- -
- 100%
- +
- Один?
- Ага.
- И что, никому о нем не сказал?
- Не-а. - Верещагин усмехнулся. – Но зато вам теперь сказал.
- Похвально, - хмыкнул Коршунов.
- Не похвально, а накладно. - Верещагин достал сигарету, прикурил от зажигалки. - Если мы попадемся, всем будет плохо - и мне, и вам. Так что будем держать языки за зубами.
- Да уже говорили на этом счет. Сколько можно? – недовольно произнес Серебров.
Салон чуда отечественного автопрома вновь погрузился в тишину. Иван думал о том, что теперь все они связаны. Не только деньгами, но и зловещей тайной. И что эта связь отныне и навеки вечные прочнее стали и страшнее смерти. В Италии это называется омертой - кодексом молчания, чести и поведения, действующим среди организованной преступности, называемом там странным словом «Мафия».
- Ваня, - сказал Верещагин. - А ты чего молчишь?
- Думаю.
- О чем?
- О том, что мы уже сделали и о том, что теперь с этим делать.
- Жить будем, - коротко ответил Верещагин. - Жить и не оглядываться.
- А если оглянемся?
- Сразу увидим то, от чего волосы дыбом встанут. Думаешь, я всю жизнь мечтал обнести сберкассу?
Иван пожал плечами.
- Нет, друг мой. Но обстоятельства сложились так, что шанс стать людьми и ни в чем себе не отказывать упускать было никак нельзя.
Они молчали. Дорога шла через лес. Деревья теснились с обеих сторон, смыкаясь над головой в плотный темный свод. Светало, но здесь, под кронами, было еще сумеречно, сыро и зябко.
Глава 5
- Верещагин, - сказал вдруг Бессонов.
- А?
- Это еще хорошо, что наши семьи не жили в Припяти.
- Это да.
- Иначе бы пришлось сейчас заниматься только ими.
- И все-таки, что мы им скажем?
- Скажем правду, - ответил Верещагин. - Только не всю. Скажем, что участвовали в ликвидации, видели страшное и очень устали. А про деньги...
- Ну!
- Скажем, что получили компенсацию от государства.
- Смеешься?
- Нет. За особые заслуги.
- А если проверят? - спросил Серебров.
- Не проверят. Кому это надо? Там, в Москве, сейчас другие заботы. Им не до нас.
- А если всё-таки проверят?
- Тогда будем отнекиваться или скажем, что нашли...
- Что?
- Да хоть клад.
- Клад, - усмехнулся Коршунов. - Тоже мне версия - сто тридцать тысяч.
Иван смотрел на дорогу - впереди, в просвете между деревьями, показалось светлое, серо-голубое и почти мирное небо. Все так, если, конечно, не знать, что там, за горизонтом, еще дымится реактор и ветер дует таким образом, что сопредельным ближним и дальним территориям придется не кисло.
- Останови, - сказал он вдруг.
- Зачем? - не понял Верещагин.
- Останови, говорю, ну, хотя бы на минуту.
Верещагин пожал плечами, съехал на обочину, заглушил мотор. Иван открыл дверь, вышел из жигуля наружу. Зловещая тишина мгновенно ударила в уши. Остальные следом за ним вывались из салона. Они встали на обочин - пять мужчин в военной форме, глядящих на восток. Солнце еще не взошло, но уже окрасило край неба в бледно-розовый цвет.
- Красиво-то как... - пробормотал Бессонов.
- Ага, - согласился Коршунов.
- Ничего красивого лично я не вижу, - оборвал их Верещагин. - Это радиация так светится. Она проникает сквозь всё. Даже сквозь небо.
- Не каркай, - попросил Иван.
- Не каркаю я, а констатирую факт.
Они постояли еще минуту - молча, каждый со своими мыслями. Потом сели в машину, затарахтел двигатель и жигуль поехал дальше.
