Ангелы

– Послушай, Роза! Наши отношения с братом – это гражданская война! – выпалил я, говоря так быстро, что едва хватало воздуха. Мои пальцы крепко сжимали её руку. – Но я всё равно его ценю. Он же брат. Понимаешь?

Я так боялся, что она снова дотронется до меня и окончательно украдёт мой рассудок.

– Понимаю, – улыбнулась она и попыталась вытащить руку, но я не пускал, почти не замечая этих слабых попыток. – Мне просто показалось, что вы ненавидите друг друга.

– Нет! – отрезал я, сжимая её руку ещё крепче. – Мы не ненавидим! У нас просто… такая манера общения. Тебе показалось.

– Гавриил, – её голос был тихим, но он прозвучал как набат. – Зачем ты ломаешь мне руку?

– О, прости! – я тут же отдёрнул руку, словно обжёгся, и отскочил назад.

Девушка медленно поднялась, потирая запястье, и с загадочной улыбкой уперла руки в бока. Я не мог понять, почему именно она вызывает у меня столько эмоций. Что в ней такого? Красивое лицо, грудь, талия, бёдра – это есть и у других. Почему она?

– Ты проводишь меня? – спросила она, направляясь к выходу.

Я поплёлся за ней, стараясь не смотреть в её сторону. Всю дорогу мы шли в тишине, но на удивление приятной. Головы были чем-то забиты, и, честно говоря, меня не волновало, о чём думает Роза. Я смотрел на небо. Уж слишком оно было красивым.

У её дома она обернулась и посмотрела на меня… с добротой в глазах. Этот взгляд мне совсем не понравился. Налитые добром глаза – самое большое враньё на свете. Явная, откровенная ложь, за которой скрывается что-то прямо противоположное. Я криво улыбнулся и продолжил на неё пялиться.

– До завтра… – тихо сказал я, впитывая её ночной образ. Она кивнула и плавной походкой скрылась в подъезде. А я, как идиот, снова остался стоять. Простоял до глубокой ночи, глядя на её окна и представляя, что она делает в эту самую секунду.

***

Так прошло полтора месяца.

Моя жизнь разделилась на две части. Утром – университет, ненависть ко всему миру и особенно к брату. Вечером – Роза. Я забывал обо всём и мчался на встречу, а потом часами стоял под её окнами.

Мы сильно сблизились. Я научился прикасаться к ней, не теряя головы. Поначалу меня сжигало желание, но со временем я научился его сдерживать и даже осмеливался брать её за руку. Мы бродили повсюду: парки, леса, мостовые, заброшенные стройки и тёмные подвалы. Место не имело значения. Главное – мы держались за руки. Я смотрел на её лицо – оно оставалось неизменным. Менялись только брови и задний фон. Мурашки от её прикосновений никуда не делись. Я стал зависим от них.

Роза больше не спрашивала о Люцифере, и я сам вспоминал о нём, только возвращаясь в университет или домой. Мы даже пару раз прогуливали пары. К моему удивлению, она, при всей своей прилежности, соглашалась легко и быстро. На лекциях, куда мы всё-таки доходили, она усердно строчила конспекты. Я же просто смотрел на неё – не мог насмотреться. Кажется, я даже начал привыкать к её чёрным бровям.

Сами лекции я слушал вполуха. Записывать тот бред, что несли профессора, я не мог физически. Меня всё устраивало в моей новой жизни, но то, чему нас здесь учили, не укладывалось в голове. Я всё надеялся, что странные названия предметов – это какой-то розыгрыш для первокурсников, но нет. Жуткие темы, которые поднимались в аудиториях, были частью программы.

В конце октября выдался особенно тяжёлый день. Я помню его до сих пор. У нас с братом была первая пара у нашего куратора, профессора Трокосто. Некоторые занятия проходили совместно с параллельной группой, а на языках нас делили: я и Роза попали на немецкий, брат – на итальянский.

