Ангелы

Я был ошеломлён. Этот человек говорил исключительно скороговорками, его монолог занял не больше десяти секунд. К тому же я никак не ожидал, что хоть один из «великих умов» этого университета додумается провести полноценную лекцию в первый же день. К последней паре я чувствовал себя выжатым как лимон и совсем не хотел ничего писать. А услышав, с какой скоростью говорит профессор, я представил, с какой скоростью он будет диктовать, и мне вообще расхотелось жить.

Зато Роза, как послушная мамина дочка, тут же открыла тетрадь, записала имя этого психа и тему.

– Как предмет называется? – шёпотом спросил я у неё, поняв, что даже не знаю, как подписать тетрадь. Девушка выглянула из-за пряди белоснежных волос и улыбнулась. Я смутился, не понимая, что смешного я сказал.

– «Определения жизни», – ответила она и снова уставилась на профессора.

Я нехотя последовал её примеру. Новый профессор напоминал Гнома-Ворчуна из «Белоснежки»: невысокий, с вечно нахмуренным лицом, большими, что-то бормочущими губами, ушами-лопухами и носом-картофелиной. В общем, внешность малоприятная. Смотреть на него долго не хотелось, поэтому я машинально вернулся к мысли, застрявшей в голове. Я отчаянно пытался её выкинуть, заставляя себя думать о чём-то другом.

Люц на этот раз сидел в другом ряду, поближе к той самой девушке. Его явно не волновал лопоухий профессор и его лекция. Я снова уставился на слова, выведенные в тетради: «Определения жизни». Что за бред? Почему в этом университете у всех предметов такие странные названия? Я отказывался в это верить, надеясь, что это всего лишь розыгрыш для первокурсников. Но навязчивая мысль снова ударила по мозгам.

– Роза, – прошептал я, – какие у тебя планы после этой пары?

Девушка оторвала взгляд от профессора и игриво посмотрела на меня. От её взгляда по телу пробежали мурашки. Роза определённо играла в «соблазнительницу» и, надо признать, отлично справлялась.

Когда я смотрел на её брови, мне хотелось взять влажную салфетку и стереть с её лица половину этого жуткого карандаша. Если бы не этот карандашный «татуаж», она бы очаровала меня гораздо быстрее. Пожалуй, именно из-за чересчур ярких бровей мне порой даже смотреть на неё не хотелось.

– Ты меня на свидание хочешь пригласить? – промурлыкала она с довольной улыбкой. Её пальцы теребили ручку, и солнечные лучи играли на прозрачном стержне.

– Не знаю! – смутился я. – Это зависит от твоих планов. Слушай, а ты когда-нибудь отвечаешь на вопрос прямо?

– Почему же? Иногда отвечаю, – она бросила ручку на парту. – В принципе, у меня нет никаких планов. Так что можешь приглашать!

Её откровенность обескураживала. Именно с её помощью она, похоже, и пыталась меня покорить. Поначалу такой стиль общения меня скорее отталкивал, но она упорно гнула свою линию.

– Хорошо. Я приглашаю тебя… Нет, это не свидание. Я просто хочу выпить с тобой пива после этих утомительных занятий. Что скажешь?

Роза улыбнулась и снова схватила ручку. Потом искоса посмотрела на меня и быстро закивала. Я тоже улыбнулся, но взгляд почему-то сам собой переметнулся на брата. Его отсутствующий вид, лицо, полное нелепой, идиотской независимости – всё в нём меня дико раздражало.

– Значит так! – Мистер Рэйт окинул аудиторию взглядом. – Что мы можем сказать о «понятии»? Что это такое? Для чего оно нам? Я не хочу грузить вас кучей философских определений, постараюсь объяснить просто. Ваша задача – записать то, что сочтёте нужным. Когда вы видите предмет, в голове автоматически появляются слова, описывающие его свойства, качества, признаки. Люди просто описывают то, что видят. А вот философы или учёные тут же стараются дать этому определение – красивое, изложенное со множеством лишних слов. Я бы сказал, что у «понятия» есть такой, знаете, мелкий теневой синоним – «определение». Как вы думаете, зачем нам знать, что такое «понятие»? – Профессор протараторил текст по памяти и уставился на нас. Его безумные глаза судорожно заметались по головам студентов, пока наконец не остановились на рыжем парне. Веснушчатое лицо того замерло в удивлении.

– Вот вы, мистер… – протянул профессор, вытягивая шею, как гусь.

– Нэст, – представился парень, поднимаясь. – Я думаю, что понятия нам в жизни особо и не нужны.

