- -
- 100%
- +
© Алексей Гротов, 2026
ISBN 978-5-0069-2326-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть 1: Невидимка
Глава 1
Она проснулась от звука, который был громче тишины. Не крик, не удар, а тяжёлое, шаркающее движение по полу в соседней комнате. Знакомая поступь, от которой живот сжимался в холодный комок ещё до того, как просыпался мозг.
Девочка не открывала глаз. Сквозь тонкие веки пробивался желтоватый свет уличного фонаря, рисующий на потолке узор из теней от голых веток за окном. Она замерла, вжимаясь в матрас, слушая. Сейчас будет скрип двери. Потом – приглушённое бормотание. Потом – тишина, которая хуже любого шума.
Скрип раздался точно по графику.
Она превратилась в слух, в зрение под прикрытыми веками, в кожу, улавливающую колебания воздуха. Её мир сузился до этой кровати, до тёмного угла комнаты. Главное – не пошевелиться. Не стать мишенью.
Из кухни донёсся глухой стук бутылки о стол. Потом – шипение открываемой банки с солёными огурцами. Значит, он сегодня не сразу заснёт. Значит, нужно лежать тише воды, ниже травы. Она вспомнила это выражение из книжки и мысленно представила себя травинкой, прижатой к земле ледяным ветром.
Но тут её нос уловил другой запах, пробивающийся сквозь привычные – затхлости, дешёвого табака и старой плиты. Запах гари.
Девочка приоткрыла один глаз. Щель под дверью была оранжевой от света на кухне. В ней плясали тени. И плыла тонкая, цепкая струйка дыма.
Сердце в груди вдруг забилось как птица в клетке. Это было не просто курение. Он снова тушил окурки. Не в пепельницу. Вчера это был её учебник по природоведению. Позавчера – скатерть. Сегодня…
Она услышала его кашель, тяжёлый, влажный. Услышала, как стул скрежещет по линолеуму. Шаги. Не к её комнате, к гостиной. Девочка осторожно приподняла голову, превращая движение в бесконечно медленное, плавное. Из её угла через приоткрытую дверь был виден узкий отрезок гостиной: ножка ободранного дивана и кусок стены с выцветшими обоями.
Он вошёл в поле зрения. Спиной к ней. Высокий, сутулый, в растянутой майке. В его опущенной руке тлел окурок. Он поднял руку. Провёл тлеющим кончиком по шершавой поверхности дивана. Раз. Другой раз. Движение было не злым, не яростным. Оно было усталым, будничным. Как чирканье ручкой на полях газеты. На обивке остались два чёрных, оплавленных штриха. Запах палёной синтетики стал резче.
Девочка задержала дыхание. Он стоял, глядя на свои художества, потом потянулся к старой банке из-под пива на тумбочке, использовал её как пепельницу, шумно затягиваясь последним разом. Потом развернулся.
Она не успела закрыть глаза до конца. Он увидел белую полоску её лица в темноте. Его взгляд, мутный и невидящий секунду назад, на мгновение сфокусировался. Проскользнула искра – не злости, а скорее раздражения. Как от назойливой мухи.
– Чего уставилась? Спи, – прошипел он сиплым голосом.
Она мгновенно закрыла глаза, натянула одеяло до самого носа, изобразив глубокий сон. Шаги удалились на кухню. Послышался звук льющейся водопроводной воды. Потом – захлопнувшаяся дверь в их с мамой комнату.
Только тогда она позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких дрожащим, неслышным свистом. Она ждала ещё минут десять, пока тело не разжалось, не стало своим собственным.
Тогда она слезла с кровати. Босая, на цыпочках, как тень, пересекла комнату. Встала в проеме, глядя в гостиную. Лунный свет через окно падал на два новых чёрных шрама на зелёном диване. Они были похожи на зловещие, кривые глаза. Девочка подошла ближе. Потянула носом. Горький, ядовитый запах вошёл в неё и поселился там, рядом с холодным комом в животе.
Она посмотрела на дверь родительской спальни. За ней – тишина. Ни маминого голоса, ни вопроса: «Что случилось?» Мама давно перестала выходить на эти звуки. Мама умела спать очень крепко.
