Ангелы

Так же, как и Люцифер, она молча занялась своим завтраком. Они не разговаривали и между собой. В глазах Люцифера снова, как обычно, плескалось холодное раздражение в её сторону. И это «как обычно» мне безумно нравилось.

Через полчаса мы втроём уселись в машину: я за руль, Люцифер рядом. Роза, разумеется, сзади, уткнувшись в конспекты по «Разрухе».

Первой парой стояла физкультура. К концу семестра даже мы с братом отважились на неё сходить. В отличие от Розы, которая, как прилежная девочка, не пропустила ни одного занятия, мы, как два олуха, появлялись там в лучшем случае раз в месяц.

Четвёртым попутчиком в машине была звенящая тишина. И она мне нравилась. Люцифер избавил меня от своей утренней чуши. Роза делала вид, что ни меня, ни его не существует, чем освободила от своих требовательных взглядов. Правда, я всю дорогу жалел, что не страдаю косоглазием – хотелось бы одним глазом смотреть на неё, а вторым на дорогу. Я почти неотрывно пялился в зеркало заднего вида: на расстёгнутую пуговку её кофты, на тонкую шею, на выпирающую ключицу, отбрасывающую немыслимую тень.

Люцифер мастерски делал вид, что ничего не замечает. Что ему вообще на всё насрать. Он уныло смотрел в окно, подперев подбородок рукой. Так и ехали.

В тот момент я снова подумал о словах брата: правды не существует. А что, если он прав? Три человека в одной машине, и каждый ведёт себя не так, как хочет на самом деле. То есть… врёт. Все трое отчётливо это понимают, и всем троим на это плевать. Так где же она, правда, в этот момент? Неужели Люцифер, прикинувшись змеем-искусителем, и впрямь нашептал мне, что её нет?

Мне вдруг захотелось провести чёткую грань: где шутка, где ложь, а где правда. Ну, ладно, правду отбросить легко: раз у кого-то она есть, а у кого-то нет, значит, её как бы и нет вовсе. Остаются шутка и ложь. Можно ли назвать наше молчание шуткой? Или всё-таки ложью? Правды там точно не было. Но кто тот смельчак, что осмелится их разграничить? Кому захочется быть посланным в далёкое эротическое путешествие за попытку?

Мысли становились абсурдными. Можно ведь пойти и кого-нибудь трахнуть, а Розе потом сказать: «Дорогая, это была шутка!». Шутки ведь бывают смешными и не очень. Измена – это несмешная шутка. Но кому от этого станет легче? И попробуй она докажи, что это была ложь! Никаких доказательств! И правды нет!

Выйдя из машины, мы, словно три призрака, растворились в гулких коридорах университета.

Я свернул в туалет. Не потому, что приспичило, а просто чтобы побыть в гордом одиночестве вместо того, чтобы, как несчастная пони с ребёнком на спине, наматывать круги на нудной физкультуре. Куда пошёл брат, я не знал, но сильно сомневался, что он собирался бегать.

Роза, однозначно, была не против войти в роль этой самой бедной лошадки-карлика. Мне казалось, если бы для учёбы ей понадобилось отдаться какому-нибудь уроду, она бы сделала это без зазрения совести. Хотелось бы мне назвать это ответственностью, но на язык просилось лишь одно слово: «шлюха». Шлюха, работающая на кошмарный университет. Может, я и был неправ в своих мыслях, но они были. И я думал их.

Я распахнул окно, достал сигарету и, наплевав на строжайший запрет, закурил прямо в университетском туалете. Через две минуты входная дверь скрипнула. Я быстро и глубоко затянулся, выбросил бычок в окно и приготовился к худшему. В помещении стоял густой сизый дым, и я с каким-то злорадством ждал, что сейчас войдёт ректор или его зам и начнёт выносить мне мозг своей блаженной моралью. Но я ошибся.

В дверном проёме стояла Роза. В коротких чёрных шортах и спортивном топике. Первое, что бросилось в глаза, – полоска её обнажённого живота. Руки тут же вспомнили, каков он на ощупь, его бархатистость. И им отчаянно захотелось снова дотронуться до него.

