Страшные истории

В общем, я полезла в интернет в попытках найти по фразам из этой книги хоть что-то похожее. Но – ничего! Я попыталась описать книгу и по этому описанию найти схожий материал, но тоже безуспешно.

С одной стороны, это, конечно, было очень увлекательно и удивительно – получить некий артефакт, который не имеет ни аналогов, ни вообще чего-либо схожего с реальностью. А с другой – мне действительно становилось всё страшнее.

Ночью книга начинала шуршать, несмотря на то, что я её связала. Правда! Возможно, это звучит смешно, дневник, может, ты тоже посчитаешь меня ненормальной, но я действительно связала книгу, чтобы она не шуршала, и убрала её в пакет, а пакет спрятала в платяной шкаф. Но даже это не помогло!

По ночам я слышу, как уголки листочков книги аккуратненько шелестят – будто они перебираются, будто книга сама пытается открыться. И каждый раз, когда я слышала эти звуки, я просыпалась в ужасе, вся в поту, и не могла снова уснуть. Полночи я лежала и смотрела на шкаф, ни о чём не думая, стараясь просто абстрагироваться и объяснить ситуацию рациональными доводами. Но как бы я ни старалась – ничего не приходило в голову.

А сегодня ночью я проснулась, и, когда пришла в себя, едва смогла сдержать крик ужаса и отчаяния. Когда я пришла в себя, я стояла посреди комнаты. В руках у меня была эта книга, открытая на странице о бесах. Мои руки были изрезаны и покрыты кровью. Сама я была абсолютно голая. Едва осознав, что происходило в тот момент, я просто выронила книгу. Руки адски болели, поскольку они были все изрезаны, а я ни черта не помню, как оказалась в таком состоянии, в таком виде. Я вообще не понимаю, что я тут делала!

Может, мне стоит сходить к врачу на обследование? Идти к наркологу смысла нет. Конечно, со стороны я могла бы сойти за наркоманку – это понятно. Но я-то себя знаю! Я знаю, что я здоровый человек.

В общем, днём я решила, что от этой книжечки нужно избавиться, пока она не довела меня до чего-то необратимого. Я достала её, связанную, из шкафа в том же пакете, запихнула ещё в один пакет и вынесла на помойку. Да, с одной стороны, скребло на душе, потому что книга стоила очень больших денег, а с другой – то, что начало происходить, не должно стоить моих нервов. Поэтому мне нужно было избавиться от неё, чтобы она не избавилась от меня.

Но избавиться от книги мне не удалось. Как только я вернулась домой, на кровати я увидела тот же свёрток, который только что выкинула в мусорку. В целом я даже не удивилась, потому что догадывалась, что, скорее всего, так и будет – эта книга настолько мистическая и магическая, что вряд ли бы мне удалось так легко выбросить её. Я сразу же откинула мысли о том, чтобы её разрезать или сжечь, потому что, во-первых, я не знала, какие будут последствия после подобного ритуала – может, она потом озвереет и порвёт меня на конфетти, что будет, наверное, худшим из возможных исходов. Во-вторых, почему-то я была уверена на 100%, что она просто не сгорит, или, через какое-то время, я снова увижу целехонький свёрток на своей кровати.

В общем, пока я не знаю, что с ней делать. Она лежит связанная, но по ночам пытается вырваться. А я хожу во сне. Книга не может вырваться сама, но она каким-то образом заставляет меня вставать, пока я сплю, и раскрывать её. Что именно я делаю в этом состоянии, я не знаю, и мне, честно говоря, с каждым днём становится всё страшнее и страшнее.

11 июля 2005 г.

Дорогой дневник, я пишу эти строки и считаю себя полностью умалишённой юной леди. У меня трясутся руки, мои изрезанные руки. На мне уже не осталось живого места. Я ходила по врачам, но никакие диагнозы и предположения не подтвердились. Врачи считают, что я вполне здорова, в том числе и нарколог. Я предполагаю, что, возможно, у меня взыграли отголоски переходного возраста, и из-за того, что у меня недостаток внимания со стороны родителей, я вдруг начала творить такую дичь. Это интересная теория, в которую можно было бы поверить, но реальность не выдерживает никакой критики. Реальность заключается в том, что в моей комнате живёт неведомая бесовщина. Я уже не говорю, что она живёт в книге – нет, теперь оно живёт в комнате, потому что вылезло из книги. Я знаю, что теперь оно живёт рядом со мной. Книга перестала шуршать в одну из ночей. Она просто перестала шуршать, когда я в очередной раз очнулась, вся в крови, снова голая, сидя на полу. Раскрытая книга была передо мной, рядом догорала свеча, на полу были нарисованы какие-то пентакли.

