Год Крысы. Путница

Цыка угрюмо отвернулся. Развели тут телячьи нежности. Уж он-то своему сыну с малолетства втолкует: мальчики не плачут. Настоящего мужика воспитает, помощника. И драться его научит, и про девок все объяснит. Ну и баловать будет, не без того… Но в меру!

…Как-то там Фесся? Долго еще стояла? Хоть бы дедок догадался выглянуть и окликнуть…

Мих уже сидел в телеге, смолил цигарку. Глянул на приятеля и молча протянул ему окурок. Цыка жадно затянулся:

– Чего ждем-то?

– Голову. Он нас до города проводит, чтоб по дороге через борт не махнули, – иронично хмыкнул Мих. – Заодно по ярмарке погуляет, и назад.

– Пешком?

Из-за угла дома как раз вывернул голова, ведя в поводу спокойную рыжую корову. В седле вместо всадника покачивался куль муки, крепко примотанный веревкой.

– Все собрались? – для порядка спросил голова, привязывая корову позади телеги.

Мих кивнул, в одну затяжку прикончил возвращенную цигарку и кинул в колею:

– Кто править будет?

– А хотя бы и ты, – весело отозвался голова. Конечно, ему-то что – еще до заката дома будет, с барышом и покупками…

Батрак кивнул еще раз, перелез вперед. Шлепнутая вожжами корова удивленно мотнула головой – успела придремать стоя – и пошла тяжелой трусцой. Подгонять ее Мих не стал (телегу веска выделила паршивую, чтоб только до места доехать и пометку приемщика получить, а там пусть разваливается), устроился поудобнее.

Немногочисленные провожающие начали расходиться, жена Колая опустила руку с белым платочком и горестно в него высморкалась. Мальчишка по-простому утерся рукавом и уже косился на играющих возле молельни друзей, как вдруг ее дверь распахнулась и во двор выскочил молец. В одной руке он сжимал посох-рогатину, с которым уже тридцать лет справлял обряды, другой придерживал заброшенный на спину узел – объемный и увесистый, как будто овцу туда увязал.

– Постойте! Погодите!

Голова недовольно поморщился, но все-таки велел Миху придержать корову. Молец, и смолоду не водивший особой дружбы со здравым смыслом, к старости стал совсем несносным. Раньше от него с Хольгой хоть откупиться можно было, а теперь, смех сказать, даже пить бросил. Совсем сбрендил на своей вере – ему, мол, Богиня чуть ли не каждый день является, стыдно на нее перегаром дышать.

Узел, а за ним и молец плюхнулись на телегу. Дно крякнуло, корова повернула голову и укоризненно посмотрела на добавившийся груз.

– Видение мне было, – отдыхиваясь, пояснил молец. – Надвигается на нас год Крысы, какового ни мы, ни предки наши еще не видывали, а потомкам дай Божиня вообще появиться.

– Ну и чего? – не понял голова.

– Богиня ткет дороги, а куда мы по ним придем, зависит от нашего выбора, – напыщенно заявил молец. – Я свой сделал.

Мужики со значением переглянулись. Голова украдкой покрутил пальцем у виска, но решил не спорить с полоумным. Пусть прокатится туда-обратно, лишь бы телега не треснула.

За приговоренными пришли только после полудня. Обычно казни устраивались по утрам, но сегодня виселицу уже успели занять, а на завтра был записан другой «счастливчик». Одноглазый палач, которому из-за неурочной работенки пришлось пожертвовать семейным ужином, ворчал так, что Жар язвительно предложил ему поменяться местами.

– Щас, размечтался, – буркнул палач, нахлобучивая алый колпак с прорезью для глаз, но жаловаться перестал. – Вяжите их, парни!

Наревевшаяся и обессилевшая девушка покорно позволила стянуть себе руки за спиной и поплелась к выходу между двумя стражниками. Следующей паре пришлось повозиться: Жар, решив, что терять уже нечего, отбивался, как схваченный за уши заяц. Заключенные в других камерах радостно орали и свистели в два пальца, радуясь нечастому развлечению.