– Как так?! – воскликнул профессор, выронив мел. – Обоснуйте!

– Ну, человека окружает множество понятий, а он не обращает на них никакого внимания. В магазине есть «продавец», но я совершенно не хочу знать понятия, касающиеся его работы.

– Вот как… – вздохнул мистер Рэйт. – Кто ещё как думает?

– Сэр! – прозвучал до боли знакомый голос. Голос моего брата. Я нервно дёрнулся на стуле и уставился на него. Опять этот сорванец решил обратить на себя внимание.

– Да? – взглянул на него профессор.

– Я согласен с предыдущим оратором, но у меня другое обоснование, – начал Люцифер. – Я считаю, что все понятия в жизни можно разделить на «выживательные» и «существующие». «Выживательные» – те, что мы запоминаем независимо от нашего желания, просто воспринимаем как данность. Например, понятие «продавец». А «существующие» – все остальные, из которых мы уже сами выбираем и усваиваем то, что считаем нужным. Например, обучаясь профессии, мы запоминаем термины, относящиеся к ней. Но! Всегда есть «но»! Человек может знать какое-нибудь понятие, но поступать совершенно иначе, наплевав на него. Отсюда вопрос: так зачем же они нам нужны? Просто «знать» для общего развития? Получается – незачем!

Как всегда. Люцифер старательно зарабатывал себе очки, только на этот раз у преподавателя. Я усмехнулся, разглядывая его довольное, нахальное лицо и изумлённое лицо профессора.

– Молодой человек, у вас интересная точка зрения! – наконец произнёс Рэйт. – Но мне придётся вас разочаровать. Дело в том, что мы все живём «по понятиям», в широком смысле этого слова, сами того не замечая. И чтобы выжить в обществе, мы нуждаемся в этих понятиях!

– Зачем? Что значит «мы нуждаемся»? – не унимался Люцифер.

– Это значит, – перебил его профессор, – что, чтобы вас, например, не посадили в тюрьму, вы нуждаетесь в знаниях об уголовной ответственности. То есть о её понятиях. А ещё было бы прекрасно знать, как, будучи виновным, не оказаться в этой самой тюрьме!

– Простите, сэр, но, по-моему, важнее быть невиновным и оставаться при этом на свободе. Вы так не думаете? Сейчас каждый дурак, будучи виновным, может избежать тюрьмы.

Профессор усмехнулся и опустил взгляд. Я не мог понять, зачем Люциферу понадобилось вступать в спор в первый же день. Роза с загадочной улыбкой наблюдала за ним и профессором, и я не знал, как на это реагировать. Краем глаза я видел, как она сравнивает наши лица. Люц стоял, засунув одну руку в карман брюк, а другой опираясь на парту. На его лице играла лёгкая, едва заметная улыбка – если присмотреться, можно было увидеть, как слегка приподнят уголок губ.

Девушки не могли устоять перед этой ухмылкой, но я-то знал её истинное значение. Это был лишь показатель того, насколько сильно ему наплевать – на предмет, на профессора, да и вообще на всё вокруг. Я никак не мог понять, почему глупые девчонки, видя это лицо, полное безразличия и пофигизма, тут же расплываются в жирных улыбках и ждут манны небесной. Я боялся, что Роза смотрит на него точно так же. Я, правда, очень этого боялся.

К моему счастью, как выяснилось позже, это было не так. В её выжженной перекисью голове возникло какое-то чёткое различие между нами. Не только во внешности, а какое-то… черт возьми, духовное различие. Да какое мне до этого дело? Пусть воображает, что хочет, чертит свои виртуальные границы, главное – чтобы она не представляла его рядом с собой.

Я перестал слушать остатки их бесполезного спора. Вместо этого я нацарапал записку Розе, указав время и место встречи, но решил отдать её уже после звонка. Остаток пары я просидел, напевая в голове какие-то мелодии и вспоминая кадры из фильмов. Проще говоря, морально бредил – иногда это даже полезно. Как только прозвенел звонок, я схватил тетрадь, сунул Розе записку и пулей вылетел из аудитории. Я не хотел с ней разговаривать. Был уверен, что начнутся дурацкие вопросы, на которые я не захочу отвечать. Мне просто хотелось увидеть её вне университета, посмотреть, какая она на самом деле. Или какую маску наденет на этот раз.