***
Через две недели Припять опустеет. Через месяц на въездах поставят блокпосты, выставят оцепление и никто не сможет войти в город без спецпропуска. Через год Сберкассу ограбят снова, выломав дверь и взломав сейф, но там уже ничего не будет, потому что всё уже забрали те, кто продолжил путь из ада в мирную жизнь. А пока вокруг дышали неизвестностью темнота и тишина. Пятеро мужчин в военной форме везли в багажнике стареньких «Жигулей» сто тридцать тысяч рублей, пахнущих типографской краской и одной на всех бедой.
***
Иван смотрел в окно на проплывающие мимо поля, просыпающиеся унылые деревни и редкие огни в домах - люди все еще спали и не знали, что мир изменился навсегда. Он думал о матери и Тане, а еще о том, что теперь может им хоть как-то помочь. Мысли были и о грузе в багажнике, который он теперь всегда будет носить с собой.
- Верещагин, - сказал он.
- А?
- Ты боишься?
- Чего я должен бояться-то?
- Рака, например, смерти от радиации.
Верещагин нахмурился и помолчал. Дорога была пустой - только деревья мелькали за окном, да изредка попадались встречные военные и гражданские машины. Да, почти все смекнули, что почем и уезжали, точнее, спасались, а еще точнее – бежали так, что невозможно было разглядеть сверкающих пяток.
- Боюсь, - ответил Верещагин, наконец. - Но больше боюсь, что моя дочка, оставшись без отца, останется без денег. Сейчас же у нее есть хотя бы что-то реальное... осязаемое... На что можно купить хлеба, молока, да и одеться по-человечески.
- А если в жизни главное – не деньги? - спросил Серебров с заднего сиденья.
- А что тогда? - Верещагин повернул голову, сперва взглянул на Ивана, потом на остальных. В его глазах читалась такая глубокая усталость, что её невозможно было вычерпать из переполненной души ведрами.
- Главное – жить так, чтобы не стыдно было, - тихо сказал Бессонов.
Все замолчали. Наверное, потому что несколько часов назад переступили черту, отделяющую человека от зверя, за которой нет возврата назад.
***
Рассвет разгорался. Бегущая вперед лента дороги вела в неизвестность, позади оставался мертвый город, с которым случайные грабители были связаны навсегда кровью, деньгами и совестью.
- Может, зря мы это сделали? - спросил Коршунов, когда лес снова расступился и открылось поле.
- Не зря, - отрезал Верещагин. - У нас не было выбора.
- Выбор есть всегда, - сказал Иван. – Свой мы сделали.
- Сделали. - Верещагин ударил руками по рулю. - Мы выбрали жизнь, все остальное пусть катится к черту.
- А если это не жизнь, а проклятие? - внезапно спросил Бессонов.
- Тогда будем жить с ним. - Верещагин достал очередную сигарету, прикурил от зажигалки. - До конца своих дней.
- А когда наступит этот конец? – Серебров посмотрел на него с укоризной.
- Никто не знает. Может, завтра, может, через десять лет, может, мы вообще всех переживем.
- Это вряд ли, - усмехнулся Коршунов.
- Посмотрим.
Солнце наконец показалось из-за горизонта – багровое и какое-то геометрически-неправильное.
- Доедем до города - позвоню, - сказал Верещагин.
- Кому? - спросил Иван.
- Своим. Скажу, что жив-здоров. Волнуются же, как и ваши. Тоже им позвоните. Небось, извелись.
Верещагин шумно выдохнул табачный дым.
- Мы им нужны живые. Мертвые никому не нужны. Ваня, - жигуль в этот момент въехал на трассу «Киев-Москва».
- Что?
- Ты прости меня, если что.
- Ты о чем?
- Короче, прости, что втянул тебя. Да и вы, ребята, тоже. Так говорю, на всякий случай.
Иван посмотрел на него - Солнце осветило старое, усталое, но не злое лицо прапорщика.
- Позняк метаться, - ответил Иван. – Каждый из нас пошел на это сознательно.
- Ну, да, поочередно сказали остальные.
- Как скажите. Но я извинился перед вами.
Машина набирала скорость. В брезентовой сумке, лежали сто тридцать тысяч причин не жалеть о том, что уже было сделано, и сто тридцать тысяч причин жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
- Слушайте, - сказал Коршунов, когда машина въехала на мост, переброшенный через небольшую речушку. - Давайте договоримся: мы об этом никогда больше не вспоминаем. А, как вам идея?