В общем, я что-то делала, то, чего никогда в жизни не делала. Очевидно, я, будучи в бредовом состоянии, воспользовалась рекомендациями из этой книги и вытащила наружу того, кто в ней жил. Когда я пришла в себя, мне показалось, что эту ночь я не переживу – настолько мне было страшно. Но когда в темноте я увидела напротив себя ещё и сидящий силуэт на моей кровати, моё сердце на какое-то время просто перестало стучать, а лёгкие отказались гнать кислород. Силуэт был настолько чёрным, чёрнее самой тьмы, в которой мы с ним находились. Я подумала, что теперь-то мне точно капут, что я помру прямо сейчас, что у меня остановится сердце – и всё такое, потому что я не сумасшедшая! Клянусь! Я отчётливо видела эту сидящую чёрную тень, она сидела, сложив руки на груди, положив одну ножку на другую, и на этих ножках были копытца, чёрт побери! Я знаю, что я видела! Это были копытца. Оно хихикало и хихикало, и звук его голоса был таким, как будто оно было чем-то накрыто – может, под одеялом, но я точно видела, что на этом существе не было одеяла. Оно просто сидело и хихикало так мерзко и так отвратительно, что у меня даже грудная клетка сжалась до боли, я едва могла распрямиться.

Эта чертовщина вылезла из книги, и что мне делать дальше, я не знала. В тот момент, когда я в ночи разглядывала эту сущность, внезапно мне пришла в голову мысль. Я молниеносно закрыла книгу, и как только я закрыла книгу, это существо исчезло. Такое открытие немножко меня взбодрило и обрадовало. Значит, бесовщина напрямую связана с книгой и с тем, открыта она или закрыта. Соответственно, существо может быть проявлено или не проявлено.

Также я поняла, что связывать книгу бесполезно, потому что следующей ночью всё будет то же самое. Так оно и случилось. Бесятина, правда, сидела не на кровати, а расхаживала взад-вперёд по комнате и цокала копытцами. Теперь я заметила, что у неё есть небольшой торчащий хвост и рожки на голове за торчащими ушками. Это откровенно типичный чёрт или бес!

Мне так страшно, как никогда в жизни не было. Каждая ночь – это вновь начинающийся ад и кошмар. Были ночи, когда я пыталась не спать. Я думала, что если не усну, то ничего не случится. Но сколько бы кофеина я ни выпила, и какие бы таблетки я ни нашла, чтобы не заснуть, всё равно я обнаруживала себя проснувшейся и сидящей в центре разрисованного пола, вся в крови и голая. Ничего не менялось.

Я пыталась остаться у подруги на ночь, но здесь случилось полное фиаско. Каждый раз, когда я звонила подруге с просьбой прийти к ней, она говорила, что не может, потому что проводит время с молодым человеком.

Я хотела снять номер в гостинице, но когда я приезжала в отель, мне говорили: «Извините, ваша бронь снята». То есть, как будто сама вселенная, сама жизнь были против того, чтобы я ушла из комнаты на ночь.

А прошлой ночью существо заговорило со мной, и когда оно заговорило, я думала, что больше не выживу от страха. К счастью, оно не разговаривало долго – сказало всего лишь одно предложение, но я до сих пор не могу понять, что оно значит: «Одна жизнь – одна ночь». Что это означало, я не знала, и куда мне с этим бежать – я тоже не знала.

В ту ночь оно сидело на моем компьютерном стуле, покручивалось, снова положив ножку на ножку, хихикало и говорило таким мерзким и страшным до дрожи голосом одну и ту же фразу. Я пыталась спросить, о чём оно говорит и чего хочет, но оно просто скрипело своим голосом, повторяя одну и ту же фразу, хихикая и крутясь на моем стуле. А потом, как обычно, у меня появилась возможность двигаться, и я схлопнула книжку, и бесятина исчезла.

15 июля 2005 г.

Я схожу с ума, дорогой дневник, по-моему, я скоро чокнусь. Я уже отчаялась считать себя нормальной, отчаялась видеть свою жизнь нормальной. Я думаю, что мне осталось немного времени. Но на днях я придумала кое-что, что, возможно, мне стоит попробовать. Последний шанс, который я хочу дать себе, чтобы избавиться от этого неумолимого кошмара, который преследует меня каждую ночь.