С этой рожей, Трокосто, мы виделись трижды в неделю, и он меня уже откровенно бесил. Каждую пару он пялился на нас с братом влюблёнными глазами и тяжело вздыхал. Заметив наше недоумение, он неизменно добавлял: «Близнецы – это потрясающе! Вы ещё убедитесь в этом».

До этого дня профессор Трокосто кормил нас только мудацкими определениями. Но в тот день он начал лекцию, которая потрясла меня до глубины души.

– Общие сведения закончены, – объявил он, обводя аудиторию тяжёлым взглядом. – С сегодняшнего дня мы приступаем к главному. К изучению лжи как уникального качества человека. – Он сделал паузу. – Только человек способен лгать. Ни звери, ни рыбы, ни насекомые. Ложь – это то, что делает нас людьми. Это наше сильнейшее оружие. Если вы владеете им в совершенстве, мир ляжет у ваших ног. Если нет – вас осмеют и разоблачат. И запомните: быть пойманным на лжи – это не моральный проступок. Это техническая ошибка. Бояться нужно не лжи, а неумения лгать. Врать – не стыдно. Врать – необходимо. Это искусство, которое позволит вам жить легко и беззаботно. Это фундамент выживания в обществе. Лгут все: от политиков, этих богов обмана, до детей. Что ребёнок произносит вслед за «мама» и «папа»? «Я умею летать». Он лжёт! И его нужно за это поощрять, а не наказывать, потому что вы готовите его к реальной жизни. – Он облокотился на кафедру, глядя на нас почти с нежностью. – Если вы выбираете правду, вы останетесь наедине с ней – голые и нищие. Ложь же даст вам всё: деньги, власть, семью. Как девушке построить счастливую жизнь без лжи? Природа уже позаботилась о них, наделив их хитростью. А мужчине? Как изменить жене и вернуться домой безнаказанным? Как спрятать от неё деньги и услышать в ответ: «Я тебе верю»? – Он выпрямился, и его голос зазвенел. – Ложь, господа, – это не то, что разрушает семью. Ложь – это её фундамент.

Брови поползли на лоб. Я что, сплю? Нужно было ущипнуть себя, чтобы проснуться. Ложь – это святое? Как это возможно? Мать учила нас совершенно другому. Получается, весь мир только и делает, что вешает друг другу лапшу на уши? Люди настолько обнаглели и заврались, что ввели это дерьмо в университетскую программу, чтобы готовить студентов к «идеальной» жизни. Совсем оскотинились.

Я, конечно, не святой, но строить жизнь на советах этого ублюдка – значит, добровольно подписаться на прозябание. Выбирать правду – это значит закончить жизнь, разгружая вагоны, пока твоя жена ходит в обносках. Я просто никогда не думал, что крутизна – это синоним вранья. А ведь профессор прав! Все эти богачи, которые со слезами на глазах рассказывают по телику о своём «тяжёлом детстве» и «безотцовщине», – они же врут. Нагло, в лицо. А люди верят.

А женщины? Продажные твари. Готовы раздвигать ноги перед начальником, похожим на бородавочника, ради копеечной прибавки, но откажут нормальному парню, потому что у него нет денег. А потом приходят домой, смотрят в глаза мужу и лгут. Бесподобно лгут! Сам Трокосто бы им позавидовал. Впрочем, мужья не лучше. «Машина сломалась», «задержали на работе», «проспал остановку» – дешёвые шифровки для одного и того же: трахнул студентку за чупа-чупс.

А может, всё ещё проще? Может, все всё знают? И всем просто плевать. Так ведь легче, правда? Этот лысый хрен не открывает нам Америку, он просто озвучивает правила игры, по которым и так все живут. Все знают. И всем насрать. Да здравствует святая ложь!

Я не выдержал.

– Профессор! – голос прозвучал громче, чем я рассчитывал. – Если все знают, что все врут, почему бы просто не начать говорить правду? Зачем всё это?

Трокосто медленно повернул голову.

