Ангелы

Когда её маленькие руки начали расстёгивать пуговицы на моих джинсах, а губы не отрывались от моих, внутри меня всё взорвалось. Я чувствовал её насквозь, сходил с ума, сжимал её хрупкое тело так, будто боялся, что оно растворится в моих руках.

Роза была такой нежной, такой маленькой. Чёртова Дюймовочка, лишавшая меня рассудка. Я больше не мог себя контролировать. Я набросился на неё, срывая одежду, не переставая целовать и вжимая её в себя.В какой-то момент она обмякла, отдавая мне всю власть. Так они делают всегда, когда чувствуют силу. Этого знака я и ждал. Я был свободен.

В кровати я окончательно сошёл с ума. Каким чудом я не разорвал эту девушку на части, не знаю. Она снесла мне голову. А стоны, которые мы издавали, наверняка разбудили брата и его одноразовый презерватив. Мне было плевать.

Когда её голова опустилась на мою руку, я был самым счастливым человеком на свете. Я мог её касаться. Мог чувствовать. Она была моей.

Я хотел, чтобы эта ночь не кончалась. К чёрту солнце, к чёрту тепло. Зачем они мне, когда на моей руке спит ангел, дающий и свет, и тепло? С ней я был готов гореть в аду.

Роза спала, а я не мог. Я вдруг почувствовал себя мерзким слизняком. Куском мороженого, размазанного по асфальту. Это был просто секс, твердил я себе. Покувыркался с девчонкой, чего теперь лыбиться до ушей?

Она спала как убитая. В какой-то момент я даже испугался, что и вправду убил её, но тёплое дыхание щекотало кожу. Вокруг нас всё ещё был мир, земля крутилась, никакой дьявол не явился за моей душой.

Это был. Просто. Секс.

Но никакие доводы не помогали. Тело жило своей жизнью: вздрагивало, дёргалось, а по лицу расползалась идиотская улыбка, от которой я не мог избавиться.

Под утро я всё-таки отключился, но ненадолго. Через час меня разбудила дикая жажда. На ватных ногах я поплёлся на кухню.

– Хо-хо, братец! – раздался шёпот за спиной. Я вздрогнул и облился молоком. «Сын Зари» уже собрался в университет.

– Не начинай, Люц, – пробубнил я, стирая молоко с живота.

Моя половая жизнь всегда была для него лучшим развлечением. Словно наблюдение за брачными играми редкого животного в дикой природе. Для него секс был сродни походу в туалет – чисто физиологическая потребность. Я сомневался, что он вообще получал от этого удовольствие. Он не понимал, почему я, имея то же, что и он, не тащу в постель всё, что движется. А я не понимал его. Но в это утро, выбравшись из постели после ночи с ней, я был готов любить даже Люцифера.

– Собирайся, через полчаса выходить! – он забрал у меня пакет с молоком и окинул меня насмешливым взглядом с головы до ног. Я стоял в одних штанах с расстёгнутой ширинкой.

– Хорошо она тебя отделала.

– Чего? – не понял я, вытаращив глаза.

– Иди в зеркало посмотрись! – бросил брат и, прихватив моё молоко, скрылся в коридоре.

Я пожал плечами и пошёл в ванную. В отражении на меня смотрел улыбающийся идиот. Роза оставила на моих руках и лопатках длинные росчерки своих коготков. Значит, озверел той ночью не только я.

Я не помнил, как она это делала. Даже не чувствовал. Я провёл пальцем по самой глубокой царапине – защипало, как от кошки. Это не было приятно, но мысль о том, как эти следы появились, заставляла улыбаться ещё шире.

Я поднялся наверх и постучал в дверь Люцифера. Он тут же выскочил.

– Чего? – прошептал он, глядя на меня во все глаза.

– Мы не едем в университет, – отрезал я.

– Думаешь, ты меня расстроил? – прошептал он, улыбаясь как хитрый засранец.