За это время погибло уже четыре человека. Погибли они от моих рук, но не от моих мыслей. Теперь я отлично знаю, что значит «одна жизнь – одна ночь». Чтобы я могла жить дальше, кто-то должен умереть, а бес забирает души моими руками. Когда я в очередной раз оказываюсь дома с окровавленными руками, я уже знаю, что я где-то была и кто-то завтра утром не проснётся, потому что к нему приходила я, чтобы добыть для беса новую душу. Господи, как это всё ужасно!

Я даже не знаю, что вообще меня ждёт после всего этого. Я уже даже не говорю про человеческие суды, я говорю про высшие суды, в существование которых, наверное, мне теперь стоит верить, поскольку в моей жизни происходит очевидно эзотерическая и мистическая фигня, с которой я не в состоянии разобраться, которая пустила мою жизнь под откос. Я более чем уверена, что меня скоро найдут. Обязательно найдут, и мне придётся отвечать по закону. А что я им скажу? Что я хожу и убиваю по ночам? Потому что мне сказал чёрт, что чтобы я выжила, я должна отдать вместо себя другую душу? Так и кто мне поверит? Конечно, меня определят в клинику для душевнобольных, где я проведу остаток своей жизни.

В общем, хватит драматизировать, дорогой дневник. Возможно, мне осталось совсем немного времени, чтобы писать, но я всё равно буду пытаться.

Короче, я решила подарить эту книгу. То есть я поняла, что избавиться от неё деструктивными путями мне не удастся, поскольку книга неубиваемая и бережёт себя. Но если я смогу её подарить, значит, бес найдёт себе другую игрушку, которая будет исполнять его прихоти. В общем, я подарю книгу своей знакомой. Она очень любит антиквариат, и, возможно, ей даже приглянётся эта книга. Ей не очень нравится тематика оккультизма, но зато такая красивая старинная книга точно понадобится ей на полке.

Бес приходит ко мне каждую ночь. Он продолжает хихикать и ходить. Я стараюсь не тревожить родителей, не кричать лишний раз, чтобы они не застали меня в этом непотребном виде. Но, честно говоря, я устала бояться, когда этот уродец появляется, и всё начинается по-новой.

Мне страшно, когда наступает вечер. Иногда мне хочется что-нибудь сделать с собой, чтобы не начинать проживать очередную ночь. Я не знаю, как мне дожить до завтра, чтобы подарить книгу и дать себе последний шанс.

Я знаю, что, что бы я ни делала, оно всё равно придёт, и сегодня кто-то снова умрёт от моих рук.

17 июля 2005 г.

Я сделала это, дорогой дневник – я подарила книжку Зое! И ночные приключения в моей комнате закончились. Я больше не слышу шуршания листьев, не слышу, как книга шепчет моё имя, как бесятина бегает по комнате, цокая копытцами по полу, как она хихикает! Всё это исчезло вместе с книгой, и сегодняшнюю ночь я провела дома.

Я проснулась, и, наконец, мои руки были чисты – не в крови.

Сегодня утром писала Зоя и просила забрать книжку обратно. Она сказала, что решила, будто такой антиквариат не очень подходит к её стеллажу. Но я решительно отказалась. Я сказала, что ни при каких обстоятельствах не приму книгу назад – это подарок и всё такое. В общем, мы поругались с Зоей и больше не общаемся.

Я знаю, что Зоя пыталась подсунуть мне эту книгу, потому что видела её с балкона, когда она подходила к моему подъезду. А потом – в глазок – видела, как она бросила книжку у моей входной двери. Но я ведь пыталась избавиться от этой книги неоднократно! Я точно знаю, что она вернётся к Зое, и единственный способ избавиться от неё – это подарить её кому-то, как это сделала я. Но я не буду ей это объяснять.

Можно, конечно, подумать и над третьим вариантом. Что будет, если, будучи марионеткой этого беса, человек либо погибнет, либо не сможет больше убивать – что тогда? Если бы я продолжала ходить по ночам и добывать души для беса, и, допустим, меня посадили бы – что бы тогда делала бесятина? Заставила бы родителей, наверное… Да, глупая идея.

В общем, теперь это не моя проблема. Теперь это проблема Зои.

