внука, Фёдора Ивановича, появились Белый город и Земляной город.
Дворы знати располагались вблизи Кремля – в Китай-городе и Белом городе. Большинство же торговцев и ремесленников жило в Земляном городе, где, за редким исключением, обитали и стрельцы, чьи слободы находились в Замоскворечье, рядом с Девичьим полем, на Пречистенке, у Петровских ворот и на Сретенке.
В военных походах стрельцы составляли костяк русской армии, а в мирное время они несли караульную службу в городе и охраняли царские палаты. В сравнении с посадскими людьми18, их положение было привилегированным, однако и им тоже доставалось немало тягот, число которых с тех пор, как царь Фёдор слег, значительно увеличилось. Служивые роптали и пытались жаловаться, однако эти жалобы оборачивались против самих жалобщиков. Последние надежды стрельцов на справедливость рухнули со смертью государя. А тут ещё к прежним обидам прибавилось недовольство беззаконным возведением на престол малолетнего Петра, вместо взрослого Ивана. И всё-таки военное сословие, включая и самую беспокойную его часть, московскую, присягнуло новому царю без помех. Но после присяги волнение среди служивых неожиданно вспыхнуло с небывалой прежде силой, причём его застрельщиками стали, как уже было выше сказано, командиры полков и более мелкие стрелецкие начальники – в общем, те, на кого их подчинённые ещё недавно подавали челобитные.
Если рядовыми воинами становились сыновья стрельцов да гулящие люди19, а в десятники и пятидесятники попадали из той же стрелецкой среды, то полковниками, подполковниками (их еще называли полуполковниками), а с некоторых пор и капитанами (бывшими сотниками), могли быть только либо дворяне, либо неродовитые дети боярские. Даже Артамон Сергеевич Матвеев когда-то служил стрелецким головой20. Из этого слоя российского общества он единственный смог так высоко подняться, другие же командиры государевой надворной пехоты дослуживались в лучшем случае до должностей воевод где-нибудь в российской глуши. Полковники, подполковники и капитаны были крайне недовольны своим положением, почему они и решили добиваться для себя привилегий. Быстро столковавшись между собой, военачальники взялись налаживать отношения со своими подчинёнными, не скупясь на обещания стрельцам и на обвинения «бояр-изменников».
В начале мая стрелецкие слободы уже бушевали так, что это слышала вся Москва. Служивые собирались кучками, спорили до хрипоты и лезли в драки. Самым шумным местом была Сретенка, куда днём стекались стрельцы всех московских полков. Время от времени там появлялись староверы со своими проповедями. Обстановка напоминала тлеющий костер. Пока ещё вспыхивали только искры, но в любой момент могло разгореться пламя.
12 мая едва пасмурное утро сменилось солнечным днём, как и сама улица Сретенка, и окрестные переулки запрудились служивым людом. Большая толпа собралась возле храма Сергия чудотворца, возведённого из дерева в начале царствования первого Романова, Михаила Фёдоровича, а теперь строящегося заново из прочного камня. Церковь была вся в лесах и без креста, поэтому не вызывала у толпящихся вокруг неё людей должного почтения. В запале стрельцы порой бранились самыми скверными словами, чего они никогда не позволяли себе рядом с действующим храмом. А сразу после полудня возле церковной ограды возникла потасовка. Сначала подрались четверо, остальные же взирали на них, подбадривая дерущихся, но дурной пример заразителен, и драка постепенно разрасталась. Остановило эту рукопашную схватку вмешательство явившегося посмотреть, что происходит в храме, священника. Поскольку отца Василия стрельцы очень уважали, то, стоило ему начать говорить, как драчуны сразу же утихомирились. В закончившейся потасовке больше всех досталось невысокому и поджарому стрельцу со светлой бородкой клинышком. У него было разбито лицо, а из носа текла кровь. Он выругался и бросился прочь, размахивая оторванной полой жёлто-оранжевого кафтана.