Девочка опустилась на колени на холодный пол. Потом – на четвереньки. Под диваном была пещера. Её пещера. Там лежал слой пыли, валялась пара забытых пуговиц и смятая конфетная обёртка. Она задвинулась под него, как ящик в комод. Пыль щекотала ноздри. Темнота была абсолютной, густой, обволакивающей.
Здесь пахло не гарью, не перегаром. Здесь пахло пылью и покоем. Здесь её никто не видел. Если тебя не видят, тебя не могут тронуть. Физика её мира была проста и неоспорима.
Она прижалась лбом к прохладной стене. Под диваном было тесно, но это была теснота кокона, а не клетки. Её сердце постепенно успокаивалось. Внутри, на месте холодного комка, стало просто… пусто. Тихая, безразличная пустота. Она была невидимкой. И в этом была её сила.
А завтра, подумала она, глядя в черноту перед собой, она будет пахнуть дымом. В школе все будут морщиться и отодвигаться. И она снова станет невидимой. Это было хорошо.
Снаружи, в мире за пределами её пещеры, диван с двумя новыми слепыми глазами молчал. И этот молчаливый укор был громче любого крика.
Глава 2
Школа была другим видом невидимости.
Здесь её не замечали не потому, что она пряталась, а потому, что была пустым местом. Она научилась ходить по краям коридоров, скользить взглядом по стенам, а не по лицам, сливаться с шумом, не становясь его частью. Её звали Аленой, но имя звучало редко, будто оно тоже стеснялось и пряталось.
На перемене после второго урока, когда все высыпали в коридор, она прижалась к холодному подоконнику у пожарного щита. Здесь был её наблюдательный пост. Она смотрела, как смеются другие девочки, как толкаются мальчишки, как жизнь бурлит ярким, громким потоком, в который ей не суждено было влиться.
«Эй, Призрак!»
Она не отреагировала сразу. Прозвище было настолько привычным, что уже почти стало вторым именем. Его крикнул Витёк, высокий восьмиклассник с вечно насмешливой ухмылкой. Он пинал по полу пустую банку из-под «Колы», направляя её прямо в её сторону.
– Призрак, передай пас! – захихикал кто-то сзади него.
Банка, звякнув, ударилась ей по голени и откатилась. В глазах на мгновение вспыхнули искры – не от боли, а от яростного, мгновенного унижения. Но она тут же погасила его. Показать, что больно – значит проиграть. Выдать эмоцию – стать мишенью насовсем.
Она медленно, с полным безразличием, посмотрела на банку, потом на Витька. Её взгляд был пустым, как стекло. Она не улыбнулась, не нахмурилась. Просто смотрела сквозь него, будто он был частью стены.
– Опа, смотрите, она живая! – не унимался Витёк, но запал его уже слабел. Безответная мишень быстро наскучивала.
Он фыркнул и пошёл дальше, ища новые развлечения. Толпа вокруг него, пошутив ещё пару раз в её сторону, рассеялась. Инцидент был исчерпан.
Алена опустила глаза. На серой колготке, чуть ниже колена, осталась маленькая грязная полоска от банки. Она провела по ней ладонью. Не стёрла, а просто почувствовала шероховатость. Это был ещё один знак. Ещё одно доказательство её нездешности. Её тело было картой, на которую мир ставил свои грязные печати.
Уроки текли монотонно. Она записывала всё, что говорили учителя, ровным, безликим почерком. Её тетради были безупречны и совершенно бездушны. На вопрос она могла ответить тихим, но чётким голосом, если её вызывали. Ответ всегда был правильным, выученным. И после этого её снова забывали.
На уроке литературы разбирали «Детство» Горького. Учительница, Анна Петровна, с горящими глазами говорила о тяжёлой доле, о жестокости и о свете души, который можно сохранить даже в аду.
«Главное – не ожесточиться, дети. Не позволить злу убить в себе человека».
Алена смотрела в учебник, на портрет сурового старика. «Он сохранил, – думала она беззвучно. – А как?» Ей казалось это фокусом, обманом. Её собственное «детство» не было похоже на книжное. В книге была боль, но в ней же были и яркие краски, и бабушка с её сказками. В её жизни не было ни красок, ни бабушки. Была серая вата будней, пропитанная запахом гари и молчания.
Анна Петровна спросила:
– Кто может сказать, что помогло Алёше выстоять? Алена?
Она вздрогнула, оторвавшись от текста. Все повернулись к ней. Взгляды, десятки глаз, впились в неё, как иголки. Она почувствовала, как лицо становится каменным.