Моя же проблема в том, что меня вызывает следственный комитет для дачи показаний по делу об убийстве. И чем всё это закончится – я тоже не знаю…

Соседка сверху

Анна рывком распахнула дверь и, спотыкаясь, буквально ввалилась внутрь квартиры – в темноту, где спертый воздух пах плесенью и затхлым временем. Девушка тяжело дышала, будто за ней что-то гналось, прижимая к груди огромные сумки и чемодан, набитые до отказа её вещами.

Переезд – дело муторное, изматывающее, и Анна это знала лучше многих: это была уже третья съёмная квартира за год. Но в этот раз всё случилось особенно резко. Хозяин предыдущей жилплощади позвонил на рассвете, его голос звучал холодно и безапелляционно: «У вас неделя, чтобы съехать». Как гром среди ясного неба. Времени на поиски почти не было. Всё происходило как в дурном сне: объявления, звонки, просмотры, холодный дождь по щекам, липкие от страха ладони. И вдруг – она. Старая, облупленная хрущёвка на окраине северного округа. Как будто сама вышла ей навстречу из глубин интернета – дешёвая, тихая, «в спальном районе», как говорил хозяин.

Анна долго не думала. Позвонила, договорилась, перевела деньги – и к вечеру уже стояла на пороге. Ветер стонал в подъезде, как будто кто-то тяжело дышал в щели между этажами. Хозяин не стал заходить внутрь. Он лишь сунул ей ключи и, не попрощавшись, быстро скрылся в темноте, будто как минимум ему было неприятно находиться даже в этом подъезде, не то что бы в квартире.

Квартира была крошечная – однокомнатная, с советским «ремонтом», если это вообще можно так назвать. Потолок потрескался, обои отходили от стен, и по полу тянулся запах, который невозможно было описать: смесь пыли и времени. Но Анна лишь устало вздохнула. Ей было не до сентиментальностей: школа, вечера с учениками, работа до изнеможения – домой она приходила только переночевать. Большую часть заработанных денег Анна откладывала на первый взнос по будущей ипотеке в Москве, так как сама девушка родом была из Ульяновска.

– Привет, Оль, – голос Анны отозвался через телефон, тёплый, но чуть напряжённый.

– Как дела? Нашла квартиру? – произнес голос в трубке, мягко, как шёпот в пустой комнате.

– Да! Как раз заселяюсь. Так что скоро сможешь приехать на новоселье, отпраздновать очередной переезд… – Анна усмехнулась, но в её смехе не было радости, лишь холодное эхо. – А твои как?

– Мои идут… к счастью, без резких вмешательств и неожиданных поворотов судьбы, – ответила Оля. – Скинь смс с адресом. Завтра вечером заскочу, если ты не против.

– Не против, – ответила Анна и сбросила звонок.

Весь воскресный день Анна провела, очищая квартиру, поглощённая физическим трудом. Каждое движение было тяжёлым и будто сопротивлялось её усилиям. Старая пыль, словно многовековая, не уходила, прочно сидела в углах, на полках, в воздухе. Ванную и туалет девушка отмыла до блеска, и, кажется, запах советских времён сменился на что-то более свежее.

Её вещи, немногочисленные и простые, заполнили единственный платяной шкаф со скрипящими дверцами. Анна положила их аккуратно, как будто стремилась запереть не только вещи, но и себя в этом новом, странном месте.

Вечером она приготовила еду на неделю вперёд, приняла душ и готовилась ко сну. Понедельник не за горами – дети, школа, репетиторство. Ей нужно было выспаться. Но в тишине квартиры, где каждый шорох казался непривычным, Анна вдруг почувствовала некое беспокойство – засыпать в новом месте оказалось не так просто и это тоже не было сюрпризом для девушки.

Проворочавшись в постели не менее получаса, Аня, наконец, начала погружаться в зыбкую дрему. Сон медленно накрывал её своим полупрозрачным саваном, когда вдруг… из тишины, словно когтями по хребту, прошёлся скрежет. Он донёсся откуда-то сверху, пронзительный и плотный, как будто по потолку скребли ржавым железом или тащили огромный, наглухо забитый чем-то старым и тяжёлым шкаф. Скрежет рвался через стены, будто сам дом корчился от боли. За ним последовали тяжёлые шаги – глухие, размеренные, точно сапоги солдата, марширующего по гнилым доскам чердака. Каждый удар – как эхо из подземелья, как глухой стук гробовой крышки.