– Люцифер? – спросил он, и вся аудитория уставилась на меня.

– Не Люцифер. Гавриил, – поправил я.

– Гавриил, так Гавриил, – кивнул он. – Правда – это больно, Гавриил. Она ранит самолюбие, бьёт по эго. Именно поэтому её предпочитают не замечать. Представьте: вам предлагают взятку с шестью нулями. Всё, что нужно, – произнести в суде пару лживых фраз. Что вы выберете? Сказать правду, остаться никем и, возможно, получить пулю в лоб? Или выучить пять слов, а назавтра проснуться с новой машиной и двумя красотками в постели? – Он окинул меня изучающим взглядом. – Видите ли, мистер Прей, выбор – это роскошь. У сильных мира сего его нет. Утром к ним приходят и вручают сценарий: что говорить, как и о ком. Они лгут идеально, потому что у них нет другого выхода. И я предлагаю вам овладеть этим искусством. Здесь, с нами. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

К несчастью, он был прав. Планета вырастила на себе царство блох – паразитов, готовых на что угодно, лишь бы выжить. И эти блохи стремительно размножались, заражая собой всё вокруг.

Тысячи лет! Тысячи лет писались священные книги, слагались мифы, выдумывались пророчества – всё для того, чтобы удержать человека от падения, не дать ему превратиться в эту самую блоху. И всё напрасно. Весь проект провалился.

И теперь я должен сидеть здесь и прилежно изучать эту чушь. Просто чтобы потом получить сраную работу со средней зарплатой.

Роза впитывала каждое слово профессора, как сухая земля – воду. И я боялся. Зачем ей эта отрава? Чтобы утолить сиюминутную жажду? Или… чтобы научиться выживать? В любом случае, у меня были причины для паники.

После этих лекций мир изменился. Мне начало казаться, что все вокруг хотят меня обмануть. Разыграть, просто чтобы отточить навыки по предмету Трокосто. Особенно я боялся подвоха от Розы. Когда людям говорят, что врать – это круто, они начинают врать. А ты тонешь в этом потоке, пытаясь отличить правду от мусора.

Женщины от природы хитрее мужчин. А после таких лекций они и вовсе почувствуют себя всемогущими. Перед ними откроется бездна возможностей для манипуляций. Ещё пара лет, и из этой наивной девушки вырастет хищница. Этот университет готовил не просто женщин. Он готовил идеальных, коварных хищниц, а не добродушных созданий с пышной грудью.

Я видел, как это давит на Люцифера. Не так, как на меня. Он не страдал – он бесился. После каждой лекции он хохотал, доводя абсурд до предела. Его желание таскаться в университет угасало с каждым днём, но пока он держался.

С Лилией, его последней пассией, было покончено сразу после того, как она переночевала у нас. У Люцифера было простое правило: одна ночь – и имя забыто. Лилия была в ярости. Стоило ей увидеть брата, как её лицо багровело. Но Люциферу было плевать – он уже строил глазки очередной красотке. Лилия поняла, что её использовали, но было поздно. У моего брата на лице крупными буквами было написано: «Ищу чесалку для своего вечно зудящего члена». Иногда мне становилось жаль этих глупых девиц. А иногда я думал: так им и надо!

Перед следующей парой я, как обычно, пошёл курить. Розу ждать не стал: она вечно копалась, убирая тетради, а мне не терпелось затянуться. Она не обижалась. Просто молча приходила в курилку, когда я докуривал уже вторую сигарету.

Я вышел на улицу и побрёл к мусорным бакам за углом. Внезапно в спину врезался удар такой силы, что я рухнул на асфальт. Не успел я сообразить, что происходит, как в почки прилетел тяжёлый ботинок. Затем ещё один. И ещё.