Я выскочил из корпуса и чуть ли не галопом помчался к машине. Уже сидящий за рулём Люцифер сильно меня удивил. Это что же получается, он вылетел из университета быстрее меня? Видимо, ему там тоже «понравилось». Я не стал задерживать нас обоих и быстро запрыгнул в машину. Люцифер тут же рванул с места.

– О, совсем вылетело из головы. Твоя очередь, – сказал Люц, имея в виду, что за рулём должен был быть я.

– Забей. Непринципиально. Поехали.

– Мне нравятся новые люди, куча девчонок… Но эти убогие предметы и такие же убогие профессора чуть не довели меня до безумия! Какая-то никчёмная херня! Я не хочу завтра появляться ни на одной из этих жутких лекций! – Люцифер гнал как сумасшедший и почти кричал. Я усмехнулся.

– В кои-то веки наши мнения сошлись! – без раздумий согласился я, скосив глаза на брата. – Но, боюсь, появляться на этих лекциях нам придётся. Люц, нам нужен диплом, иначе вся жизнь окончательно скатится в помойку. Я этого не хочу.

– Да я тоже… тоже… – с долей печали в голосе ответил он. – Я весь день поражался этим преподам. Они, не переставая, радовались нашему родству. Что такого в близнецах? Почему они так воодушевились? Я вообще ничего не понимаю!

Люцифер выглядел странно. С каких это пор его вообще что-то начало интересовать, кроме него самого? В тот момент мне показалось, что я совсем не знаю своего брата. Будто он не родственник, а совершенно посторонний человек. Как же так вышло? Родной брат – загадка. Мне на секунду захотелось разгадать его тайну, но потом я подумал, что просто обманываю себя. Нет там никакого секрета.

– Названия предметов кажутся мне странными, – продолжил я свою мысль. – Ты заметил, что там нет ни одного нормального? Чему они вообще собираются нас учить?

Люц криво усмехнулся и потянулся за пачкой сигарет, не отрывая глаз от кочек на дороге.

– Да хер с этой учёбой! – наконец заявил он. – Не хочу о ней думать, а тем более говорить за пределами этого гадюшника. Как зовут твою новую знакомую? Ту блондинку?

Я незаметно вздрогнул. По телу пробежали мурашки – злые, ненавистные, от которых не хотелось получать удовольствие. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь в голове глухими ударами. Меня скрутило, словно пружину под прессом, готовую в любой момент сорваться.

– Люцифер, – скрипя зубами, выдавил я. – Мне. Нравится. Эта. Девушка.

– Да расслабься ты! – рассмеялся он. – Мы – то есть ты, я и она – учимся в одной группе. Я имею право знать её имя. Да и всё равно узнаю.

– Роза! Её зовут Роза! – прорычал я, сжимая пальцы в кулаки. Ногти скользили по вспотевшим ладоням, пытаясь впиться в кожу.

Я сам не понимал, что за состояние на меня нашло. Расшатанное поведение брата бесило до дрожи. Мне хотелось одновременно плакать от бессильной злости и вырвать ему кадык. Одним своим вопросом он чуть не свёл меня с ума. Чего он добивался? Способен ли он на то, о чём я подумал? Или он просто спросил, без задней мысли, а я сам накручиваю себя, утопая в страхах?

– Роза? – усмехнулся он. – Забавно, братец. А девушку, которая приглянулась мне, зовут Лилия. Палисадник, сука!

Лилия. Это слово сработало как кнопка «выкл.». Злость и нервоз испарились. Я понимал – ненадолго. Люцифер – непостоянная субстанция из костей и мяса, сродни ветру. Вроде бы только что тебя окатило свежей струёй, как она тут же исчезла, а ты наивно полагаешь, что сможешь этот ветер поймать и удержать. Так и с ним. Имя «Лилия» прозвучит ровно до первой совместно проведённой ночи. Дальше Люцифер забудет её и вряд ли когда-нибудь вспомнит. А это значит, что имя «Роза» ещё может всплыть в его голове.

Всю оставшуюся дорогу я молчал, даже не глядя в его сторону. Я не хотел его видеть. Он раздражал меня. В голове роились мысли о Розе: она ведь тоже могла подкинуть дров в этот костёр. Могу ли я ей доверять? Нет. Я мог доверять только себе. Доверие нельзя заслужить или потерять – у меня его просто не было изначально. Любое существо способно не оправдать оказанного ему доверия. С девушками я особо не сталкивался, так что не знал, что это за «штучки». У меня их было всего три.