- Я не против, - сказал Верещагин.
- Обоюдно, - сказал Иван.
- Хорошо, - эхом отозвались Серебров и Бессонов.
Пятеро мужчин ехали домой для того, чтобы в тихом Торжке начать новую жизнь и навсегда оставить тень прошлого в сердце погибшего реактора...
Глава 6
1987 год. Торжок.
Древний, тихий, провинциальный город, стоящий на берегу Тверцы, представлял собой место, где время текло медленно, люди живут размеренно, почти по-деревенски, а главные события, происходящие здесь, не более чем субботние рынки, на которых обычно торгуют картошкой и солеными огурцами. Ну и еще воскресные службы в Борисоглебском монастыре - старухи в черных платках их особенно любят, обильно крестятся и отбивают поклоны перед местным батюшкой почти до самой земли. Впрочем, случаются в Торжке еще и редкие приезды туристических групп. Тут уже в ход идут фотографирование того самого любимого старухами храма - эти уезжают так же внезапно, как и появляются. Ничего удивительного, ибо смотреть в этом городке больше-то и нечего...
***
Торжок не любил суеты, громких слов и громких людей. Он любил покой, размеренность и предсказуемость. Но в тот день, когда Иван Ковалев сошел с поезда, покой этот дал тонкую, едва заметную, но глубокую трещину – почти такую же, как на льду перед ледоходом.
Вокзал встретил Ивана запахом угля, дешевых пирожков с ливером - тощих, с серой начинкой, которые вечно пекла тетя Клава в ларьке у выхода. Но это был дом и капитан, наконец, вернулся в него из настоящего ада.
Он стоял на перроне, щурился от уже почти майского, теплого, но все еще обманчиво-ласкового апрельского солнца и не узнавал себя. Видимо потому, что за десять минут до этого в мутном зеркале вагонного тамбура он увидел не себя, а отвратительного незнакомца – с лысиной в пол головы, серым, почти землистым лицом покойника и глубоко впавшими глазами, в которых застыла неестественная чернота.
Иван поднес руку к лицу и заметил мелкую дрожь, появившуюся еще в Припяти и не проходящую до сих пор. Казалось, что внутри капитана Ковалева завелся микроскопический, злой механизм, который тикает, тикает, тикает и остановить его не представляется невозможным.
- Сто двадцать рентген, - пробормотал он, глядя на карманный дозиметр, пристегнутый к нагрудному карману. Цифры на индикаторе выглядели пугающе. Дозиметр врал или не врал? Ковалев, если признаться, ничего уже не понимал.
Он поправил кепку - головной убор, который теперь носил, пряча под ним лысину, - и шагнул в город так, будто ступил на минное поле. Ну да, по сути, так оно и было...
***
Улица Советская встретила его привычной тишиной частных домиков с резными наличниками и палисадниками, где уже проклюнулись первые желтые, красные, полосатые, как флаги неизвестной державы тюльпаны. Старухи на лавочках были такие же, как в Припяти - знающие абсолютно всё про абсолютно всех. Они проводили ликвидатора цепкими, как рыболовные крючки взглядами. Бабки, как это заведено, уже все знали, а, быть может, только догадывались или просто чувствовали, что таким, как он, не место среди живых.
- Здравствуйте, Марья Ивановна, - сказал Иван, проходя мимо одной из них.
- Здравствуй, сынок, - ответила старуха. - С возвращением.
И добавила тихо, себе под нос, но так, что он услышал:
- Горе-то какое... молодой совсем... и ужо лысый...
Иван не обернулся, потому что за год после аварии на ЧАЭС привык к запахам, которых отродясь не было в нормальной природе, звукам, которых никогда в жизни не издавал ни один привычный человеку механизм. К тишине, на самом деле не являющейся тишиной, он тоже давно привык. А к тому, что люди смотрят на тебя как на мертвеца, тем более привык, потому что ты и есть на самом деле настоящий мертвец, до сих пор сохранивший способность передвигаться самостоятельно.