Прямой удар в нос – и перед глазами рассыпались звёзды. Но любоваться ими было некогда: следующий пинок в солнечное сплетение выбил из меня весь воздух. Я пытался сжаться в комок, но не успевал закрыться. Вокруг мелькали ноги, в ушах стоял одобрительный гогот и мат. Я понимал, что меня месят несколько человек, но не понимал – за что. И тут сквозь шум ударов прорвался знакомый крик:

– Эй!

Я попытался улыбнуться и тут же получил по зубам.

– Какого хера вы творите?! – это была Роза.

– Свалила отсюда! – рявкнул один из них, занося ногу для очередного удара. – Он своё получил!

– Нет! – крикнула Роза, оттаскивая его за рукав. – Что он сделал?!

– Он трахнул мою сестру и бросил её!

Я видел, как она вцепилась в парня мёртвой хваткой.

– Это не он! – выкрикнула Роза.

– А кто?!

– У него есть брат. Близнец!

Наступила оглушительная тишина. Удары прекратились. Я приоткрыл заплывший глаз. Четверо старшекурсников неловко переглядывались. На лице главного мудака отразилась досада. Не из-за того, что он избил невинного, а из-за того, что избил не того.

– Передай своему брату, что это только начало, – он зло сплюнул на асфальт и, не извинившись, ушёл. Остальные молча последовали за ним. Видимо, плевок на асфальт считался у них исчерпывающим извинением.

Я проводил их взглядом и повернулся к Розе. Она сидела на корточках и протягивала мне салфетки. Только тогда я заметил, что всё лицо в крови, а из разбитого носа хлещет не переставая.

В этот момент адреналин отпустил. И боль, которую мозг услужливо отключал во время драки, обрушилась на меня с тройной силой.

– Сможешь встать? – спросила она.

Тело превратилось в один сплошной синяк. Кое-как, кряхтя, я сел и прикурил сигарету. С кончика носа на неё упала багровая капля.

– Сука, – прошипел я со кривой усмешкой. Роза удивлённо вскинула брови.

– Кто?

– Кто ещё? Братец мой любимый, – прокряхтел я, с трудом поднимаясь на ноги. И тут меня накрыло. Не боль – стыд. Меня только что изваляли в грязи на глазах у всего университета. На глазах у Розы. И её мысли пугали меня больше, чем сломанный нос. Я посмотрел на неё, боясь услышать ответ.

– Ты теперь думаешь, что я жалкое чмо, а не мужик?

Она мягко улыбнулась и затянулась дымом.

– Конечно, нет. Их было четверо, ты – один.

Она пыталась меня поддержать. Конечно, она не скажет мне в лицо, что я слабак. Могла бы. Но не стала. Правила приличия. Или жалость.

– Знаешь, пока я там валялся, я кое-что понял, – сказал я, пытаясь выдавить улыбку. Лицо заплыло, и мир я видел через две узкие щёлки. Боль пульсировала по всему телу, но я должен был держаться. Хотя бы перед ней.

– И что же ты понял? – она посмотрела на меня со странной, почти искусственной нежностью.

– То, что здесь гениев выпускают! – прохрипел я, выплёвывая сгусток крови. Сигаретный фильтр был пропитан ею насквозь. – Видимо, учат не только лгать, но и «правилам хорошего тона». Урок первый: бей со спины. Урок второй: лежачего добивай ногами. Очень поучительно.

Но злила меня не боль. Злило то, что она это видела. Роза. Она смотрела на меня с жалостью. Жалость. Унизительная, скотская жалость, которой достойны только бездомные собаки. Этого я боялся больше всего.

– Не смотри на меня так, – выдохнул я и отвернулся.

В этот момент на дорожке появился мой брат. Он шёл, обнимая за талию очередную одноразовую дурочку, а на его лице сияла самодовольная ухмылка. Это стало последней каплей. Ярость взорвалась во мне. Я подскочил к нему и врезал кулаком в челюсть. Люцифер мешком рухнул на задницу, ошарашенно глядя на меня.

– Урод! – крикнул я и, развернувшись, пошёл прочь.