Первая задержалась на одну-единственную ночь. Наутро она протрезвела и чуть не повыдёргивала волосы – и у себя на голове, и у меня заодно. Ей было двадцать семь, а мне шестнадцать. Ей это очень не понравилось. Но своей вины я в этом не видел: ей никто насильно не вливал алкоголь и уж тем более не укладывал ко мне в постель.

Следующая девушка флиртовала со мной месяц, потом мы три месяца пытались выстроить совместное, но, чёрт побери, карточное будущее. В общем, «не сошлись характерами» – это ещё мягко сказано. У неё была занятная жизненная позиция: «Я – женщина, а вы все вокруг меня – пресмыкающиеся». Конечно, мне было наплевать, что она там себе возомнила, – в одну корону всё равно вдвоём не влезешь. Но когда она начала использовать меня в качестве боксёрской груши, я, признаться, слегка расстроился. Наблюдавший за этим Люцифер только диву давался моей выдержке: я ни разу не тронул эту истеричку. Когда она окончательно меня доконала, я просто попросил её больше никогда не появляться у меня на глазах, иначе мне придётся свергнуть «королеву».

Следующие полгода я был одинок, чему несказанно радовался. Наша мама почему-то всячески поддерживала меня, говорила, что всё пройдёт и наладится. Как раз через полгода её не стало. И она меня обманула. Ничего не наладилось. Ничего не прошло. Она была первой и, надеюсь, последней женщиной, которая причинила мне такую жуткую боль своей оплошностью на железнодорожных путях.

Со следующей девушкой мы прожили вместе полтора года. Она появилась в моей жизни спустя полгода после смерти матери и стала моим спасательным жилетом. Все полтора года я боялся заходить в дом, боялся увидеть её в постели с братом. Я знал, что она ему тоже нравится. Такая не могла не нравиться. У неё был райский голос, который можно было слушать часами; она была как крохотная колибри в руках. Я хорошо её чувствовал. И Люцифер тоже. Я видел, как он на неё смотрит, как хочет прикоснуться к ней. И кто знает, может, он и прикоснулся, а они оба просто умолчали об этом. Хотя я очень старался такого избежать. В общем, в один прекрасный день она проснулась, похлопала длинными ресницами и упорхнула. Раз и навсегда. Объяснила это так: «Всё. Приелось. Скучно. Нет разнообразия. Не хочу больше». Вот и всё. Больше я её не видел, зато заметил, как расслабились мышцы на лице и теле Люцифера. Ему, наверное, тоже тяжело жилось эти полтора года. Это же невыносимо, когда объект вожделения постоянно рядом, а притронуться к нему нельзя. Хотя опять же, я не был уверен. Люцифер вряд ли упустит лакомый кусок и уж точно не посмотрит на то, что этим куском уже кто-то «питается».

***

Дома я не знал, чем занять себя до девяти вечера. Помылся, снова побрился, хотя делал это утром, и оделся. Остаток времени я просидел на кухне, бездумно поглощая куски колбасы и хлеба. Я так нервничал! Ноги тряслись, а пальцы, как лапки сколопендры, перебирали по столу. Я выкурил почти целую пачку сигарет, убеждая себя, что это успокаивает.

В восемь я всё-таки вышел из дома и побрёл к бару, где мне, хоть и нелегально, но разрешали находиться.

Я заказал пива и уселся за столик прямо напротив входа, чтобы лучше видеть, кто входит и выходит. Так ждать было нервознее. Как только стрелки на часах показали ровно девять, моё сердце затрепыхалось. Я ждал, что с каждой следующей секундой дверь откроется и войдёт Роза.

Прошло полтора часа. Дверь постоянно открывалась, и за ней появлялись совершенно ненужные мне люди, которых я в тот момент люто ненавидел. Мне казалось, это их вина, что не приходит та, которую я так жду. В какой-то момент я отчаялся и уже хотел уйти домой – на душе стало противно и мерзко. Но дверь снова открылась, и в проёме показалась девушка, которая своим полуторачасовым опозданием чуть не сделала меня психом.

– Извини, – улыбнулась она и села напротив.

Ох, с каким выражением она это сказала! В её голосе не было ни грамма, ни даже миллиграмма сожаления. Ей было абсолютно плевать, что я просидел здесь столько времени. Я не стал спрашивать причину – на её лице было написано: «Скажи спасибо, что я вообще пришла». Да и не хотелось слушать очередную байку о сломанном лифте, захлопнувшейся двери или потерянных ключах.

– Бывает, – бросил я в ответ.

Мой голос и раздражённое лицо выдавали меня с головой. Девушка улыбнулась ещё шире. Она получила свою дозу удовольствия, наслаждаясь тем, как сильно меня это злит.