– Любовь, – выдавила она тихо. Это был правильный, ожидаемый ответ из учебника.
– Правильно, любовь и доброта тех, кого он встретил, – кивнула учительница, но в её глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. Она, кажется, единственная в школе замечала Алену не как пустое место, а как тревожную тишину. Но заметить – ещё не значит понять. Или помочь.
Звонок спас её. Она первой выскользнула из класса, избегая общей давки у дверей.
Дорога домой была ритуалом. Она шла одной и той же улицей, считая трещины в асфальте. Сегодня их было двадцать семь. Вчера – двадцать шесть. Новую трещину она запомнила. В её голове был целый каталог неприметных вещей: количество шагов до поворота, ветка, которая сломалась после вчерашнего ветра, лицо старушки, которая всегда сидит на лавочке у третьего подъезда.
Дом встречал её не звуком, а запахом. Застоявшийся воздух, вчерашняя жареная картошка и подвальная сырость. И под этим – сладковатый, едкий шлейф перегара.
Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Спиной к двери. Она обернулась, услышав щелчок замка. Её лицо было усталым, как смятый лист бумаги.
– Поела? – спросила мама, глядя куда-то мимо её плеча.
– Да, – соврала Алена. У неё не было денег на буфет.
– Ну иди, уроки делай.
Больше не было слов. Не было «Как дела?», «Что в школе?». Их диалоги были краткими, как телеграммы, и такими же безличными. Мамин взгляд всегда был направлен куда-то в сторону, вдаль, будто она боялась сфокусироваться на дочери и увидеть что-то невыносимое.
Алена пошла в свою комнату, но на пороге остановилась. Из гостиной доносился ровный, тяжёлый храп. Отец спал на диване, раскинувшись. Рука свисала на пол, рядом с ней валялась пустая бутылка из-под пива. На его рабочей куртке, брошенной на спинку дивана, красовалось свежее, аккуратное пятно пепла.
Она прошла мимо, не глядя. В своей комнате она сняла рюкзак, села за стол. Но уроки делать не стала. Вместо этого она достала из-под стопки тетрадей потрёпанную записную книжку в чёрной клеёнчатой обложке. Она открыла её.
На страницах, в её аккуратном почерке, велись не школьные конспекты. Там был список.
«12 сентября. Упал с велосипеда. Левое колено. Боль острая, жгучая, 5 минут. Потом тупая, ноющая. Синяк фиолетовый с жёлтыми краями. Прошёл за 9 дней.»
«3 октября. Прищемила палец дверью. Боль резкая, до слёз. Палец пульсировал 2 часа. Ноготь посинел, потом почернел. Отрос за 3 месяца.»
«15 октября. Витьк С. банкой по ноге. Боль тупая, поверхностная. Синяк не образовался. Унижение – 7 из 10. Длилось всю перемену (15 минут).»
Она взяла ручку и аккуратно, с новой строки, вывела:
«17 октября. Шрам от окурка на диване – два. Запах палёной синтетики. Страх – холодный ком в животе. Длительность: с момента пробуждения до момента, когда задвинулась под диван. 22 минуты.»
Она перечитала запись. Холодный ком в животе. Это было точное описание. Она изучала свою боль, как биолог изучает редкий вид жука. Классифицировала. Описывала симптомы. Замеряла длительность. Это был единственный способ хоть как-то контролировать её. Если боль можно описать и записать, она уже не всесильна. Она становится просто фактом. Данными.
Из гостиной донёсся шорох, кряхтение. Отец проснулся. Алена мгновенно закрыла тетрадь и сунула её под матрац. Сердце застучало снова, но уже не так сильно. У неё был секрет. У неё был её каталог. И пока он был с ней, пока она могла превращать хаос в стройные строки, она была не совсем беззащитна.
Она была архивариусом собственного страдания. И в этом странном, тихом занятии была своя мрачная сила.
Глава 3
Зима пришла внезапно, как всегда в этом городе. Однажды утром мир за окном стал белым и беззвучным, завалив серость снегом. В квартире от этого не стало светлее – лишь холоднее. Батареи едва теплились, и от стекол тянуло ледяным дыханием.