Его пассия отскочила на газон. А Роза – святая Роза! – бросилась к Люциферу, как сестра милосердия. Мне захотелось сплюнуть и исчезнуть, чтобы больше не видеть их обоих.

По счастливому совпадению, в коридоре я нос к носу столкнулся с тем самым «братом». Он стоял ко мне спиной и оживлённо хвастался перед приятелями, как они только что месили меня на улице.

– Эй! – крикнул я.

Он обернулся – и я тут же впечатал кулак ему в лицо. Он пошатнулся и рухнул на пол. Я мог бы пройти мимо. Но я вспомнил, как они били меня. Лежачего. В грязи. И этого было достаточно.

Я начал пинать его. В живот, в рёбра, по почкам. И вошёл в раж. Это было чистое, животное упоение. С каждым ударом стыд отступал, уступая место первобытной силе. На меня смотрел весь коридор. Где-то там была и Роза. И это только подстёгивало меня. Я хотел убить этого ублюдка, который корчился и харкал кровью у моих ног. Я бил, бил и бил. И ничто в мире не могло меня остановить. Пока сквозь красный туман ярости я не услышал голос. Один-единственный голос в оглушительной тишине. Он пронзил мой мозг и остановил всё.

– Остановись, Гавриил! – голос Розы был полон ужаса, но мне было плевать.ё Я сделал это. Я показал ей, что я не половая тряпка. Что во мне есть сила, способная её защитить. Мой триумф длился ровно до того момента, пока я не обернулся и не встретился с ней взглядом.

Вся моя уверенность рассыпалась в прах. На её лице было нечто худшее, чем жалость. Это было отвращение. Презрение. Её красивые черты исказила гримаса брезгливости.

Она подошла вплотную и заглянула мне в глаза так, словно я только что на её глазах распял Христа.

– Ты – мерзкое животное, – прошипела она и, развернувшись, ушла.

Я вытер липкий пот со лба и посмотрел вниз, на тело, которое корчилось у моих ног. Затем обвёл взглядом толпу. Море шокированных лиц, разинутых ртов. И только один человек улыбался – мой брат. Его хищная усмешка была мне непонятна. Он словно знал что-то, чего не знал я. Развернувшись, я пошёл к кабинету. Через минуту начнётся пара.

Роза стояла у двери, судорожно прижимая к себе сумку. Застывший взгляд в никуда. Я хотел окликнуть её, но появился профессор, открыл дверь и впустил всех внутрь. По уже сложившейся традиции, Роза села у окна. Я сел рядом.

Когда в аудитории стихли шепотки, профессор посмотрел прямо на меня.

– Что с вами? – спросил он, прищурившись и разглядывая моё разбитое лицо.

– Упал, – буркнул я, не отрывая взгляда от Розы. Профессор наклонился вперёд, понизив голос до ядовитого шёпота.

– По дороге сюда я видел ещё одного студента. Старшекурсника. Он, видимо, тоже упал?

Я поднял на него глаза. Мне хотелось послать его к чёрту.

– Видимо. Не могу знать, сэр, – ответил я с ледяным высокомерием, давая понять, что разговор окончен.

– Как быстро вы учитесь врать, мистер Прей, – протянул он и пошёл к доске.

Этого мутанта звали Кретч. И предмет он вёл под стать себе – «Психология сознания». На своих лекциях он вещал о том, что человек делает сознательно, а что – нет. Что можно списать на «состояние аффекта», а за что – нести ответственность.

– Сегодняшняя тема – обида, – объявил он, обводя аудиторию взглядом хищника. – Как и все прочие порывы, обида – это инструмент. Механизм, который мозг использует, когда ему чего-то не хватает. Внимания. Власти. Удовлетворения. Но самое интересное – гендерные различия. У мужчин обида – примитивная реакция на оскорбление. Прямая и бессмысленная. А вот у женщин… – он сделал паузу. – У женщин обида – это оружие. Изощрённый манипулятивный приём, чтобы заполучить желаемое, не вступая в открытый конфликт. Женщине проще и выгоднее обидеться, чем доказывать или сражаться. Это форма пассивного доминирования…

«Нудный мудак», – подумал я. И тут же посмотрел на Розу.