– Мне плевать, что ты думаешь, идиот. Просто ставлю в известность. – Я усмехнулся и, не глядя на него, вернулся в свою комнату.

Ангел спал. Нежно посапывал, сладко постанывал во сне. Я сел на край кровати и просто смотрел на неё. То же самое лицо, но теперь оно меня гипнотизировало. Хотя к чёрту лицо, когда из-под одеяла виднелась обнажённая спина, плечи, изгиб шеи… Я сжал кулаки, воюя с желанием снова на неё наброситься. В этот момент Роза вздохнула и перевернулась на спину, полностью сбросив одеяло.

Всё.

Я чуть не заскулил от желания. Испугавшись самого себя, я подло сбежал. Забился на кухне «под стол» и, трясясь, как осиновый лист, мысленно орал на собственную похоть, умоляя её заткнуться.

В дверном проёме снова нарисовался Люцифер, уже одетый.

– Ты что здесь делаешь?

– …Она голая… – проскулил я, вцепившись пальцами в столешницу. Люц подавил рвущийся наружу хохот. Я даже не злился. Все мои мысли были там, в спальне.

– Так какого чёрта ты здесь, а не с ней? – спросил он, наконец, становясь серьёзным.

– Она спит.

– И? – удивился Люцифер, усаживаясь за стол и глядя на меня как на экспонат. – Разбуди. В чём проблема? Не знаешь как? Хочешь, я дверью хлопну?

– Нет. Я просто… не хочу её будить. Пусть спит, – ответил я, и голос предательски смягчился. На лице брата медленно расползлась ядовитая, всезнающая ухмылка.

– Что? Что с лицом?

– Ты влюбился, – вынес он вердикт.

– Нет! – я замотал головой. – Нет, нет, нет!

– Ты идиот, – констатировал он, качая головой. – Я же предупреждал. Что бы ни случилось, как бы она ни отдавалась – никогда. Не влюбляйся. Поздравляю, братец. Твоё счастье только что закончилось.

– Что ты несёшь?! – мой голос сорвался. – Я её не люблю!

– Гавриил, ты хоть себе не ври. У тебя на роже всё написано. Ты в глубокой заднице, мой ненаглядный брат, – тихо сказал он, – влюблённость – это кара. Господа, дьявола, природы – не знаю. Но это кара. И поверь, ты скоро в этом убедишься. Лучше получить по морде из-за шлюхи, чем позволить шлюхе ударить тебя в самое сердце. Я не хочу потом смотреть, как ты будешь собирать его осколки, зная, что целым оно уже никогда не будет.

– Нет! – как попугай, повторял я, отчаянно цепляясь за это слово, потому что где-то в глубине души понимал, что он прав. Но я не чувствовал опасности. Я был счастлив. – Что ты такое говоришь? – прошептал я. – Люц, я счастлив! Я, чёрт возьми, никогда так счастлив не был! Эта девушка – моё счастье! Ты не прав!

– Какой же ты дурак, – усмехнулся Люцифер, качая головой. – После первого секса они лишь забрасывают сеть. А ты, Гавриил, уже в ней. Они будут потихоньку ослаблять леску, давая тебе иллюзию свободы, а ты, как обезумевшая рыба, будешь биться, сдирая с себя чешую, пока они сами не решат тебя вытащить.

– Замолчи! С чего ты взял, что всё закончится именно так? Ты не пророк!

– Потому что все твои отношения, то мизерное их число, заканчивались одинаково! – рявкнул он, теряя терпение. – Ты влюблялся. Тебя бросали. Ты был жалок! Думаешь, эта чем-то отличается? Она такая же сука, которая вырвет твоё сердце, сожрёт его на твоих глазах, а ты будешь лишь беззвучно открывать рот! Прекращай это, пока не поздно. Я перетрахал их сотни, Гавриил. Они все одинаковые.

– Нет! – я вскочил на ноги, и страх сменился яростью.