Но наконец скрутили и вора.

После полумрака подземелья солнце слепило до слез, а воздух казался теплым, словно парное молоко, и таким же душистым. Как, оказывается, прекрасен мир, когда ты его покидаешь! Сразу и воркующих голубей начинаешь замечать, и собачья колбаска на мостовой становится такой трогательной…

Процессия поднялась на помост. Глашатай громко, со вкусом и выражением, зачитал приговор.

Жар жадно высматривал Алька. Если у этого гада есть хоть капля совести, он обязан прийти им на помощь! Всего-то четыре стражника охраны, глашатай и палач, толпу же можно в расчет не брать, в ней от силы пара храбрецов найдется, остальные с визгом и улюлюканьем раздадутся, давая дорогу.

Рыска молчала. Ей страшно было так, что в глазах чернело, самую малость до обморока не хватает. Хоть бы Альк не пришел! Он же сумасшедший, крысиный волк, – чего доброго, ворвется на площадь с каким-нибудь серпом или граблями и устроит резню, как на поляне. А тут женщины, дети… да и стража – она же не виновата, что ей велели охранять приговоренных! Уклониться от боя стражники не имеют права, а значит, полягут все.

Наверное, можно было попробовать использовать дар. Но девушка так устала и отупела от пережитого, что даже не пыталась барахтаться. Будь что будет, значит, такова воля Хольги.

В жиденькой толпе не мелькнуло ни единой белой макушки. Да и вообще народу собралось мало – подумаешь, каких-то бродяг вешают. Вот если бы хотя бы колесовали или за ребро… а тут пять щепок всего удовольствия.

Зато в первом ряду стоял племянник Матюхи, глядя на приговоренных злыми опухшими глазами.

Это было так обидно и нечестно, что вырвало Рыску из оцепенения.

– Неправда, мы твоего дядю не убивали! – крикнула она, шагнув к краю помоста. Стражник поймал ее за связанные руки, оттащил назад. Девушка споткнулась, упала на колени.

Парнишка потупился и попятился. Толпа заворчала. Начались перешептывания: «А с виду такая молоденькая, может, и не врет…»

– Ага-ага. – Палач почесал под мышкой. – Мы тут только невинных каждый день и вздергиваем.

Послышались смешки – большинство зрителей тоже были настроены скептически. Чего только перед казнью от страху не наговоришь, самой пресвятой Хольгой прикинешься.

– Конечно, невинных, – нахально подтвердил Жар. – У виновных-то есть чем от наместника и судей откупиться.

Симпатии толпы снова переметнулись на сторону осужденных. Косого наместника, несмотря на все его усилия по возвеличению Зайцеграда (а может, как раз благодаря им), в городе терпеть не могли, а продажность судей ни у кого не вызывала сомнений.

– Ну так молитесь Богине, – ехидно посоветовал палач. – Она небось гибели праведников не допустит. – И кивнул стражникам: мол, давайте поскорее избавимся от этой обузы, пока лишние слухи не поползли.

Страсть Румза к чистоте и порядку проявилась даже здесь: палачу не приходилось возиться с вышибанием пеньков из-под ног осужденных – достаточно было дернуть за выкрашенный красным рычаг, как кусок помоста эффектно проваливался. На виду оставалась только верхняя половина повешенного. Когда она переставала дрыгаться, тело подтягивали вверх и оставляли на всеобщее обозрение и глумление до завтрашнего утра. Дольше редко: господин наместник ненавидел трупный запах и требовал убирать место казни ежедневно.

Обычно преступников казнили по одному, но дело было скучным, и палач торопился домой. Жара с Рыской поставили рядом, накинули им на шеи петли из толстой гладкой веревки – чтобы именно удавила, а не сразу сломала позвоночник. Девушке из милосердия надели на голову мешок. Рыска честно пыталась молиться, но ничего не получалось. Мысли путались, слова забывались, будто Хольга, оскорбленная ночным злодейством, отвернулась от заблудшего чада – а для Сашия, видать, девушка была слишком мелкой добычей.