***
Дом, в котором он вырос, прятался за раскидистой кроной древнего дуба в конце улицы Ленина. Это была так называемая «Сталинка» - серая, обшарпанная, с высокими потолками и толстыми стенами, помнящими войну, эвакуацию и голод. Здесь до сих пор пахло мамиными пирогами, но к их аромату давным-давно прибавились неприятные оттенки лекарств.
Иван поднялся на второй этаж. Дверь была приоткрыта - наверное, его ждали. Он просто толкнул ее от себя и прошел в квартиру. В прихожей было темно. Пахло нафталином. Из кухни доносились звон посуды, шуршание и негромкое пение. Мама! Она, когда готовила, всегда пела старые романсы, которые никто уже толком-то и не помнил - кроме нее, конечно.
- Мам, - позвал он.
Звук посуды оборвался. На секунду в квартире повисла напряженная тишина. Затем послышались быстрые шаги, скрип половиц - и она появилась в дверях. Маленькая, седая, в стареньком, застиранном до дыр, но аккуратно-выглаженном халате.
- Сынок... - прошептала она. - Господи, сынок... Живой ли ты, ответить, или мне ты просто мерещишься?
- Живой, мам. - Он шагнул к ней, нежно обнял, тотчас почувствовав, хрупкость ее плеч и биение испуганного сердца. - Живой.
Она тихо и беззвучно заплакала.
- А волосы?!.. - удивилась она, отстранившись и разглядывая его лицо, лысину и серую кожу. - Волосы-то твои, сыночек, где?
- Да вот потерял, но они вылезут, мам. – Иван натянуто улыбнулся. – Так мне врачи сказали.
Она не поверила - он знал, что так и будет, но врать приходилось едва ли не на бегу. Почему? Да потому что правда была страшнее лжи – она пряталась в дозиметре и черноте глаз, которую, как не старайся, невозможно было скрыть. Правда была в том, что он медленно, незаметно, но верно умирал подобно свече с жухлым фитилем.
***
Вечером они сидели на кухне. Мать налила в граненые стаканы с подстаканниками крепкий черный чай. Поставила на стол вазочку с густым, кислым смородиновым вареньем и пироги, которые он любил с детства - с капустой, яблоками и мясом.
Глава 7
- Ты чего это тут воду разводишь? - спросил Иван.
- Кот, - всхлипнул мальчишка.
- Какой кот?
- Кот залез на крышу, а я не могу его снять.
Иван поднял голову. На самом краю крыши трансформаторной будки сидел рыжий кот и смотрел вниз испуганными глазами.
- Слезай! - крикнул Иван.
Усатый громко мяукнул, но с места даже не сдвинулся.
- Ладно, - вздохнул Иван. - Сейчас.
Он подошел к будке, ухватился обеими руками за приваренные к крыше скобы и подтянулся, благо силы еще позволяли. Еще немного, еще чуть-чуть и... Но, видать, мироздание сегодня дало маху – Иванова рука стала скользить по ржавому металлу, он повис на злополучных скобах, как вялая сосиска, а потом сорвался с них и ударился коленом о бетонный блок, торчащий из земли у основания трансформаторной будки. Боль мгновенно пронзила все его тело - острая, колючая и подлая. Да что там... Ивана, как током ударило.
- Ай, ёшкин же кот! - воскликнул он.
В это мгновение, ликвидатор вдруг почувствовал нечто совершенно необъяснимое. Нет, не боль! Внутри его тела - глубоко, в области солнечного сплетения – как будто приоткрылась небольшая дверца. И оттуда наружу потоком хлынуло... как из печки, открытой настежь в банный день, обжигающее тепло.
Кот мяукнул, сиганул вниз, молнией пробежал по ноге Ивана и удрал. Мальчишка глянул на помощника, схватившегося рукой за разбитое колено, покрутил указательным пальцем у виска и побежал за скрывшейся вдали полосатой шантрапой.