Выходить из-под одеяла было подвигом. Алена делала это рывком, как ныряльщик в ледяную воду. Она научилась одеваться быстро, не по-детски ловко, чтобы не дать холоду укусить кожу. Школьная форма – колючая юбка, грубый пиджак – казалась панцирем, но панцирем, пропускающим холод внутрь.
Отец последние дни был особенно мрачен. Работа, на которой он появлялся всё реже, висела на волоске. Он приносил домой не просто перегар, а тяжёлую, злую муть. Молчал целыми днями, а потом взрывался – не на них с мамой, а на вещи. Разбил кружку об раковину. Швырнул тапочки в стену так, что от штукатурки отлетел кусок. Пятна от окурков на мебели множились, как ядовитые грибы.
Мама реагировала на это новым витком молчания. Она стала почти прозрачной, двигалась по квартире бесшумной тенью, избегая любого пересечения с его маршрутом. Когда их пути всё же сходились на кухне, она буквально прижималась к стене, давая ему пройти, не встречаясь глазами. Это зрелище наполняло Алену странным, густым чувством – смесью стыда и презрения. Не к нему. К ней. К этой слабости, к этой покорности.
Однажды вечером случилось то, к чему, казалось, всё шло.
Алена сидела за столом и выводила в тетради по математике столбики цифр. Спина была напряжена, уши ловили каждый звук из гостиной, где отец смотрел телевизор с бутылкой пива. Внезапно гул голосов из ящика сменился навязчивым джинглом рекламы. Громкий, визгливый.
Послышался лязг, стук. Отец, видимо, искал пульт и не нашёл.
– Лена! – рявкнул он хрипло. Маму звали Еленой.
Из кухни не последовало ответа.
– Лена, блин, пульт! Где пульт?!
Мама вышла, вытирая руки о фартук. Лицо её было маской покорности.
– Я не брала, Серёж.
– Как не брала? Он сам ушёл? Он у тебя в одном месте завалялся! – Он поднялся с дивана, шатаясь. Его лицо, обрюзгшее и небритое, было искажено простой, животной злостью от невозможности выключить раздражающий звук.
– Я не знаю, – тихо повторила мама, отступая на шаг.
Он подошёл ближе. Не для удара. Ещё нет. Просто чтобы нависнуть.
– Ты вообще что-нибудь знаешь? Дом – свинарник, есть нечего, телик орет… Ты хоть бы ребёнка…
Он обернулся, и его взгляд упал на Алену, застывшую с ручкой в руке. В его глазах что-то щёлкнуло. Виновата была не мама. Виновата была она. Её тишина. Её присутствие. Её сама.
– И ты чего уставилась? Уроки делаешь? Умная, блин, выросла! – Он сделал два шага к её столу.
Алена не дышала. Она видела, как мама замерла в дверях, не двигаясь, не вскрикивая. Просто смотрела. И в этом взгляде была не мольба, не защита. Было… ожидание. Как будто она ждала, куда сейчас прилетит удар, лишь бы не ей.
Отец протянул руку. Не к ней. К её тетради. Схватил её, смял в своей большой, грубой лапе и швырнул на пол.
– Циферки! В жизни тебе эти циферки не помогут! Жизни не знаешь!
Тетрадь шлёпнулась на линолеум, белые листы веером вырвались из пружин. Алена смотрела на неё. Боль от этого жеста была острее, чем если бы он шлёпнул её по лицу. Это была её территория. Её порядок. Её цифры, которые подчинялись правилам и никогда не кричали.
Она медленно подняла глаза на него. Внутри всё кричало, рвалось наружу, требовало вцепиться, закричать, заплакать. Но года тренировок сделали своё. Её лицо не дрогнуло. Глаза стали просто тёмными, бездонными лужицами, в которых утонуло всё – и страх, и ярость.
Эта её ледяная, абсолютная нереакция, кажется, взбесила его ещё больше. Он замахнулся – не для пощёчины, а чтобы смахнуть со стла ручки, карандаши.
– Всё у тебя, всё твое!..
В этот момент его взгляд скользнул по её руке. Она инстинктивно прикрыла ею новую запись в своём тайном каталоге, сделанную на клочке бумаги. Он увидел движение.
– Что это? Писька какая? Дай сюда!
Он рванулся к клочку.
Это было уже слишком. Это был её последний рубеж. Её святыня. Беззвучный крик наконец вырвался у неё из груди – не крик, а короткий, сиплый выдох: «Нет!»