Какого чёрта он ровнял моего ангела с этими земными тварями? Как он смел сравнивать небеса и землю? Кто дал ему это право? Я и без него знал, что Роза не святая. Могла обидеться на ровном месте, дуться часами. Но какая, к чёрту, разница, если извиняться всё равно буду я? Люцифер не имел права. Я хотел ему врезать. Но сдержался, убеждая себя, что он не со зла.

– Это другое, Люц. Всё. Я не хочу говорить об этом. Тем более с тобой. Тебе не пора?

– Я не хотел оскорблять тебя или твою новую убийцу, – бросил он. – Я просто говорю, что думаю. И хочу, чтобы мой брат хоть раз меня послушал. Чтобы мне не пришлось потом вытаскивать тебя из того дерьма, в которое ты лезешь с головой. До вечера. – Он бросил на прощание кривую, злую усмешку и вышел. Через секунду хлопнула входная дверь.

Я ударил кулаком по столу. Я оказался меж двух огней: её, желанного, и его, братского.

Я никогда не лез в дела Люцифера, потому что знал: его «любовь» – это фикция. Настоящее чувство от него могли получить только родные. Какая женщина способна пробить эту броню, я и представить не мог. А потом я вспомнил.

Три года назад Люцифер полюбил. В тот самый мерзкий возраст, когда гормоны бьют в голову, а страха нет ни перед чем. Сейчас он бы сказал, что это была не любовь, а обманщица-страсть. Желание что-то доказать. Но тогда он любил. С тех пор он и презирает это чувство. И у него были на то все основания.

Та чертовка всколыхнула в нём каждый атом. И полудурок тут же начал играть в современного джентльмена: курил дорогие сигареты, на которые мы полночи разгружали фуры; пил сам и угощал всех вокруг, изображая обольстителя.

Мадам, в которую он влюбился, с самого начала дала понять: их союз обречён. Со стороны всегда виднее, но кто же слушает? Я никогда не говорил ему, что думаю о его пассиях, – мои мысли касались только меня. Да и он ни разу не признался, что был влюблён. Для него такие слова были равносильны признанию в убийстве.

Но как бы Люцифер ни строил из себя бесчувственную амфибию, из него полезла девчачья нежность. И после того, как всё рухнуло, он решил, что любви не существует. Есть только секс и надменный взгляд после. Он думал, что своим утренним разговором убережет меня от ошибки. Он не понимал, что я не собирался её совершать. Наоборот. Я хотел доказать ему, что он не прав. Что может быть иначе.

Я просидел на кухне ещё часа полтора, пока сверху не спустилась одна из них. Очередная брошенка Люцифера. Мои мысли о брате мгновенно испарились. Я смотрел на неё с холодной жалостью. Она остановилась у стола и захлопала ресницами, будто собиралась на них взлететь. Волосы цвета пересушенного сена рассыпались по плечам. На ней было только бельё.

Она улыбнулась мне. Я – нет.

Её зелёные глаза на фоне соломенных волос были бы красивы, если бы не размазанная тушь. Но даже так я видел их силу. В них плескалось столько отчаянного желания, что она, кажется, собиралась утопить в нём меня, принимая за Люцифера.

Девушка оперлась руками о стол и по-змеиному выгнулась, уставившись на меня. Её грудь коснулась столешницы, спина прогнулась, выставляя напоказ задницу. Она то облизывала губы, то демонстрировала язык, извиваясь всем телом. Жалкое и забавное зрелище.

Я молча наблюдал за этим представлением раненого павлина. Во мне не дрогнул ни один мускул. Мне было всё равно. Когда стриптиз мне наскучил, я поднялся, подошёл к ней и с лёгким сарказмом посмотрел ей в лицо.

– Доброе утро. Меня зовут Гавриил.

Её глаза округлились. Страсть испарилась, сменившись униженным смущением. Руки инстинктивно метнулись прикрывать грудь, и так затянутую в лифчик. Ей было стыдно, но в глазах читался немой упрёк: почему я не остановил её раньше?