– Разве ты не должна быть на занятии? – спросил я, изо всех сил блокируя неуместные мысли.

– Я решила посмотреть, где ты, – ответила она, невинно опуская взгляд.

– Зачем? – я криво усмехнулся, не слезая с широкого подоконника.

– Зачем? – переспросила она с таким удивлённым выражением лица, будто я вообще не имел права задавать ей вопросы.

Ах да. Я же мерзкая гадость, осмелившаяся спросить королеву, за каким хером она притащилась в мужской туалет вместо спортзала. Как я посмел, мелкая сошка! Но я посмел.

– Да. Зачем, – ответил я, вызывающе приподняв брови. – Мне интересно, что ты здесь делаешь, когда этот ваш Бакасо уже наверняка дунул в свой слюнявый свисток?

Роза медленно перевела на меня взгляд и так же медленно, ступая на цыпочках, начала красться ко мне. Я облизнул пересохшие губы, непроизвольно прищурившись. Она шла прямо на меня, и её чарующий, томный взгляд одновременно и манил, и сбивал с толку.

Мысли метались в голове. Что с ней? Это очередная издевка? Изощрённая игра? Я ни хрена не знал, как реагировать, что делать, и потому просто сидел на подоконнике, хлопая глазами, как грёбаная сова.

Роза остановилась в паре сантиметров от меня и соблазнительно закатила глаза. Её лицо было бесподобным – гладкая мраморная кожа, нежный изгиб шеи. Мне отчаянно захотелось дотронуться, но я не мог заставить руку пошевелиться. Будто парализован. Её огромные, бездонные глаза цвета штормового океана затягивали меня, и я тонул, захлёбываясь безумием, что плескалось на самом их дне.

– Поцелуй меня…

Божественная просьба. Нежный, почти неслышный шёпот, который я хотел слышать всю свою жизнь. «Поцелуй меня». Да я чуть не кончил от одной только этой фразы, от глаз, которые умоляли, от её рук, что уже внаглую скользили по моей груди. Дыхание спёрло. Веки тяжело опустились, и я наконец прикоснулся к её мягким, податливым губам.

Жизнь? Смерть? Всё это – полная херня по сравнению с тем, что я испытал в тот момент. Ни один наркотик, ни один сон, ни одна самая заветная мечта не могли сравниться с этим чувством. Беспокоился ли я, что вся эта безумная оргия происходит в мужском туалете грёбаного университета? Да я плевал на этот университет так, как никогда ни на что не плевал! Меня совершенно не волновало, что кто-то может войти. И, кажется, Розу тоже.

Я касался её и думал, что трогаю входную дверь в рай, которого не существует. Её тело обжигало пальцы, но я не мог оторваться. Впервые в жизни я хотел схватиться за раскалённый металл и никогда его не отпускать. И плевать на ожоги четвёртой степени.

Она горела. Полыхала в моих объятиях, а я лишь наслаждался этой всепоглощающей пылкостью. Я сорвал с неё последнюю одежду – и заполучил в свои руки сами небеса.

Кто-то мечтает побывать в космосе? Покружиться среди миллиардов маленьких звёзд, среди туманностей и галактик? А я там был. Без ракеты, без скафандра, без всякой подготовки. Я был в его бархатных долинах, я видел Млечный Путь. Я видел всё, пока держал в руках её тело – нежное, податливое, нереальное тело Розы.

Она кричала. Кричала так, что я сходил с ума, и в моём личном космосе это раздавалось ошеломительным, оглушительным эхом. Я слышал её и с радостью поддавался на эти сладкие провокации. Слышал ли кто-нибудь ещё эти крики? Повторюсь: мне было плевать. Я любил эту девушку. Я забыл о ссоре, о брате, о самом факте его существования. Я забыл обо всём. Роза, словно волшебный ластик, стирала мою память, тая в моих объятиях. Я любил её. Очень.

Во время нашей оргии в туалет никто не входил. А может, и входил, но мы просто не заметили. Да и какая, к чёрту, разница?