Она сидела идеально прямо, демонстративно записывая в тетрадь каждое слово этого бреда. На меня – ноль внимания.

Лекция Кретча била прямо в цель. Обида как оружие. Форма пассивного доминирования. Неужели всё так просто?

– Роза! – позвал я шёпотом. Ноль реакции. Её плечи напряглись, но она даже не повернула головы. Только ниже склонилась над тетрадью.

– Роза! – повторил я громче. И на этот раз на зов обернулся не тот, кого я звал.

– Прей! Я не мешаю вашему тет-а-тету?

– Нет, сэр, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. Он оскалился.

– Тогда соблюдайте тишину. Не отвлекайте меня!

Я снова повернулся к ней.

– Роза, послушай…

Она наконец соизволила посмотреть на меня.

– Что? – бросила она, не вынимая ручки изо рта.

Её губы обхватили пластиковый кончик, белые зубы лениво впились в колпачок. Язык. Внутри меня всё сжалось в тугой, горячий узел. Желание – дикое, неуместное, злое. Я хотел, чтобы на месте этой грёбаной ручки был я.

– Гавриил! – её голос вырвал меня из транса. Она помахала рукой у меня перед лицом. Я встряхнул головой, заставив себя опустить взгляд.

– Я не понимаю, Роза. Объясни, что я сделал не так?

– Ты серьёзно не понимаешь? Это было… омерзительно.

– Да какого хера омерзительно?! – взорвался я и вырвал ручку у неё изо рта.

– ВОН! – гаркнул Кретч.

Вся аудитория замерла. Но я не двигался. Я смотрел на Розу, и меня разрывало на части от желания: разбить лицо этому профессору, схватить девушку в охапку и заткнуть ей рот поцелуем.

– Прей! – снова заорал он. И в наступившей тишине раздался тихий смешок. Конечно, это был мой брат. – Я СКАЗАЛ: ВОН ОТСЮДА!

Я схватил сумку и, бросив на Розу последний, злой взгляд, вылетел из аудитории.

Оставаться здесь, видеть её надутые губы, слушать этот цирк – не было ни сил, ни желания. Люцифера я ждать не стал. Час пешком до дома – как раз то, что нужно, чтобы остыть.

Я шёл, выкуривая сигарету за сигаретой, и ненавидел этот день. Ненавидел абсурдную чушь, которая намертво засела в голове у Розы. Что, чёрт возьми, я сделал не так? Защитил свою честь? Так, значит, получать по морде – это повод для жалости, а дать сдачи – «омерзительно»? Женская логика. Что они вообще знают о мужских правилах? Ни черта. Они умеют только одно – обижаться. И ждать извинений. Но за что? За то, что я не позволил вытереть об себя ноги?

Я ненавидел её в тот момент. Искренне. Я ненавидел её даже больше, чем брата. Люцифер, при всей своей гнилости, хотя бы понял.

Добравшись до дома, я навалил в тарелку еды и рухнул на диван. Древний телевизор изрыгал из себя какую-то гнусь: вечно молодые мумии, поющие под фонограмму, и тупые шутки в ситкомах. Мир казался одной большой помойкой. Погружённый в эту вселенскую гнусность, я и не заметил, как отрубился.

Впервые с начала учёбы я не договорился о встрече с Розой. Впервые за долгое время вечер принадлежал только мне. И я его просто проспал. Без снов, без мыслей. Я был выжат досуха. Видимо, вся эта университетская философия дешёвого бытия высосала из меня все соки.

Разбудил меня щелчок замка и самодовольное гоготание брата. Он был не один. Как всегда. Чёртов везунчик. Хотя, в этот раз повезло и мне: пока я спал, вся ярость выгорела дотла. Желание убивать его испарилось.