Я усмехнулся и вышел из кухни, тихо посмеиваясь над её совиным лицом. Какая ей разница, Гавриил или Люцифер? Лица одинаковые, тела – тоже. Я был уверен: залезь я к ней в постель, она бы не заметила подмены.

В спальне царил серо-голубой полумрак от плотных штор. В нём, словно идеальная мраморная статуя, спала Роза.

Я тихо закрыл за собой дверь и опустил глаза. В этот момент она больше всего походила на ангела. Холодный свет делал её кожу почти прозрачной, придавая ей ещё больше нежности. Мне хотелось взять ластик и стереть эту фальшивую святость, напомнить себе, что она – не ангел.

Я был влюблён, но ещё не любил.

И я не знал, что делать дальше. Хотел лечь рядом, но боялся её разбудить. Я просто стоял, проклиная свою слабость. Взять то, что хотел, а потом трястись над этим, боясь причинить малейший дискомфорт. Жалкое, ничтожное существование.

***

Середина декабря. Время, когда профессора начинают пугать «хвостами» и «недопусками». У меня их было несколько. Пара «хвостов» у мистера Кретча по его несносному предмету. Ещё один – у Лафортаньяны. Мерзкая стерва, которая гнобила всю группу. Ребята в курилке шутили, что она злая, как собака, потому что мужика у неё нет. Я тогда не понимал связи между сексом и злостью, но над шуткой смеялся. И, наконец, наш куратор, Трокосто. Полулысый уродец выгнал меня с семинара и влепил «неуд». Четыре «хвоста». Ерунда, я считал.

У Люца, как ни странно, дела были лучше: всего два долга, и оба – у Трокосто. Куратор нас «обожал». Это бесило всю группу, у которой было по четыре долга у него одного. Как только лекции сменились семинарами, профессор будто одичал. Он мог спросить, какую бровь поднимал, когда рассказывал о стратегии лжи. Не знаешь – получаешь издевательскую усмешку и «неуд» в журнал. Что случалось с теми, кто забывал что-то по предмету, я даже говорить не хочу. Хуже смертного приговора.

Поэтому одна строчка в расписании – «Учение о лжи (семинар)» – заставляла студентов материться, отменять все планы и зубрить ту херню, что Трокосто вещал весь семестр.

Люцифер же блестяще справлялся с ролью студента-разгильдяя. Он умудрялся: цеплять девок, трахаться по ночам, а утром блистать на семинаре, рассказывая Трокосто, как и где правильно врать. Он совмещал учёбу и загулы. Успевал драться с братьями брошенных им девиц, их парнями, а пару раз – даже с отцами. Иногда получал так, что отлёживался пару дней. Во время всей увеселительной жизни брат еще и подрабатывал. Одним словом, Люцифер вёл нормальную студенческую жизнь. Чтобы было что вспомнить. Я не возражал. Правда, кое-что меня настораживало. То, как он иногда смотрел на Розу.

Роза. Роза. Роза. У неё, конечно, никаких «хвостов». Ни единой проблемы. Днём – девочка-ангел. Ночью – дьяволица в моей постели, которая своими стонами, кажется, нарочно оглушает Люцифера через стену. Моя девочка. И все это знали. Никто не смел смотреть на неё как на добычу. Никто, кроме Люцифера. Его взгляд я не мог расшифровать. Но ещё хуже была её улыбка ему в ответ. Я твердил себе, что уверен в ней. Твою мать, я был в ней уверен! Но я видел эту улыбку. Наглую, дерзкую. Улыбку, которая говорила без слов: «Смотри, кто рядом с ним. Но тебе такое не достанется».

Особенно брат любил «случайно» сталкиваться с ней по утрам, когда она шла в ванную в одном белье или в моей футболке. Наша общая ванная на втором этаже. Чёртова общая ванная.

Едва услышав шум в ванной, Люцифер срывался с места. И, разумеется, «натыкался» на Розу, которая чистила зубы, демонстративно выпуская пену изо рта. Она оборачивалась, эротично слизывала эту пену языком, сплёвывала, бросала ему «привет» и уходила. Брат оставался стоять, вцепившись в шорты, и чуть ли не выл от злости и бессилия. А я смеялся.