Мы сидели на холодном кафельном полу, совершенно голые, и курили, нарушая сразу все мыслимые правила. И наслаждались этим. Я чувствовал себя богом. Или дьяволом. Кем-то всесильным, переполненным до краёв энергией и какой-то извращённой идиллией. Я был самым мощным существом во вселенной, потому что рядом со мной был ключ, дающий эту силу. Роза. Цветок с шипами, который раздирал мои ладони в кровь, но раз уж я сорвал его, то не собирался отпускать. Мне нравилась эта боль.

– Мы безумцы, – прошептала она, усмехнувшись и выпуская струйку дыма к потолку. Я проследил за сизым облачком и улыбнулся в ответ.

– Почему? – я чмокнул её в макушку, вдыхая запах её волос, смешанный с запахом секса и сигарет. Она не ответила, лишь улыбнулась. Я не видел, но знал – по её довольному лицу сейчас блуждала та же улыбка, что и по моему.

– Ты забыл, где мы? – наконец спросила она, поднимая на меня свои огромные голубые глаза.

– Начисто, – усмехнулся я, крепче прижимая её к себе. – Ты заставила меня забыть обо всём. И, по-моему, нам пора валить отсюда.

– Да, – она уткнулась носом мне в грудь и сладко вздохнула. – Причём побыстрее.

– Не могу не согласиться. – Я вскочил на ноги и протянул ей руку.

Пока она, не стесняясь, натягивала на себя спортивную форму, я просто наслаждался видом. Даже сейчас, когда мозг, казалось бы, должен был включиться, я не думал о том, что кто-то может войти. Мне было плевать на остатки сигаретного дыма и витающий в воздухе запах бешеной страсти.

Смысла идти на физкультуру уже не было, поэтому мы направились в столовую.

Взяв по дешёвому завтраку, мы сели за пустой столик. Роза, словно не ела год, жадно набросилась на сэндвич. Я же к своей еде даже не притронулся. Просто сидел, сложив руки на груди, и с совершенно идиотской улыбкой наблюдал, как она уплетает хлеб с сыром.

Почему она так поступила? Это был единственный вопрос, на который я отчаянно хотел получить ответ. И именно в этот момент я вдруг почувствовал, что я – нечто большее, чем просто кусок недоразумения или недоумок. Но этот вопрос… «Почему?»… он преследовал меня после каждого её поступка, неважно, хорошего или плохого. Почему я не мог просто жить, просто быть счастливым, не задавая себе эту бесконечную чушь?

– Почему ты не ешь? – спросила она, оторвавшись от еды. Я улыбнулся и склонил голову набок.

– Твой образ не выходит из головы… твоё появление в туалете… – я медленно пересел к ней на соседний стул, сокращая дистанцию. Мне снова хотелось её коснуться, обнять, поцеловать. – Давай плюнем на пары и поедем домой?

– Ты с ума сошёл? – Роза округлила глаза, в которых прагматизм мгновенно убил всю недавнюю страсть. – Гавриил, ты забыл? Следующая пара у Лафортаньяны! Семинар!

– Я знаю, Роза. И не просто семинар, – вздохнул я. – Это мой последний шанс сдать ей долг. Буду читать доклад.

– Что? – на её лице промелькнула усмешка. – Ты? Доклад? О чём?

– О житии святых… метафорично, пока что! – я криво улыбнулся. – Я, честно, полночи готовил этот бред. Не хочу завалить первую же сессию.

– Ну и о каких прогулах ты тогда говоришь? Ты обязательно должен пойти!

– Да знаю я… знаю. Это просто мечты, – я откинулся на спинку стула. – Прекрасные мечты о том, как было бы здорово прогулять этот мерзкий университет.

Мне хотелось добавить ещё кучу гадких прилагательных, описывающих мою ненависть к этому дряхлому болоту. Но я не мог. При Розе я не мог произносить гнусные слова – мне казалось, что она девственно чиста, и я не имею права засорять ей голову этой грязью.

– Пойдём, «мечтатель», покурим, – предложила Роза, вытирая крошки с губ. Я молча кивнул, собрал мусор со стола и, идя позади неё, выбросил его в урну.