Палач дернул за рычаг.

Пол провалился, и осужденные вместе с ним. У Рыски в животе екнуло, потом веревка впилась в горло, беспощадно его стиснув – но совсем ненадолго.

Падение продолжилось. На ногах девушка не устояла и упала на бок, больно им ударившись. Петля на шее расслабилась – все еще давила, но уже не душила вчистую. Больше плотный мешок мешал. Рыска затрясла головой, сбрасывая его, и обнаружила, что лежит на толстом слое песка под помостом. Рядом судорожно откашливался Жар. Сбоку, в щели под досками, виднелось множество всевозможных ног: и тощие, и толстые, и босые, и в башмаках, и даже рыжие собачьи лапы, две штуки – видно, передними псина оперлась о стенку.

Следом за повешенными в провал спрыгнул обескураженный палач, ухватил конец свисающей с Рыскиной шеи веревки. Причина ее возмутительного поведения обнаружилась сразу.

– Вот твари!

Веревка оборвалась у самой балки – в месте, где никто бы не подумал проверять (обычно у самой шеи на прочность дергают), зато незаметно подгрызть удобнее всего.

– Я же ее лучину назад завязывал! – не укладывалось в голове у палача. – И не отходил никуда!

Отходить-то не отходил, но и неотвязно не пялился. А вытянувшейся в струнку крысе ничего не стоит взбежать по потемневшему, цвета ее шерсти столбу.

В дырку спрыгнул глашатай. Вид у него был испуганный, шапка куда-то исчезла.

– Ты чего, ополоумел?! – напустился он на палача. – Гнилье подвязал, а казенные деньги пропил?

– Глянь! – Тот ткнул глашатаю в нос размахренным концом. – Новенькая, салом смазанная! Тьфу, видать, крыса на него и польстилась…

– Я тебя самого сейчас крысам скормлю! Слышишь, чего люди орут?!

Жар с Рыской наконец отдышались и тоже прислушались.

– Свободу невинным! Свободу! – ревела толпа. – Хольга-заступница свою волю сообщила! Чудо великое явила!

– Наместник – душегубец! – тонко взвизгнул кто-то, но его не поддержали. Хольга Хольгой, а наместник наместником.

– Чудо, мать его… – прохрипел вор, пытаясь поддеть подбородком петлю. – К Сашию такие чудеса, я уже одной ногой на небесную Дорогу ступил, а сейчас по новой…

Но палач не спешил заново подвязывать веревку. И даже назад лезть не торопился.

– Свободу-у-у! – продолжали неистовствовать люди, так напирая на помост со всех сторон, что аж доски похрустывали. Потом раздался гулкий удар, за ним еще парочка. К дыре подкатился и упал булыжник из мостовой, глашатай еле отпрыгнуть успел.

Стражники растерялись. Их было всего четверо, никто ж не ожидал от обычной казни такого безобразия. К тому же Рыска слишком хорошо думала о бесстрашии стражей закона – еще немного, и они посыпались в дыру, как спелые груши.

– А ну живо вылазьте и проваливайте!

Не успела Рыска понять, чего от нее хотят, как ее с двух сторон ухватили за локти и вышвырнули обратно на помост. Жар выскочил сам, едва веревка с рук спала. Поддержал пошатнувшуюся подругу, оглянулся. Из провала на них мрачно глядели пять с половиной пар глаз. «Мы, пожалуй, тут пока посидим», – читалось в них.

Толпа взревела так, что повешенные чуть не оглохли. Людей на площади было намного больше, чем когда на Рыску надели мешок, и они продолжали прибывать – весть о чудесном спасении быстро разносилась по городу.

– Что им надо?! – ошарашенно пролепетала девушка, цепляясь за друга. Кто и когда успел ее развязать, она даже не заметила.