Анна затаила дыхание, тело её стало ватным от ужаса. Звуки были слишком реальны, слишком… близко. Но едва леденящая сердце какофония замерла, как из той же таинственной квартиры сверху раздалось новое безумие – музыка. Громкая, навязчивая, впивающаяся в стены, как пиявки в живую плоть. К счастью, это был не рев гитар и дьявольские вопли металла. Нет. Соседи оказались с «вкусом». Их выбор пал на странное нечто – то ли джаз, то ли блюз, с томными саксофонными завываниями, от которых мурашки ползли по коже. Анна металась в постели, прятала голову под подушку, укрывалась с головой – но всё тщетно. Шум, будто змей, извивался, проникал в уши, шептал изнутри. Сон становился призрачным, исчезал, стоило только прикрыть глаза. Реальность возвращалась раз за разом, пугающе пустая, бездна без сна.

Когда предел терпения Анны был исчерпан, она встала. В руке она сжала ложку и, сжав зубы, с яростью постучала ею по батареям, словно пыталась выцарапать себе кусочек покоя в этом безумном мире. Постукивания эхом отозвались в пустой квартире, но соседям, похоже, на это было наплевать. В ответ, как будто специально, музыка стала громче, её звуки рвались в стены, дребезжа сквозь окна, выбивая стекла из рам. Но главное, что за этим последовало, вогнало Анну в ступор – снова этот ужасный скрип, этот звуковой кошмар. Что-то сверху двигалось, что-то тяжёлое, будто мебель, ползущая по полу, вырывая из ушных перепонок последние крохи слуха.

Анна корчилась от бессильного гнева, руки сжались в кулаки. Но что она могла сделать? Полицию звонить в первую же ночь после своего заселения? Нет, это было бы слишком. Да и кто знает, может у них там свой праздник, какие-то странные обычаи… Нужно всего лишь переждать, закрыть глаза, и, может быть, на следующее утро всё будет как прежде. Люди закончат со своими праздниками и начнут вести себя нормально?

Утром в понедельник Анна проснулась, чувствуя себя так, словно ночь она провела в темных и душных закоулках вокзала, разгружая вагоны, заполненные тяжеленными и нескончаемыми тюками. Каждое движение, каждый вдох давались девушке с трудом. Из зеркала на неё смотрело лицо, обременённое усталостью и тоской, с синяками под глазами, как от следов ночного кошмара, который не отпускал её даже в светлый день. Спать хотелось так, как никогда раньше – всем телом, всей душой, но отменить работу нельзя. Обманув себя самовнушением, она попыталась придать себе хоть каплю бодрости. Однако единственное, что она могла сделать, так это начать смывать с лица ужасную маску ночной бессонницы, которая была вызвана бесконечными шумами из квартиры сверху.

День выдался ещё хуже, чем Анна могла представить в своих мрачных утренних думах. Казалось, сама реальность сговорилась против неё, превратив школьные стены в логово хаоса и истощения. Ученики, словно одержимые, носились по коридорам, шептались, хохотали, срывали уроки.

Они не знали ни ответов, ни вопросов – только рассеянные взгляды и странное, веселое беспокойство и чудаковатость. Будто бы в школе завёлся невидимый агитатор, который пообещал ребятам нечто ценное, по меньшей мере аттестат за то, что весь этот день они будут вести себя как сумасшедшие.

На частных занятиях картина была не лучше – скорее, наоборот. Родители с глазами загнанных зверей требовали немедленно чудесным образом подготовить детей к контрольным, о которых, казалось, никто не знал ещё вчера. Дети же в ответ… они смотрели сквозь Анну, как сквозь прозрачную пленку. Ни слышать, ни понимать они не хотели – словно разум их был закрыт, как запертая книга, ключ от которой лежал где-то на дне бездонного колодца.

Сам день словно жил по каким-то ранее неизвестным и неведомым правилам, которые совершенно не подходили для социума. Будто кто-то, насмехаясь, крутил циферблат жизни, сжимая время и пространство в тугой узел, не давая возможности распрямить спину.

Домой Анна шла медленно, шаг за шагом, пытаясь избавиться от мрачных мыслей, которые вцепились в неё после этого проклятого дня. Она старалась сосредоточиться на простых вещах – как сейчас вернется в тихую и даже уютную квартиру, поужинает чем-то горячим, а затем, когда приедет Ольга с шампанским, сможет, наконец, немного расслабиться, забыться, хотя бы на мгновение. Поглощенная этой тихими мыслями, она почти не заметила, как оказалась у подъезда своей хрущёвки.