До начала пары оставалось минут двадцать. Я стоял и вдыхал терпкий табачный дым. За короткое утро я скурил уже неприлично много, но возвращаться в университетские стены всё равно не хотелось.

Роза уткнулась мне в грудь, её плечи мелко подрагивали от утреннего холодка. Я обнимал её, пытаясь согреть. Так мы и стояли молча в курилке, впитывая стылый воздух. Порой мне совсем не хотелось с ней разговаривать. Мне безумно нравилось просто стоять и чувствовать её рядом. К тому же я начинал нервничать. Я ненавидел выступать с мудацкими, идиотскими докладами перед людьми, которым абсолютно насрать – и на тему, и на меня.

Я уже отчётливо видел эту картину: аудитория, набитая студентами, которых учёба интересует в последнюю очередь. Они тихо вертятся, перешёптываются и ржут. А ты, как ничтожное создание, стоишь у доски с бледной рожей и потными ладонями, пытаясь понять: они ржут над тобой или им просто хочется ржать?

Ну, чёрт со студентами, у них есть всего пять-шесть лет, чтобы от души поржать. Но вот профессор… Сидящий за спиной с надменной мордой и что-то чиркающий в своей кипе бумаг – вот что по-настоящему жутко. Причём его идиотские каракули не имеют никакого отношения к докладу. И получается, что больше всех насрать именно ему. Для профессора время докладов – это сонный час, когда нужно просто делать вид, что слушаешь херню, которую несёт студент, и следить, чтобы остальные уродцы в аудитории не спалили универ. Эти мысли угнетали. Они душили.

На кой чёрт заставлять несчастных студентов сочинять эти бредни сумасшедшего, чтобы потом все мучились? Чтобы руки не потели, когда с людьми разговариваешь, и рожа не бледнела? Может, это и развивает какой-то навык, но это же невозможно, когда всем вокруг насрать!

В итоге вырабатывается другая привычка. Университет не убивает боязнь выступать перед людьми, он культивирует тотальный пофигизм. Меня не слушают – плевать. На меня не смотрят – плевать. Я облажался – плевать. Начиная с университета, из молодёжи целенаправленно делают живых роботов, убивая одну эмоцию за другой. Весь мир давно насрал на себя и с наслаждением пребывает в этом чудном говнеце. Так чего ж я так расстраиваюсь? Если везде одна и та же однородная масса – надо радоваться! Нас просто учат быть частью этой массы, не обращая внимания на то, что масса эта – говно.

– Где ты был? – в курилке материализовался Люцифер с красной, как помидор, рожей. Видимо, знатно побегал на физкультуре. – Бакасо сегодня просто сатана! Всю группу загонял!

– Мы завтракали, – ответила вместо меня Роза.

– Да, – подтвердил я, не вдаваясь в подробности.

– Засранцы! Бросили меня одного… – он махнул рукой. – Ну да чёрт с этим! Там была девушка из 2-В. Кажется, я влюбился! – Люцифер наконец прикурил сигарету, и его лицо расплылось в блаженной улыбке.

Я усмехнулся. После незабываемого секса в туалете моё настроение было на такой высоте, что даже мерзкая физиономия Люца не могла его испортить.

– Ты не можешь влюбиться, – сказал я, крепче прижимая к себе Розу. – Ты вообще знаешь, что это такое? Слышал слово «любовь»?

– Я всё время влюбляюсь в девушек… – протянул Люцифер, лениво окинув взглядом курилку.

– На одну ночь? – внезапно спросила Роза. Я перевёл на неё удивлённый взгляд и снова улыбнулся.

– А что, надо обязательно на всю жизнь? – искренне удивился он, будто у него денег в долг попросили.

– А как можно любить одну ночь? – не унималась она. Я молча наблюдал за разгорающимся спором между двумя чудовищами из разных миров.