– Какая разница?! Валим отсюда, покуда страже подкрепление не подоспело!

– А они нас выпустят?

Толпа действительно так облепила помост, что убегать можно было разве что по головам.

– Предсказание! Предсказание! – теперь уже орали люди, не сводя с друзей горящих глаз. – Хольгина воля! Слушайте, слушайте все!

– Кажется, они хотят, чтобы ты им что-то предсказала, – смекалисто шепнул Жар, наклонившись к Рыскиному уху. Мгновенно подстраиваться к ситуации вору было не впервой – работа такая.

– Я?! – в ужасе оглянулась та на друга.

– Ну ты же у нас видунья.

– Так ведь не вещунья!

– Какая разница?! – проникновенно зашипел вор, борясь с кхеканьем – шея припухла и все еще болела. – Ты баба… тьфу, женщина, тебе больше поверят, что твоими устами Хольга говорит! Сочини по-быстрому сказочку какую-нибудь!

– Я не могу! Мне плохо! Я, кажется, сейчас вообще упаду…

– Держись! – Жар обнял ее еще крепче. – Вспомни, как ты на таком же помосте вчера выступала! Все то же самое! У тебя ж была вещунья в байке про дерево, батраки вечно в лежку лежали, когда ты ее изображала. Вот и давай!

– Ничего не то же… – отчаянно пробормотала Рыска, озираясь. Толпа напоминала огромного пестрого паука с телом-площадью и лапками-улицами, нетерпеливо шевелящегося в предвкушении добычи. Сейчас не дождется представления, бросится и схарчит…

И вдруг – то ли усталость была тому виной, то ли все пережитое – на девушку накатило вчерашнее ощущение власти над толпой. Смотрите на меня? Ждете? Ну так получите, сейчас я заставлю вас то плакать, то смеяться!

– Внемлите мне, люди!

Жар почувствовал, что подруга навалилась на него еще больше, но голос у нее, напротив, окреп, разом заткнув прочие глотки.

– Грядет время великих испытаний! Прилетят к вам четыре могучих ветра – с запада, юга, востока и севера – и принесут с собой тучи белые, черные и пестрые, с дождем, грозой, ураганом и градом…

Жар еле сдерживался, чтобы не захохотать. Любому идиоту понятно, что какой-нибудь ветер да задует и какую-нибудь тучу с чем-нибудь да пригонит. А эти с такими лицами слушают!

Как нарочно, солнце на миг скрылось в облачке, ветерок мимоходом запустил пальцы в Рыскины волосы, расплетенные перед казнью. По толпе прокатился благоговейный вздох, кое-кто рухнул на колени.

Ветер, кстати, был западный.

Жар покосился на дыру. Палач сидел на корточках и мрачно плел из обрывка веревки замысловатые узлы, отчаявшись вернуться домой хотя бы к концу ужина. Стражники с надеждой прислушивались, причем явно не к «вещунье». Глашатая не было видно.

– …И будет на одних полях урожай, а на других бурьян, в одних колодцах вода, в других ил, в одних горшках мясо, а в других кости… – По сказке пророчица несла этот бред, пока не лопнуло терпение даже у стоявшего рядом дуба.

– Рыска, закругляйся, – тревожно шепнул Жар, незаметно ущипнув девушку за руку. Видуний дар, конечно, дело хорошее, но воровская задница к опасности почутче будет. – Как бы к страже подмога не подоспела!

Рыска моргнула, словно очнувшись, и послушно (перескочив через «у кого-то преумножится скот, а у кого-то сдохнет» и «кто-то женится, а кто-то выйдет замуж») закончила:

– И кто не убоится испытаний, того Хольга щедро одарит на земной и небесной дорогах, а кто убоится…

– Того не одарит, – емко закончил Жар. – А теперь простите, добрые люди, но нам пора в путь: пресветлая Богиня, осенив нас своей мудростью, повелела нам отправиться в паломничество, дабы разнести это бесценное знание по всем городам и вескам.