Роза говорила, что он мудак и козёл. Люцифер шептал мне на ухо, что она стерва, с которой нужно держать ухо востро. Я обоим кивал, улыбался и говорил: «Хорошо».

Я любил Розу. Я любил брата. А они рвали меня на две части. Я не понимал: зачем им мои половинки? Почему нельзя было просто оставить меня целым?

Иногда я уставал от их ядовитых шёпотков, срывался и орал. Всегда на брата. На Розу – никогда.

Один раз я ударил его. Он в очередной раз оскорбил Розу, и я не выдержал. Мои слова он игнорировал. А кулак – почувствовал. После этого Люцифер всё так же твердил, что эти отношения до добра не доведут, но хотя бы перестал называть её «стервой». Он обижался, напивался, называл меня подкаблучником и предателем, но больше её не оскорблял. И я всё чаще ловил его взгляд, направленный на неё, когда он думал, что я не вижу. Странный взгляд. В котором ненависть и страсть смешались в одно целое.

Иногда я думал: а что, если он в неё влюбился? Что, если он специально настраивает меня против неё, чтобы забрать себе? Но я гнал эти мысли прочь.

Когда Роза называла моего брата мудаком, я молчал. Смотрел в пол. Жалкий трус, который боялся потерять девушку. К тому же она была права. Люцифер – действительно мудак, и я не мог злиться на неё за правду.

На людях мы разыгрывали спектакль.

В университете Роза сидела с идеально-мерзкими бровями и послушно строчила сволочные лекции. Люцифер, уже перетрахавший, кажется, полкурса, целеустремлённо двигался ко второй половине. В курилке они обменивались ледяными улыбками, угощали друг друга сигаретами и спрашивали: «Как дела?».

Я убеждал себя, что нужно просто не обращать внимания. Что всё само уляжется.

Главной пыткой для Люцифера было то, что мы с Розой жили в нашем общем доме. Мы втроём. И его случайные шлюхи. Днём брат с Розой старались не замечать друг друга, но вечером за столом могли улыбаться, словно старые друзья.

А по ночам я брал пиво и смотрел, как она готовится к семинарам. Как зубрит охи и вздохи Лафортаньяны, бредни Рэйта и злобные цитаты Рене. Я подпирал голову рукой и вглядывался в её лицо: вот она нахмурила брови, вот её глаза слипаются от усталости, но она всё равно продолжает читать.

Она ни разу не пожаловалась. Ни разу не возмутилась той чуши, что была написана в её тетрадях. Я не мог понять почему. Почему она так безразлична к тому, чему нас учат? Или ей было просто всё равно? Со временем я перестал задаваться вопросами о Розе. В конце концов, это её голова. Зачем мне в неё лезть?

Однажды в коридоре я упёрся взглядом в виляющую задницу Лафортаньяны. И решил – сейчас или никогда. Пора избавиться от «хвоста» по её предмету.

– Профессор! – заорал я, как раненый. И тут же подумал: «Какая же она препаскудная сука».

Коридор замер. Обернулись все. Все, кроме этой твари, хотя она была ближе всех. Прямо передо мной продолжал вилять зад в обтягивающей юбке. Кончики её ушей поползли вверх – я понял, что мегера улыбается.

– Профессор! – позвал я снова. Тот же эффект. Её высочество соизволило обернуться только с третьего раза.

– Вы меня зовёте? – спросила она, невинно хлопая ресницами.

«Нет, блин, просто так бегаю и ору. Надоело на твою задницу пялиться», – пронеслось у меня в голове. Но я лишь молча кивнул. Лафортаньяна улыбнулась и с пафосным видом скрестила руки на груди.

– Ну что ж, мистер Прей, я слушаю вас, – она изобразила искреннее недоумение: с чего бы студенту беспокоить её за две недели до сессии?

– У меня долг по вашему предмету, – сообщил я.