– Прошёл психоз? – спросил он, выглядывая из-за двери.

Я смотрел на него и молча кивал. И в этот момент до меня дошло. Девушка, которая была мне действительно нужна, сейчас меня ненавидит. Зато рядом – самодовольный брат-ублюдок с очередной шлюхой. Замечательная штука – жизнь: он прожигает и протрахивает молодость, а по морде за его грехи получаю я.

– Слушай, я хотел извиниться, – сказал он, входя в комнату и отбросив всякую осторожность. – Тебя не должны были трогать. Я иногда забываю, что мы близнецы, и из-за моих косяков прилетает тебе. Но, чёрт возьми, сегодня я тобой гордился! Не думал, что в тебе столько зверя. Это было круто! А знаешь, что самое лучшее? Ты чуть голову не оторвал тому уроду, а бояться теперь будут нас обоих. Ты нам обоим обеспечил безопасность!

– Отвали, – я не смог сдержать улыбки. Я прекрасно понимал, что на самом деле ему плевать. Он просто пытался меня поддержать – в своей неповторимой, эгоистичной манере.

– Слава богу! – он расслабился. – Я уж думал, придётся тебя до утра откачивать. Ладно, я пошёл. А теперь мой тебе совет: подними задницу и иди к себе. В свою комнату. – Он подмигнул и, подхватив свою спутницу, скрылся в коридоре.

Что-то в его тоне заставило меня подняться. Слова брата застряли в голове. Я медленно поднялся по лестнице и толкнул дверь в свою спальню.

– Привет… – раздался тихий голос из темноты.

Щелчок выключателя залил комнату резким светом. На краю моей кровати сидела Роза. Бледная, с тёмными кругами под глазами, она казалась хрупкой и потерянной. Она выглядела раздавленной. Или гениально играла эту роль.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, приглушая свет.

Я был рад. До дрожи рад. Желанная девушка. В моей комнате. На моей кровати. И она печальна. А пьяные и печальные девушки, как известно, куда сговорчивее. Всё было в моих руках. Похоть ударила в голову, и мне пришлось сесть, чтобы скрыть очевидное. И в этот момент, к своему ужасу, я понял, что хочу её и ненавижу одновременно.

– Я искала тебя в баре, – тихо начала она. – Встретила Люцифера с какой-то девушкой. Он сказал, что ты дома, и… пригласил меня.

– Роза, я не собираюсь извиняться.

– Я знаю, Гавриил, – она опустила глаза. – Я не за этим пришла.

И тут я всё понял. Понял, зачем она здесь. Кровь в венах превратилась в электричество. Меня парализовало. Ладони мгновенно вспотели, голова закружилась, пальцы на ногах свело судорогой.

Она стояла, опустив голову, и ждала. Играла свою роль. Скромность. Ранимость. Идеальная, сладкая ловушка, и я шёл прямо в неё.

Господи, женщины рожают проще, чем я в тот момент пытался переставить ноги. Когда я наконец доковылял до неё, то понял, что роды, страхи и похмелье – всё это ерунда. Самым страшным было обнять её

Я, как чудовище Франкенштейна, дёргал пальцами, пошатываясь от внутреннего спазма. И в голове стучала одна мысль: «Действуй, или ты – полный мудак. Окончательно и бесповоротно».

Я отбросил всё. В отчаянии схватил её за талию, дёрнул к себе. И, уже ничего не соображая, впился в её губы.

Как-то раз я читал забавную книженцию, не помню, как называется, но суть была в рассказах людей, переживших клиническую смерть. В общем, именно тот, описанный параноидальной бред приключился со мной, когда наши губы соприкоснулись. Нас окутал свет – слепящий, неземной. Я не знал, что это – божественное сияние или луч с корабля пришельцев, и мне было плевать. Боги, дьявол, инопланетяне – всё перестало существовать. Был только этот свет и мягкие губы Розы. Этот поцелуй был всем сразу: божественным, сказочным, наркотическим. И адским.