Под ликующие крики: «Воистину!», «Хвала Хольге!», «Да будет так!» – «святые» беспрепятственно спустились с помоста и поспешили к ближайшему переулку. Толпа расступалась перед ними и снова сходилась – так пузырек поднимается со дна к поверхности. Десятки рук одновременно касались друзей со всех сторон – люди торопились приобщиться к благодати Хольговых посланников.

– Госпожа, госпожа, дотронься до моего младенчика! – лихорадочно молила какая-то толстая тетка, суя Рыске закутанного в лохмотья ребенка. Тот отчаянно ревел, надувая красные золотушные щеки. Дотрагиваться до него совершенно не хотелось, но иначе было не отвязаться.

– Благословение Богини вновь снизошло на наш город! – блажил горбатый нищий, сам хватая Рыску за ноги и слюнявя их обметанными коркой губами – счастье, что девушка была в башмаках.

– Вновь?! – изумленно пробормотал Жар, но время для расспросов было исключительно неудачное: к помосту наконец добралась уличная стража. К счастью, проталкиваться за беглецами ей было куда сложнее: очарованные Рыскиной речью люди стояли, как стадо баранов, и стражникам приходилось жестоко их распихивать – простые окрики-угрозы не помогали.

Когда же преследователям удалось вырваться на более-менее свободное место, «святых» и след простыл.

Крыса притаилась на карнизе невысокой переулочной арки, откуда внезапно спрыгнула Рыске на макушку.

Девушка, еще не оправившаяся от недавнего потрясения, завизжала и закрутилась, мотая головой, словно на нее упал клок горящей пакли.

– Эй, эй, потише! Я уже семь лет коров не объезжал.

Рыска все-таки стряхнула его на землю:

– Ты!!!

В следующий миг перед ними уже стоял человек, но никто из троицы этого словно не заметил – все одновременно набросились друг на друга с обвинениями.

– Совсем спятил?!

– На себя погляди, висельница! Вы на кой в тюрьму поперлись, идиоты?

– Тебя спасать!

– А я просил?

– А то нет!

– Нет, – и глазом не моргнул Альк.

– А кто бы нам деньги вернул, если б ты сдох? – отомстил Жар за это наглое заявление.

– Ах вот, оказывается, в чем дело, – протянул саврянин, презрительно изломив правую бровь.

– И вовсе не в этом! – перебила Рыска. Худенькая, растрепанная, взволнованная, она напоминала взъерошенного котенка, шипящего на белого долговязого пса. – Мы за тебя перепугались, крыса ты бессовестная! Зачем ты сцепился с наместником? – Девушка угрожающе шагнула вперед, Альк попятился, сохраняя высокомерно-брезгливую гримасу.

– Он первый начал.

– Если б ты не напился, как свинья, ничего бы не было! Мог бы просто отшутиться и отказаться!

– «Уйди, противный, я сегодня занят»? – Саврянин похабно подмигнул Жару, тот скривился и отвернулся.

– Спел бы ему пару песенок, потом улучил бы момент и удрал!

– Чтобы я, Альк Хаскиль, пел для какого-то ринтарского извращенца?! – Саврянин еще выше задрал подбородок.

Жар мрачно подумал, не врезать ли ему – уж больно красиво подставляется, – но стало жалко кулака, и так все тело ноет.

– Ага, а для потаскух, значит, не стыдно?

– Я для себя пел.

– Врешь! Я видела, как ты на них глазел!

– И скрипела зубами от ревности?

– Что-о-о?! – поперхнулась Рыска. Альку пришлось отступить еще на шаг и на всякий случай выставить вперед локоть. – Да нас из-за тебя чуть не повесили!

– А без меня повесили бы точно.

Страсти слегка охладели. Жар выбыл из спора еще на упоминании о наместнике, саврянин тоже не шибко ярился, – видать, все-таки чувствовал за собой вину.

Рыска посопела, пошмыгала носом, но все-таки встала перед Альком и… низко ему поклонилась, коснувшись земли правой рукой.