Она рванула листок к себе, смяла его в кулаке. Он застыл на мгновение, поражённый не ожиданием, а этим тихим, но отчаянным сопротивлением. Потно его лицо побагровело.
– Ах, так? Тайны? От отца тайны?!
Он схватил её за запястье. Его пальцы впились в кость, как тиски. Боль была ослепительной, белой. Он выкручивал руку, пытаясь разжать её кулак.
– Отдай! Я сказал!
Она молчала, стиснув зубы. Слёзы от боли выступили на глазах, но она не позволила им скатиться. Она смотрела прямо перед собой, в стену, её взгляд был остекленевшим. Она ушла. Она ушла глубоко внутрь себя, в ту самую тёмную, тихую комнату, где не было ни боли, ни его, ни мамы, стоящей в дверях и дышащей как загнанное животное.
Он вырвал клочок. Разжал его, с трудом водя глазами по строчкам. Там было написано: «5 декабря. Холод от окна. Постоянный, фоновый. Одеяло не спасает. Ощущение – будто лёд внутри. Срок: с вечера до утра.»
Он читал, и гнев на его лице начал сменяться чем-то другим. Недоумением? Растерянностью? Это было не письмо, не жалоба. Это было… странно. Непонятно.
– Что это за бред? – прохрипел он, но уже без прежней силы.
Он посмотрел на неё, на её белое, застывшее лицо, на глаза, в которых отражался только потолок. И что-то в этой её полной отрешенности, в этом холодном, клиническом описании собственного страдания испугало его. Испугало по-настоящему. Это было ненормально. Не по-детски.
Он швырнул бумажный комок на пол, плюнул рядом.
– Чокнутая, – пробормотал он уже почти про себя и, пошатываясь, вернулся к дивану, к пиву, к телевизору, который так и орал весёлую рекламу.
Его хватка ослабла. Алена медленно опустила руку. На запястье уже проступали красные, скоро станут синими, отпечатки его пальцев. Она не посмотрела на них. Она посмотрела на маму.
Та всё ещё стояла в дверях. Их взгляды встретились. И в маминых глазах Алена прочла не облегчение, не сочувствие. Она прочла ужас. Чистый, немой ужас перед этой странной, не плачущей, а составляющей каталоги дочерью. Ужас, который был хуже гнева отца.
Мама резко отвернулась и ушла на кухню, к своему немому миру кастрюль и тряпок.
Алена медленно встала. Подобрала смятую тетрадь. Аккуратно, с нечеловеческим спокойствием, собрала разлетевшиеся листы. Потом подняла тот самый клочок. Разгладила его ладонью на столе. Края были порваны, но слова читались.
Она села. Взяла ручку. И ниже, под описанием холода, тем же ровным почерком добавила:
«Причина повреждения: попытка изъятия записи. Тип боли: острая, давящая. Локализация: левое запястье. Инструмент: рука взрослого мужчины. Реакция объекта (отца): замешательство, переход к вербальной агрессии („чокнутая“). Реакция объекта (матери): визуальный контакт 3 секунды, проявление страха, отказ от вмешательства. Вывод: информация (записи) представляет ценность, вызывает нестандартную реакцию. Требует более надёжного скрытия.»
Она дописала последнюю букву и откинулась на спинку стула. Боль в запястье пульсировала, отдавая в пальцы. Она прислушалась к ней. Да, острая. Давящая. Примерно на 7 из 10.
Снаружи доносился смех из телевизора. С кухни – звук льющейся в раковину воды.
Алена закрыла глаза. Она не чувствовала ни победы, ни поражения. Она чувствовала только ледяную, кристальную ясность. Она только что провела полевой эксперимент и получила данные. Она поняла кое-что очень важное.
Её молчание, её странность, её каталог – это не просто щит. Это тоже оружие. Оно может пугать. А то, что пугает, – имеет силу.
Она потёрла синеющее запястье. Боль была ещё одним доказательством её существования. Горьким, но единственно доступным. И она знала, как его задокументировать.
Глава 4
Весна в городе оказалась грязной. Снег, уходя, обнажил не землю, а спрессованный за зиму мусор, чёрные островки грязи и уныние. В квартире стало немного светлее, но не теплее. Тишина между родителями застыла, как лёд на луже – прозрачная, хрупкая и очень холодная.