– Как? Роза, прекрати задавать глупые вопросы! – он гнусно улыбнулся, облизнув губы. – Я по ночам из вашей комнаты слышу «звуки любви», когда мой брат тебя любит. И, судя по этим звукам, ты совсем не против «ночной любви», а? – Люцифер впился взглядом в её голубые глаза, в которых рядом с удивлением я увидел то, что доставило мне извращённое удовольствие, – вспышку чистой агрессии.

– Конечно, не против! – огрызнулась Роза, и в её голосе зазвенела сталь. – Хотя тебя это вообще не должно касаться. Вот только дело в том, что меня любят не только ночью, но ещё и днём, и утром, и вечером. На что ты, как я погляжу, категорически не способен!

– Видишь ли, дорогуша, – протянул Люцифер, наслаждаясь её гневом, – у нас с тобой просто разные понятия о любви. А на самом деле она одна! Это ты хочешь быть любимой каждую секунду, а в реальности мы любим вас по ночам. И только мне хватает смелости признаться, что у меня этой «любви» столько, что я готов делиться ею со всеми женщинами!

– Люцифер, какая связь между сексом и любовью? – спросил я, всё так же улыбаясь. Спор казался мне абсурдным, и я не понимал, чего они пытаются доказать друг другу.

– Ох, братец! – Люц бросил на меня раздражённый взгляд. – С тобой у нас вообще нет ничего общего. Кроме рож!

– Видимо, как и со всеми! – Роза гордо вскинула подбородок. – Люди живут вместе всю жизнь, а не только «по ночам»! У них есть дети, работа, всё такое. Неужели ты думаешь, что всё это – «писькина любовь»?

– Лапушка, я не говорил, что люблю. Я сказал, что влюбился. С чего вы вообще навешали на меня ярлык конченого скота? – Люцифер начинал выходить из себя. – Девушки сами ложатся ко мне в постель, я их не насилую! Какое вообще ваше дело? Хочу – влюбляюсь, хочу – трахаюсь! Сидите и любите друг друга днями и ночами, мне-то что?

Он явно не любил спорить с девушками. Его «любовь» просто не была рассчитана на ссоры. Она исчезала с рассветом, как летучая мышь.

– Знаешь, это звучит как зависть! – Роза подалась вперёд, гневно сузив глаза. – Ты просто неудачник. Тебе не везёт с девушками, но ты боишься в этом признаться даже самому себе! И ты завидуешь нашей любви!

– Вашей любви? – Люцифер расхохотался, но смех получился злым и надтреснутым. – Не смеши меня! Где была ваша хвалёная любовь, когда мой брат валялся пьяный в соплях на кухонном полу, а ты в это время нежилась в его постели?..

– Люцифер! – мой голос прозвучал так резко и холодно, что они оба замолчали. Вот этого я не хотел. Мне было плевать, как Роза его называет, но я не мог позволить ему говорить о ней гадости. Не в моём присутствии.

– Что? – возмутился он, переводя на меня взгляд. Я, нахмурившись, молча смотрел ему в глаза, давая понять, что он перешёл черту. И Люцифер это прекрасно понял. Ему не нужно было ничего объяснять – он отчётливо считал всё в тишине, повисшей между нами. Возможно, Роза ошиблась в своей оценке. Он не завидовал. Он ревновал.

– Нам пора на пару… – тихо сказала Роза, делая шаг назад, словно отступая с поля боя.

Я не понимал, как они вообще умудрялись до этого мирно болтать о погоде, если настолько терпеть друг друга не могут. По крайней мере, после этого представления я немного успокоился насчёт их двоих.

По дороге в аудиторию я заставил себя сосредоточиться на том идиотизме, который меня ждал. На своём докладе.

Лафортаньяна была ещё той гадиной. Ей могло не понравиться моё выступление из-за чего угодно: из-за внешнего вида, из-за интонации, с которой я произнесу какое-нибудь дурацкое слово, из-за одного торчащего волоска. Да что там говорить! Она могла выгнать меня и не поставить зачёт из-за любой шизоидной чуши, что придёт ей в голову. А мне вовсе не хотелось страдать из-за её нездоровой мозговой деятельности.

– Здравствуйте! – Лафортаньяна вползла в аудиторию со своим вечным пучком на голове и высокомерным выражением лица.