Но не мог же я устроить ей скандал из-за этого. Тем более, я всё-таки был рад её видеть. За четыре часа она изменилась. Её брови были накрашены уже не так мерзко. Оказывается, они были тёмно-русого цвета – честно говоря, я думал, что светлее. Но каре всё так же оставалось неподвижным. Она и правда была похожа на Барби.

Я смотрел на неё как щенок. Не знаю, что за помутнение нашло на мой разум, но отделаться от него я не мог. Роза, как кобра, раскинувшая капюшон, гипнотизировала меня, не отпуская эту нить ни на секунду. Откровенно говоря, я любовался ею. Она была как идеально написанная картина: с безупречно подобранными тонами и красками, созданная правильными кистями. В тот момент мне даже её брови казались совершенством.

– Ты чего так смотришь? – спросила она, слегка смутившись. Я встряхнул головой, пытаясь сбросить её чары.

– У тебя щека испачкана! – выпалил я, сам не понимая, зачем соврал. На её чудных щёчках, конечно, не было никакой грязи.

– Где? – удивилась она и захлопала глазами, как филин. Я протянул руку, чтобы стереть несуществующую грязь, но в паре сантиметров от её щеки остановился и просто вытянул палец.

– Вот здесь.

Она так элегантно приподняла одну бровь. Выражение её лица говорило об изумлении из-за моего странного поведения. Не отрывая от меня взгляда, Роза дотронулась до щеки. Круговыми движениями она стирала «невидимку», глядя на меня щенячьими глазами.

– Всё? – спросила она.

Я кивнул, не сводя глаз с лёгкого покраснения на её коже. Роза казалась невозможной, хрустальной. Я боялся дотронуться до неё, чтобы не запачкать, не уронить драгоценное стекло.

Я перевёл взгляд выше и словно искупался в океане. Глубина и выразительность её голубых глаз завораживали. Я, кажется, сходил с ума. Меня парализовало, нахлынуло детское смущение, какая-то боязнь и дурацкое желание хихикать. Но я сидел смирно, как пёс на цепи, и смотрел ей в глаза.

– Где ты живёшь? – внезапно спросил я, сам от себя не ожидая.

Роза улыбнулась и сделала глоток пива. Её тонкие пальцы, обхватившие огромную кружку, казались такими ничтожными по сравнению с ней, но сколько же в них было грации.

– Минут двадцать на автобусе в сторону главной улицы. На самом деле недалеко! Иногда я даже хожу пешком. По пути есть маленькая аллейка, вот там мне больше всего нравится гулять. Обычно там почти нет людей. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю… – быстро ответил я. Как всегда, полную чушь.

Всё я знал. Но такие вопросы сводили меня с ума, только в хорошем смысле. «А почему ты спрашиваешь?» Что за глупый вопрос? Она ведь прекрасно понимала весь его смысл, но почему-то вела себя так, словно прожила на свете один день. Меня это удивляло. В некотором роде даже злило.

– Ты всегда там жила? – снова спросил я какую-то ерунду.

Почему я вечно задаю глупые вопросы, а потом искренне удивляюсь, что мне отвечают глупостями? Иногда стоит признаться самому себе, что ты дурак. Главное – никому об этом не рассказывать. Поэтому я решил сменить тактику: улыбаться и наслаждаться собственной дуростью.

– Да! Давай скажу прямо: я живу с мамой, отец нас бросил, когда мне было пять. Взял и исчез. Мама очень переживала, потому что любила его. На меня он особого внимания не обращал, но не могу сказать, что я хоть сколько-то тосковала без него. Вскоре мать нашла себе нового «мачо». Теперь он живёт с нами, помогает маме финансово и морально. И он тоже меня не замечает. А я не хочу замечать его. У меня было несколько парней, но все они оказались озабоченными козлами. В их головах не было ничего, кроме плотских утех. К счастью, в моей голове было кое-что ещё, поэтому ничего хорошего у нас так и не вышло. Все отношения просто заканчивались скандалами и ссорами на сексуальной почве…

Господи, я слушал её, и кровь закипала в венах. Мне хотелось кричать, что я не такой, что я не буду с ней так поступать, но то, что происходило у меня в штанах, говорило об обратном. Пока мозг пытался врать о высоких чувствах, орган между ног выдавал мою истинную сущность. Хорошо, что я сидел, столешница надёжно скрывала эту «бездумную часть», да и освещение было тусклым. Мне бы не хотелось, чтобы эти чудные морские глаза опустились ниже и увидели бугор. Чтобы она поняла, что я – такое же животное, как и все её бывшие. Я же не мог объяснить ей, что это нормально. По-моему, это вообще прекрасно, когда мужчина хочет женщину. Намного хуже, когда девушка нежеланна, и при виде её всё в штанах сворачивается и превращается в перемороженную морковку.