– И что же вы хотите мне предложить? – её удивление стало почти театральным.

– Ничего. Просто хочу от него избавиться. Вот, встретил вас и подумал, что вы поможете. Долг ведь имеет к вам непосредственное отношение, профессор. Что мне сделать, чтобы со спокойной душой прийти на экзамен?

Лафортаньяна театрально возвела глаза к потолку. Она замолчала на целую вечность, будто решала судьбу мира, а не мой зачёт. «Что она там выдумывает, зараза?» – пронеслось у меня в голове. Краем глаза я заметил их: в паре метров стояла Роза, а над ней, слишком близко, нависал Люцифер, что-то с улыбкой шепча ей на ухо.

– Итак, мистер Прей! Напомните мне тему, по которой у Вас долг, – наконец произнесла профессор, ожидающе глядя на меня.

– Э-э-э… – протянул я, лихорадочно роясь в памяти. Вспышка. – Тема: «Город и человек. Начало». По остальным частям у меня зачтено.

– «Начало», значит… – протянула она, словно пробуя слово на вкус. – Хорошо, мистер Прей. Послезавтра. Вы готовите доклад на эту тему и переписываете лекцию. Это ваш первый и последний шанс. Если вы не явитесь или будете не готовы, то вопрос будет закрыт. Окончательно.

Она развернулась и пошла прочь. Я проводил её ненавидящим взглядом и тут же двинулся к Розе. К Розе и этому мудаку. Моему брату.

Люцифер стоял в паре сантиметров от неё, пожирая её глазами. Он наклонился так близко, что, казалось, вот-вот её поцелует. Меня передёрнуло. Я почти подбежал к ним, с силой обнял Розу со спины и в упор уставился на брата. Взгляд мой не обещал ничего хорошего, но брат, как назло, не сдвинулся с места. Только ухмыльнулся шире.

– Ну что? – спросил он игриво. – Как прошла аудиенция? Её величество снизошло до тебя и даровало шанс на пересдачу?

Я смерил его взглядом исподлобья и криво усмехнулся. Урод. Это было его любимое хобби: выводить меня из себя, желательно на публике, особенно если рядом были девушки. Я перевёл взгляд на светлую макушку Розы.

– Пойдём покурим? – спросил я и, не дожидаясь ответа, притянул её к себе и поцеловал. Глубоко, демонстративно. Оторвавшись от меня, Роза улыбнулась, но её игривый взгляд метнулся к Люциферу.

– Мы уже покурили, – сказала она, глядя на меня с ангельской невинностью.

Меня будто кипятком ошпарили. «Мы». Раньше всегда было «я». Неважно, с кем она была. А теперь – «мы». И это «мы» мне совершенно, блядь, не понравилось. Первым инстинктивным желанием было врезать Люциферу по его самодовольной роже. Вторым – обидеться на Розу. Третьим – убедить себя, что я всё выдумываю, что это паранойя и я брежу.

Изобразив безразличие, я пожал плечами. Схватив Розу за руку, я потащил её прочь от брата, в аудиторию, на пару к «Кальмару».

На кафедре уже восседал профессор Флер. Голова, вытянутая, как у головоногого, и бородка, распадающаяся на жидкие пряди, словно щупальца, обеспечили ему кличку «Кальмар» с первой же лекции. Этот моллюск преподавал у нас литературу.

Когда я впервые пришёл на его лекцию, и он сообщил, что ведёт литературу, я был готов расцеловать его яйцевидную голову. Я наивно полагал, что мы будем изучать великих классиков, их биографии, анализировать шедевры. Но «Кальмар» преподавал не ту литературу.

Он категорически запрещал классику. Вместо этого он подсовывал нам какой-то тошнотворный ширпотреб – тонкие, безвкусные книжонки. Однажды я честно прочёл одну такую чушь по его настоянию. Плевался так, что чуть не вырвало. С тех пор я к его «рекомендациям» не прикасался. Роза читала эти бредни, а по дороге в университет пересказывала их содержание мне и, заодно, братцу. Так я и выживал.