Я горько усмехнулся. Какой выродок позволил этой выдре работать с детьми? У них же моральная травма на всю жизнь останется и кошмары будут сниться до конца дней.

Профессор заняла своё привычное место за огромным столом у доски и молча уставилась на нас. На её парах всегда стояла такая тишина, словно все студенты, включая эту кикимору, разом умерли. Почему-то она всегда, перед тем как начать вещать, внимательно разглядывала наши потухшие рожи. Может, запоминала. Или вспоминала. Но это было точно не просто так.

– У нас осталось четыре семинара до конца семестра, – наконец соизволила она начать говорить. Её голос был сухим и безжизненным. – Два из них я отвожу на должников, то есть на сегодня и следующий. Оставшиеся два мы занимаемся в обычном ключе. Ясно? – надменно спросила она, приподняв одну бровь.

Чёрт возьми! Откуда в ней столько пафоса? Что нужно сделать с жизнью, чтобы так нездорово собой гордиться? Я ни хера не понимал, но всем сердцем ненавидел эту мразь. Она смотрела то на меня, то на брата, сидящего в соседнем ряду. Пафосная выдра не могла определить, кто из нас облажался в течение семестра. Я решил не дразнить змею в климаксе и сам сознаться, что я и есть тот несчастный гондон, который посмел схватить долг у такой «звезды».

– Э-э… профессор? – начал я, приподнимаясь из-за парты. – Я бы хотел…

– ЧТО?! – взвизгнула она так, что её очки съехали на кончик носа. Она строго впилась в меня взглядом, оценивая и лицо, и одежду. Тут я всё понял. – Я вас о чём-то спрашивала?! Кто вам разрешил вставать и разговаривать со мной?!

– Я думал, вы договорили…

– Неужели?! Вы ещё и пререкаться со мной вздумали? Что за распущенность? Что за хамство? Никакого уважения к людям, от которых зависит ваша сессия, мистер Гавриил!

Картинка в моей голове была предельно ясной. Я достаю пулемёт. Короткая очередь прошивает её стол, потом – её саму. Бросаю «коктейль Молотова». Ткань её уродливой блузки мгновенно вспыхивает. Она орёт, корчится в пламени, истекая кровью, и не может умереть.

А в реальности Лафортаньяна с пеной у рта визжала, какой я невоспитанный и дерзкий мудак. Вот сука. Узнав, кто из нас должник, она тут же решила показать своё превосходство. На колени, щенок! Она хотела услышать от меня извинения, мольбы о пощаде, но я настолько осатанел, что не мог выговорить ни слова. Я просто молчал, глядя на эту сварливую бабу. Она орала и орала, и мой мозг, спасаясь от этого идиотизма, просто выключился. И включил другую картинку.

Похороны матери.

Я стоял у гроба в чёрном костюме – чуть ли не единственный раз в жизни, когда я его носил. Крышка была наглухо закрыта. Смотреть на то месиво, что от неё осталось, никому не хотелось. Я не плакал. Честно, хотелось, но я не мог. Рядом стоял Люцифер. Он тоже не плакал.

Тишина.

Лишь какая-то мерзкая птица на дереве кудахтала, словно курица, нарушая тишину. Когда гроб начали засыпать землёй, я смотрел то вдаль, то на очередную горсть, рассыпающуюся по крышке. Боль? Отчаяние? Нет. Просто… Обычно. Мне даже показалось, что стало как-то легко. Когда от сердца отрывается уже мёртвая половинка, заполненная мёртвой любовью, и закапывается в землю, становится легче. Не так тяжело тащить её в себе.

Люцифер пустыми глазами смотрел куда-то вперёд. Я понятия не имел, что он чувствовал. Чувствовал ли вообще. Оторвалась ли у него та же часть сердца, что принадлежала матери? Была ли у него та же тошнотворная лёгкость, от которой было ещё противнее, чем от тяжести? Обидно. Самый дорогой и жизненно важный орган крошится, как сухая известь, и закапывается по кускам вместе с кем-то в землю…

– …Вам понятно?! – донёсся до меня резкий голос Лафортаньяны.