Я слушал и слушал, и не хотел, чтобы она замолкала. Её голос струился по всему моему телу. Мне становилось не по себе: хотелось избавиться от столь глубокого проникновения этого звука, но я не мог. Её голос, как змеиный яд, уже танцевал вальс с эритроцитами и тромбоцитами в моей крови, и оказать первую помощь было невозможно – отрава распространилась по всему организму. Оставалось только надеяться, что меня не постигнет смерть от этого укуса.

– Ну, мне пора! – сказала она.

Эта фраза схватила меня за грудки железными баграми и вышвырнула в мерзкую реальность.

Я глянул на часы – было около часа ночи. И вот, после этих трёх слов, я чуть ли не возненавидел её! Я не хотел, чтобы она уходила, мне нужно было побыть с ней рядом ещё хоть немного. Роза стала как доза сильнейшего наркотика, как оптическая иллюзия, на которую хочется смотреть вечно. Она перекрывала кислород моему мозгу, он переставал соображать и превращался в фиалку на её ладони, медленно пожираемую червями.

– Нет! – крикнул я, подскочив на месте.

Я ненавидел себя в ту ночь за своё ненормальное поведение. Мои подёргивания, вскрики, невнятные ответы могли напугать её, но я ничего не мог поделать – воевать с собой не получалось. Лицо Розы вытянулось от изумления, она уставилась на меня во все глаза. Я достал сигарету и попытался улыбнуться.

– Я имел в виду, что ещё рано! Мы могли бы посидеть ещё чуть-чуть!

– Да, но не сегодня. Надеюсь, ты помнишь, что завтра пары начинаются в девять?

Я кивнул, выдыхая дым в потолок и не отводя от неё глаз. Мне казалось, что она уже отдалилась от меня на пару километров.

– Так ты придёшь завтра? – со строгостью в голосе спросила она. – Обещай мне, что ты придёшь!

Вот он! Предельно глупый момент «обещай мне…» Ну почему эти два слова слышны обычно только из женских уст? Почему я должен давать ей какие-то обещания? А вдруг я завтра умру? Это будет означать, что я нарушил слово? То есть, я – лгун? А я не хотел быть лгуном. Но её бездонные глаза требовали ответа.

– Обещаю! – сказал я и неестественно улыбнулся. – Я провожу тебя!

– Не стоит…

– Не обсуждается! Время ночное, мало ли что.

Она шла на полшага впереди, а я не спускал глаз с её спины и бёдер. Мне нравилось смотреть, как её белое каре колыхалось в темноте, словно привидение. Я слушал, как туфли выстукивали ровный ритм по кривому асфальту, и как её голос лился идеальной мелодией под этот странный аккомпанемент. Мне хотелось сжать её в объятиях и сотворить с ней нехорошие вещи, но я мужественно шёл следом, мысленно подтирая слюни, растянувшиеся до колен.

Она шла и говорила об университете, мечтала о том, что ждёт её завтра. А я молча мечтал о том дне, когда смогу прикоснуться к ней хотя бы кончиком пальца.

– Вот мы и пришли! – сказала она, обернувшись ко мне.

Я окинул взглядом чёрный ночной дом и такой же чёрный садик с морем спящих цветов. На втором этаже были распахнуты окна, и, чёрт побери, я знал, что это окна её спальни. Я мгновенно представил, как могла бы выглядеть обстановка в комнате принцессы, и мелкая дрожь пробила моё тело. Два слова лишали меня рассудка с каждой минутой всё больше и больше. Роза, спальня. Роза, спальня.

– Спокойной ночи! – сказала она и подалась ко мне вперёд. Я отшатнулся, улыбнулся и тут же смутился.

– Спокойной ночи… Роза, – прошептал я, пятясь назад, как недоваренный рак.

Девушка в очередной раз удивилась, пожала плечами и пошла к порогу. Я смотрел ей вслед. Смотрел, как закрывается дверь, как в открытых окнах зажигается свет, подтверждающий мою догадку. Видел, как через какое-то время свет потух. Мне хотелось услышать, как она дышит в ночной тишине, хотелось узнать, что ей снится, хотелось посмотреть на неё спящую.