Когда она подняла взгляд её внимание привлекли старушки, сидящие на лавочке у входа в подъезд. Как только они заметили Анну, их лица резко прояснились, затем бабушки замолкли, уставившись на Анну с интересом и нескрываемым любопытством. Под их пристальным и оценивающими взглядами Анна почувствовала, как неприятные мурашки пробежал по спине, а её сердце неожиданно забилось быстрее.

– А вы к кому, милочка? – спросила одна из женщин, поджав губы и пристально изучая лицо девушки, как если бы пыталась разглядеть нечто скрытое в её глазах.

Анна резко остановилась, когда услышала старый, скрипучий голос, который как будто выскользнул из глубины времени. Она задержала взгляд на бабушках, почувствовав, как холодный воздух вокруг сгущается.

– Домой, – ответила она, слегка пожав плечами, – я снимаю квартиру на четвертом этаже. Добрый вечер.

– На четвертом? – переспросила вторая старушка с таким выражением лица, будто сама эта цифра несла в себе нечто жуткое. Она быстро окинула взглядом сидящих рядом подруг, и на мгновение всё вокруг замерло. – Это у Петра, что ли?

– Да, – кивнула Анна, но в её голосе звучала нерешительность, хотя она сама не понимала, откуда она взялась. – У него самого.

– И как? – снова вмешалась первая старушка. Её голос теперь звучал как шершавый скрежет, издалека напоминающий шуршание сухих листьев.

Анна стояла, двигаясь. Бабушки не были злыми, по их тону не ощущалось ни угрозы, ни враждебности, но была в их взгляде какая-то скрытая напряженность.

– Ничего, – ответила Анна, хотя сама не могла избавиться от чувства, что эти слова будто были вырваны из её уст. – Здесь очень тихий и спокойный район. Дом, конечно, не новый, и квартира тоже не с шикарным ремонтом, но в ней есть своя… особенная атмосфера.

Она замолчала, ощущая, как её собственные слова начинают вязнуть в воздухе, становясь как-то тяжёлыми, почти осязаемыми.

– Меня Анна зовут, – добавила она после паузы, полагая, что для старушек эта информация не будет лишней. – Если что понадобиться, можете обращаться ко мне. Чаще всего дома бываю по вечерам.

– Спасибо, Анна, – старушка улыбнулась. – Я – Марья Федоровна, живу на пятом этаже. А это – Екатерина Михайловна, из соседнего подъезда, и Любовь Сергеевна, с первого этажа.

Анна кивнула, её улыбка была быстрой, почти механической, как улыбка человека, уставшего от суеты, но всё же доброй. Она слегка склонила голову и, не теряя времени, направилась было к своей двери, когда что-то в тишине, стоявшей вокруг, остановило её. Она снова повернулась к старушкам, взгляд её задержался на темных, затянутых мглой окнах четвёртого этажа, как будто они притягивали её взгляд, не давая пройти. Несколько секунд, казалось, зависли в воздухе, а затем она выговорила:

– Скажите, Марья Федоровна, а кто живёт прямо надо мной на пятом этаже?

Слова её повисли, как тяжёлые капли дождя на едва распустившихся из почек листиках. Марья Федоровна, которая до этого момента улыбалась, вдруг сжалась и заметно напряглась. В её глазах мелькнула некая тень чего-то страшного и скрытого. Она, как по команде, подняла взгляд на окна пятого этажа, и мгновенно её лицо затянулось выражением, которое Анна не успела понять – это была не просто настороженность, а скорее что-то похожее на тревогу.

– О, – голос старушки стал хриплым, как если бы она только что встала с постели. – Там… никто не живёт. Никто… Квартира пустая. – Марья Федоровна на мгновение замолчала.

Екатерина Михайловна и Любовь Сергеевна переглянулись, старясь не смотреть на Анну. Неудобное молчание повисело в воздухе. Анна, несмотря на всё происходящее, почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Как это никто не живёт? – Девушка не смогла скрыть изумления. Её голос прозвучал чуть громче, чем хотелось бы, нарушая затянутое напряжением молчание. Она вновь подняла глаза к окнам пятого этажа – чёрные, как выжженные глазницы, они безмолвно смотрели на неё, поглощая свет фонаря.