Опешил не только саврянин, но и Жар, успевший отвыкнуть от весковых обычаев.

– Это чего такое? – недоверчиво спросил Альк, подозревая, что его замысловато прокляли. Как говорили на юге Ринтара и севере Саврии, «чтоб ты здоровенький был, сволочь!», рассчитывая, что это услышит Саший и из вредности сделает все наоборот.

Но Рыска была предельно серьезна.

– Спасибо, что спас меня и моего друга от верной смерти, добрый человек, – прочувственно и напевно произнесла она обрядовую фразу. – Наши дети, внуки и правнуки будут помнить и славить твое имя.

Жар впервые увидел саврянина таким огорошенным. И пожалуй, мало кто из Альковых знакомых мог похвастать тем же. У белокосого аж лицо вытянулось, на миг став растерянно-мальчишечьим.

– За ворюгу можешь не благодарить, – фыркнул Альк, быстро взяв себя в руки и снова отгородившись глумливой ухмылкой. – По мне – пусть бы висел.

– Но перегрыз-то ты обе веревки!

– А откуда мне было знать, на какой кого подвесят? – продолжал отпираться саврянин, перебрасываясь с Жаром мрачными взглядами.

– Слушай, почему ты вечно пытаешься казаться хуже, чем есть?! – возмутилась Рыска. Между прочим, Альку полагалось поклониться в ответ и тоже сказать что-нибудь душевное, а не ерничать! Можно подумать, ей легко было признать его заслуги, спрятанные под горой пакостей!

– Это ты идеализируешь людей.

– Чего?

– О людях, говорю, слишком хорошо думаешь, – сварливо перевел на «весчанский» Альк.

– А это разве плохо?

– Это глупо. Если наши поступки кому-то помогают, то это всего лишь означает, что нам они тоже выгодны. И благодарить за это нет смысла.

– Поэтому от тебя никогда доброго слова не дождешься?

– Я тебе за неделю уже три раза «спасибо» сказал и два – «пожалуйста».

– А ты их считаешь?! – Рыска потрясенно приоткрыла рот.

– Нет, – неожиданно рассмеялся Альк, пальцем поддевая ей подбородок. – Я тебя дразню. Придумала… кланяться.

– И вообще, какого Сашия мы тут уже лучину торчим?! – спохватился Жар. – Драпать надо из города, пока норы не заложили!

Саврянин кивнул, радуясь возможности закончить этот дурацкий разговор, и развернулся:

– Нам туда. – Место было безлюдное, дару почти ничего не мешало. Даже наоборот, что озадачивало Алька с самого начала.

В присутствии Рыски его видунские способности не только не ослабевали, а как будто даже усиливались. И ее, похоже, тоже. Ну второе еще можно понять: человеческий облик не избавлял Алька от роли «свечи», и девчонка потихоньку потягивала из него дар. Далеко не всегда болезненно или вообще ощутимо – но оттого не менее оскорбительно. Как будто тебя внаглую обкрадывают, с невинным таким весчанским личиком и честными-пречестными глазами.

Но чтобы «свеча» использовала путника?!

Проходя под натянутой поперек улицы бельевой веревкой, Альк подпрыгнул и сдернул с нее штаны. Короткие и драные, но Жар завистливо присвистнул: обычный прохожий нипочем бы до них не достал.

– А вон то платьишко можешь?

Едва компания завернула за угол, как раздался удивленный и возмущенный вопль обокраденной прачки.

– Поздно, – буркнул Альк.

– И впереди ничего такая рубашечка, на той же высоте…

– Слушай, тебя еще не отвернуло от веревок? – Саврянин приостановился, натягивая добычу.

– Наоборот – я к ним уже как-то попривык, – съязвил Жар.

– Ничего, с таким ремеслом ваша разлука будет недолгой, – зловеще пообещал ему Альк и, помолчав, с мальчишечьим самодовольством добавил: – Ну теперь ты убедился, что я умею лазить по столбам?!