При этом в его предмете было что-то живое. На семинарах «Кальмар» обожал, когда студенты спорили до хрипоты, отстаивая свои мнения, чуть ли не доходя до драки. И что бы ты ни ляпнул, он всегда относился к твоему мнению с уважением.

Мы шли на пару, я обнимал Розу, а Люцифер молча тащился сзади. Я больше не боялся прикасаться к ней. Забавно, но после первого секса она утратила свою хрустальность. Нет, она по-прежнему была для меня всем, но тот священный трепет исчез. Теперь она была моей. Я мог касаться её, когда хотел, и каждое прикосновение рождало одно простое желание: забрать её домой и оказаться в постели.

Рассевшись за партами, я достал бумагу и занялся своим обычным делом – рисованием. Моим коньком были карикатуры на плебейских профессоров, и простая, как яйцо, голова «Кальмара» была для этого идеальна. Я сидел и выводил линии, пока он наугад дёргал студентов, расспрашивая, чем закончилась очередная книжная фигня.

– О чём ты говорила с Люцем? – спросил я шёпотом, не отрывая карандаша от бумаги. Я скосил на девушку глаза. На губах Розы играла та самая хитрая, закрытая улыбка, от которой у меня всё сжималось внутри. Она молча смотрела в свою тетрадь. Хрен с ним, с её талантом к рисованию, который я только сейчас заметил. Что это за улыбка?

– О погоде, – наконец соизволила ответить она, и улыбка стала ещё шире.

Ну почему все бабы считают своим долгом выставить меня идиотом? Я так похож на него? Тогда почему из брата они дурака не делают? Мы же похожи. Но его хотят, его любят, а я, получается, клоун на их фоне?

– И как погода? – спросил я, намеренно глядя в стол.

Она меня бесила. Бесила этой своей манерой, этой недосказанностью, которая была причиной моего паршивого настроения. Спрашивать Люцифера – не вариант. Этот упырь тут же возомнит о себе чёрт-те что и найдёт ещё один повод поскалиться. Хватит с меня и того, что Роза делает из меня истукана.

– Завтра будет холоднее, – ответила она. И, чёрт возьми, я физически слышал её улыбку. Роза наслаждалась. Наслаждалась этой ситуацией, пока я с такой силой вгрызался карандашом в лист, что грифель треснул.

И только тогда я посмотрел, что у меня получилось. Роза. Цветок. Только по нему словно проехал грузовик. Раздавленное, мятое растение без единого шипа. Такие обычно валяются на помойках.

– Это печально, – пробормотал я. И, на моё счастье, прозвенел звонок.

Схватив листок со своим «шедевром», я вылетел из аудитории, не удостоив взглядом ни её, ни его. В этот момент я ненавидел их обоих. Брат на глазах превращался во врага. Зачем? Что ему это давало?

А Роза? Почему, как только переспишь с девушкой, она тут же меняется, причём ни хрена не в лучшую сторону? И почему ты, идиот, начинаешь любить её только сильнее, панически бояться потерять? Любовь перерастает в одержимость, в желание удавить эту суку за один косой взгляд в сторону другого. Даже если этот другой – твой родной брат.

В своих мыслях я её четвертовал. В реальности – понуро плёлся, молча переваривая унижение и гадая, что будет дальше.

В курилке Роза молчала. Я не задавал вопросов – не хотелось давать ей новый повод для издёвки. Неподалёку стоял Люцифер и мило болтал с девушкой, которую бросил пару недель назад. Судя по всему, они расстались полюбовно. Ему всё сходило с рук.

Я молча докурил, бросил на Розу короткий взгляд и направился в корпус. У нас оставалась последняя пара – «Социальные ячейки» у профессора Алогэ. Она вечно грозилась, что во втором семестре нас разделят по гендерному признаку. На тот момент я не мог себе представить, как высижу пару в аудитории без Розы. Одна мысль об этом казалась пыткой, но сделать я ничего не мог.