– Да, мэм! – ответил я незамедлительно, захлопывая воспоминания вместе с крышкой гроба.

– Садитесь! – она окинула меня гневным взглядом. – Я вас вызову, когда посчитаю нужным.

Я сел. Тело словно парализовало. Я ненавидел её в тот момент. Она была хуже чесоточного клеща, хуже плеши на голове в юности. Я искренне желал ей тяжкой смерти. И чтобы у её гроба не было ни одного человека, который отдал бы часть своего сердца вместе с ней в землю.

В каждом учебном заведении есть пара-тройка замечательных профессоров – добрых, отзывчивых, с чувством юмора. Но это правило не распространялось на мой сраный университет. Здесь были одни моральные и физические уроды, которые не вызывали ничего, кроме злости. Чёртовы хренососы.

К моему великому несчастью, Лафортаньяна была не просто не в настроении. Она была как разъярённый медведь-шатун, внезапно вывалившийся из тёмного леса на улицы гниющего города.

Роза сидела рядом и молча что-то чирикала в своей тетради. Передо мной выступило четыре человека. Честно, я пытался вникнуть в то, что несли эти олухи, но не мог. Мой мозг отказывался воспринимать информацию.

– Прей! Идите к доске! – наконец прозвучало моё имя.

Я вздохнул, взял свой листок, больше похожий на туалетную бумагу с каракулями, и поплёлся к доске. Оттуда, с этого «эшафота», Роза казалась удивительно живой. Я поймал её взгляд и улыбнулся, вспоминая, как пару часов назад она едва не свела меня с ума. На секунду я даже забыл о присутствии Лафортаньяны.

– Что вы можете рассказать нам о городе? – спросила она, вертя в пухлых пальцах ручку.

Что я могу рассказать о городе? Какой дегенератский вопрос. Город – это гондон, а люди – слишком подвижные сперматозоиды, которые беспробудно в него лезут. И разве кто-нибудь из них думает, что никчёмная резинка вот-вот лопнет? Конечно же, нет! Но я не мог ответить так, хотя очень хотелось. Я выдержал паузу, собрался с мыслями и начал:

– Город – это среда обитания большинства людей. И как любое живое существо, человек стремится обустроить своё жилище для себя. Недостаточно просто иметь место, где можно переночевать, поесть и сходить в туалет. Человек должен сделать так, чтобы его жизнь и всё, что его окружает, не доставляли ему дискомфорта. Этим я хочу сказать, что каждый из нас должен жить так, как считает нужным. Если человек идёт домой с мусором в руках, а до помойки далеко – он может преспокойно бросить его в парке. Просто выкинуть, закрыв глаза. Ведь человек – самое умное, самое продуманное существо на планете, и он вполне может сам решить, что делать с этим несчастным шариком, крутящимся у него под ногами. – Я сделал ещё одну паузу, обводя взглядом застывшие лица. – Мой доклад посвящён теме: «Город и Человек. Начало». И прежде всего, мне хотелось бы сказать, что столь великолепному существу, как человек, стоит избавиться от таких атавизмов, как чувство стыда и совесть. Нет ничего постыдного в том, чтобы создавать вокруг себя комфортную среду. Выстраивая город, человек должен сделать выбор между окружающей средой и своим благом. И поскольку мы – существа разумные, то понимаем: жить, считаясь только с собой, – это абсолютно нормально. Соответственно, невзирая ни на что, мы должны создавать свой личный рай на земле. Основная задача человечества – выжить в комфорте, и мы успешно с этим справляемся. Эта урбанистическая субстанция, город, неизбежно влияет на природу. А люди, которые пошли против системы, защищая так называемую «умирающую» природу, не имеют права даже думать об этом! Нужна ли человеку природа у его дома? Как говорят умы современности, достаточно одного дерева у подъезда. Да и то, зачем? Для человека не должно существовать никакой природы в городе! Это же город – место для людей, а не лес – место для животных! Город и природа – несовместимые вещи. Природа – ничто! Человек – всё! Будучи один, он все равно справится и выживет…