Мама теперь почти всегда молчала. Говорила только необходимое: «Картошка кончилась», «Квитанцию принесли», «Он спит». Её движения стали механическими, взгляд – отсутствующим. Она превращалась в функциональный предмет интерьера: открывала дверь, готовила еду, стирала. Без эмоций, без звука.
Однажды, в одну из редких суббот, когда отец ушёл «к ребятам», Алена застала маму в их спальне. Та стояла у комода и смотрела на что-то, зажатое в ладони. На лице её было странное выражение – не тоска, а пустота, разглядывающая саму себя.
– Мама?
Та вздрогнула и сжала кулак.
– Что?
– Что у тебя?
– Ничего. Старая безделушка.
Но она не убирала руку. Алена подошла ближе. Мама медленно разжала пальцы. На её потрёпанной ладони лежала маленькая, дешёвая подвеска в виде сердечка из какого-то жёлтого металла, потускневшего и поцарапанного. Цепочки не было.
– Это что?
– Дурацкое… Подарок. От твоего отца. Раньше. Когда мы только познакомились.
Алена не могла представить отца, дающего подарки. Не могла представить маму, принимающую их. Этот кусочек металла казался артефактом с другой планеты, где правила иная физика.
– И что с ним?
– Ничего. Хранила. А зачем – не знаю.
Она сказала это с таким безразличием, будто речь шла о сломанной пуговице. Но не выбросила. Просто смотрела на него, будто пытаясь извлечь из памяти чувство, которое когда-то было с ним связано. И не могла.
– Он был другим? – тихо спросила Алена. Не из любопытства. Из необходимости понять точку отсчёта, момент, где мир пошёл под откос.
Мама на мгновение задумалась, её взгляд уплыл куда-то за стену.
– Другим? Не знаю. Весёлым, наверное. Громким. Цветы приносил. Потом… Потом всё как-то выцвело. Или нам просто казалось, что было ярко.
Она взяла подвеску двумя пальцами, подняла на уровень глаз. Сердечко болталось на воображаемой цепочке.
– Он тогда сказал: «Носи на счастье». Глупость.
Она коротко, беззвучно фыркнула. Это было похоже не на смех, а на стон.
– Носи… А куда его носить-то? На работу в цех? Или когда тут посуду моешь? Оно бы только мешалось.
Алена смотрела на мамино лицо. Ни тени ностальгии, ни грусти. Лишь усталое недоумение перед этим бессмысленным предметом, который был свидетелем чего-то, во что уже невозможно поверить.
– Выбрось, – вдруг сказала Алена. Её собственный голос прозвучал чужо и резко.
Мама посмотрела на неё, будто только что заметила.
– Выбросить?
– Да. Зачем он тебе?
Мама медленно опустила руку, снова сжала подвеску в кулаке. Пальцы её были костлявые, с облупившимся лаком.
– Потому что… Если выбросить, то тогда точно ничего не было. Ни цветов, ни «на счастье». Тогда получается, что всегда вот… так. – Она мотнула головой в сторону двери, за которой лежала их жизнь: диван с пятнами, запах тления, тишина.
Алена поняла. Этот кусочек дешёвого металла был последним крючком, на котором держалась мамина иллюзия выбора. Что она когда-то выбрала это. Что был момент, когда можно было сказать «да» или «нет». Выбросить подвеску – значит признать, что падение было неизбежным с самого начала. Что никакого выбора не было. Только ловушка, в которую она вошла сама и теперь не может найти выход.
– Дай мне, – неожиданно для себя сказала Алена.
Мама удивлённо подняла брови, но не стала сопротивляться. Просто разжала кулак. Алена взяла подвеску. Она была холодной и невесомой. Сердечко, символ чего-то тёплого и живого, лежало на её ладони мёртвым грузиком.
– Я её спрячу, – сказала девочка. – Если захочешь – скажешь.
Мама пожала плечами, как будто уже потеряла интерес к разговору и к самой подвеске. Она отвернулась к комоду, начала перекладывать бельё.
– Делай что хочешь.
Алена ушла в свою комнату. Она села на кровать, разглядывая находку. Потом потянулась к своей тайной тетради, спрятанной теперь под оторванной задней крышкой старого школьного стула. Она открыла её не на свежую страницу, а перелистала в самое начало, где записи были ещё детскими, корявыми. Там, среди первых опытов каталогизации синяков, было чистое место.