Иван остался сидеть у трансформаторной будки, глядя на руку, которой ударился о злополучный бетонный блок. Он закатал брючину и обомлел - кровь из разбитого колена уже не текла, а довольно-таки немаленькая рана затягивалась прямо на глазах. Иван четко понимал, что так не бывает, но реальность кричала об обратном, потому что секунд за двадцать рана полностью... зажила...
- Не может быть, - сухими губами прошептал он и потрогал колено – кожа на нем была чистой, как у младенца – ни единого намека на ссадину, синяк и, тем более, шрам.
- Не может быть, - повторил он.
Дозиметр! Ликвидатор быстро вытащил его из нагрудного кармана и посмотрел на показания: двести... пятьсот... тысяча микрорентген в час. Как так? И где тут, у чертовой кошачьей трансформаторной будки, источник радиации?
Нужен был ответ.
- Что со мной? - спросил он у воробья, сидящего на проводах, тот отбрехался невнятным чириканьем и улетел.
Капитан встал. Колено вообще не болело. То есть, совсем. А вот тепло в груди продолжало гореть...
- Черт, может, ты сломался? - взгляд Ивана продолжал сверлить дозиметр.
***
Дома он положил свихнувшийся дозиметр на стол. На показания смотреть даже не хотелось. Но смотреть все равно пришлось. Семьдесят... шестьдесят... пятьдесят... Показания медленно падали, а ближе к ночи остановились на двадцати микрорентгенах в час, что по всем параметрам считалось нормой и не должно было пугать.
- Может, дело не во мне, - сказал он вслух. - Или во времени? Или в месте, где я нахожусь?
Ответа ликвидатор не знал. Да он вообще ничего не знал кроме одного: или мир перестал быть прежним, или он в прежнем мире изменился до полной неузнаваемости. А еще Ивану стало казаться, что они притащили с собой из Припяти нечто такое, что начало прорастать рядом с ним подобно спорам грибов, высаженный в теплом и влажном месте.
***
Через три дня он встретил Верещагина. Тот стоял на углу Советской и Калинина, курил и смотрел в небо. Капитану он показался постаревшим, осунувшимся, но с таким же серым лицом, как и у него самого, ну, и с такой же противной лысиной.
- Товарищ прапорщик!
- О, старший лейтенант, - ответил Верещагин. – Да ты живой, как я погляжу!
- Живой. А ты?
- Как видишь.
Они продолжали негромко болтать, люди обходили их стороной, как обходят юродивых.
- Как денюжки поживают? - спросил Иван.
- Спрятаны. - Верещагин затянулся вонючим дымом. - В надежном месте.
- Когда отдашь?
- Не сейчас. Всему свое время.
- А если мы умрем раньше, чем наступит это самое твое время?
- Значит, не судьба.
Иван хотел спросить про книгу, радиацию и про случай у трансформаторной будки. Очень ему уж хотелось понять: один он такое испытывает на собственной шкуре или есть коллеги по непознанному? Хотел спросить, но... не спросил, потому что понял: у Верещагин тоже нет ответов, а если и есть, то не поделится ими ни с кем.
- Как ты? - спросил Иван.
- Да хреново, чё уж, - Верещагин выдохнул дым. - Но жить-то надо.
- Надо, - согласился Иван.
Они пожали друг другу руки - Верещагинская показалась капитану какой-то слишком горячей, совсем как у человека с температурой под сорок.
- У тебя жар? - спросил Иван.
- Нет. - Верещагин усмехнулся. - Это теперь у меня всегда так.
Вскоре прапорщик ушел, капитан смотрел ему вслед, пока сутулая фигура не растаяла в сумерках.
***
Ночью ему снова приснился Припять. Но теперь она была другой, не мертвой как предполагалось, а живой - с людьми, собаками и беззаботными детьми на качелях. Иван шел по улице Спортивной и видел тех, кто по разным причинам остался в проклятом городе. Они смотрели на него пустыми глазами и молчали.
- Зачем вы взяли чужое? - внезапно спросил голос из сберкассы.
- Не знаю, - испуганно ответил Иван.
- Теперь вы... наши...
Он проснулся с диким криком. Мать сразу прибежала на него, обняла сына и стала успокаивать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.