Ремонт по любви

Глава 1

Ландау-на-Изаре, октябрь. Дождь зарядил с утра, как будто кто-то пробил небесный картридж.

Мастерская Клауса Вебера ютилась между булочной и аптекой на Грюнвальдштрассе. Снаружи — ржавая вывеска «Компьютерный доктор», внутри — запах озон, пыли и растворителя. Клаус любил этот запах. Он был честным. В отличие от людей, техника не врала: если транзистор сдох — он сдох, если контакты окислились — их надо чистить.

Он сидел за верстаком с лупой на глазу, вгрызаясь в материнскую плату какого-то древнего ноутбука. Пальцы — крупные, в царапинах, но невероятно точные. Когда-то жена говорила, что у него руки хирурга, а он говорил, что хирурги не умеют паять. Теперь жена жила в Гамбурге с дантистом, а Клаус остался с дочерью Леной, котом и долгами за аренду.

Дверной колокольчик звякнул — не мелодично, а хрипло, потому что Клаус так и не починил пружину.

— Закрыто! — рявкнул он, не поднимая головы. — Технический перерыв!

— У вас на двери написано «Открыто до восьми», — ответил женский голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто его обладательница только что проснулась или курила всю жизнь, хотя Клаус сразу понял — не курит. Слишком чистая интонация.

Он снял лупу, повернулся и замер.

В дверях стояла женщина. Лет тридцати восьми, с мокрыми тёмными волосами, которые она небрежно закрутила в пучок, но пара прядей прилипла к виску. На ней был мужской твидовый пиджак, под ним — простая белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. В руках она держала потрёпанный лазерный принтер, и на пальцах чернели разводы тонера.

— Он не печатает, — сказала она, ставя принтер на прилавок с таким видом, будто сдаёт в ремонт не технику, а провинившегося ребёнка. — Только полосы. Чёрные, вертикальные. Я уже меняла картридж, но это не помогло.

Клаус хмыкнул. Он никогда не признавал клиентов, которые лезли в технику до него.

— Какой картридж? Оригинал или подделка?

— Оригинал, — она посмотрела ему прямо в глаза. Серые, с зелёными крапинками. В них читалось спокойствие и одновременно лёгкое бешенство — как у человека, который привык писать романы, где всё подчиняется её воле, а тут вдруг реальность решила выпендриться.

— Оригиналы тоже дохнут, — буркнул Клаус, вставая. Он был выше её на голову, широкий в плечах, с начинающейся сединой на висках и вечным недовольством во взгляде. В дождевике, который он так и не снял, он походил на медведя, которого разбудили зимой.

Он подошёл к принтеру, наклонился, и его плечо задело её грудь. Случайно? Или нет? Он не разобрался, но почувствовал, как она чуть отстранилась, но не слишком. Слишком медленно.

— Посмотрим, — сказал он, стараясь не дышать её запахом. От неё пахло мокрой шерстью, книгами с пожелтевшими страницами и, кажется, корицей. Чёрт, почему он это заметил?

Он открыл крышку принтера. Грязно. Фотобарабан в полосах, а ролик забит бумажной пылью. Это не картридж, это халатность.

— Вы никогда не чистили его внутри, — констатировал он, даже не спрашивая.

— Я писатель, а не техник, — парировала она. — Моя задача — создавать миры, а не копаться в ваших… деталях.

Она чуть задержалась на слове «деталях» — и Клаусу показалось, что в её голосе появилась усмешка. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. Она не отвела глаз. Секунду они смотрели друг на друга: он — с прищуром, она — с лёгкой улыбкой, которая не касалась губ, а пряталась где-то в уголках глаз.

— Меня зовут Эмма, — сказала она, протягивая руку — ту, что была испачкана тонером. — Эмма Винтер. Я живу через два дома. Печатаю новый роман, а он решил меня забастовать.

Клаус посмотрел на её ладонь. Тёмные пятна на коже, подушечки пальцев в микротрещинах. Он вдруг представил, как эти пальцы держат ручку, как касаются клавиш. Или как они могут касаться его.

Он не взял её руку. Вместо этого он достал из ящика влажную салфетку и протянул ей.

— Сначала вымойтесь. Потом поговорим.

Эмма моргнула, а затем громко рассмеялась. Смех был низкий, грудной — и в этом звуке не было обиды, только искреннее удивление.

— Вы всегда такой любезный?

— Только с женщинами, которые пачкают мне прилавок, — ответил Клаус, но в его голосе уже не было прежней грубости. Только защитная колючка, за которой он спрятал лёгкое замешательство. Потому что, чёрт возьми, она ему понравилась. Сразу. С первой фразы. А он этого совсем не хотел.

Она взяла салфетку, но вытирать не стала — сунула в карман пиджака.

— Я заплачу, сколько скажете. Мне нужно, чтобы он работал завтра к вечеру. У меня дедлайн.

— Завтра? — Клаус фыркнул. — Там блок питания может сыпаться, фотобарабан надо менять, и, возможно, лазерный сканер сбился. Минимум три дня.

— Тогда я приду завтра сама, — сказала она, и в её голосе появился вызов. — Принесу вам кофе. И штрудель из пекарни напротив.

Она развернулась и направилась к выходу, не дожидаясь ответа. На пороге обернулась и бросила через плечо:

— Я буду в три. И, кстати, руки я помыла перед выходом. Это не грязь, это творчество.

Дверь хлопнула. Колокольчик жалобно звякнул.

Клаус остался стоять у прилавка, глядя на пустую дверь. Принтер на столе пах типографской краской — и этим же запахом от неё пахло. Он сжал челюсти, заставил себя вернуться за верстак, взял плату, но не видел ни одного контакта. Перед глазами стояли её серые глаза с зелёными крапинками.

Твою мать, подумал он. Только не это.

Он покосился на телефон — на экране светилось фото дочери Лены, которая сейчас наверняка сидела в библиотеке. Или где она там сидела? Он вдруг осознал, что уже месяц не спрашивал, как у неё дела.

Ты стареешь, Вебер, — сказал он себе. — И у тебя проблемы с фокусом.

Но он уже знал, что завтра в три часа он будет ждать. И что он даже купит эту чёртову чашку для кофе, которую так и не выбросил, потому что привык пить растворимый из жестяной кружки.

А принтер — принтер он починит к завтрашнему утру. Даже если придётся не спать. Потому что если она придёт, а аппарат не заработает, у него не будет повода её задержать.

Клаус вздохнул, включил паяльник и начал разбирать принтер с такой яростью, с какой обычно чинят то, что нельзя сломать — потому что оно уже сломанное, как и его спокойная, предсказуемая жизнь.

За окном дождь перестал. Над Изаром выглянуло солнце — холодное, осеннее, — и Клаусу показалось, что оно светит только ради того, чтобы осветить дорогу женщине с тёмными волосами и запахом корицы.

— Придёт, — пробормотал он. — Придёт, идиотка.

Он даже не знал, кому это сказал — ей или себе.

Конец первой главы.

Глава 2

В то же самое время, в квартире на Оберштрассе, номер 14, Феликс Винтер пытался объяснить своей девушке, почему его мать не должна знать правды.

— Она убьёт меня, — сказал он, откидываясь на спинку старого дивана. — Она не убивает в своих книгах, но в жизни — запросто. Ты её не знаешь.

Лена Вебер сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала его виниловые пластинки. Ей было девятнадцать, она носила короткую стрижку цвета воронова крыла, серьгу в левом ухе и вечно вздёрнутый подбородок. В отличие от отца, который только и умел, что ворчать, Лена умела молчать так, что от этого молчания хотелось говорить правду.

— Мы встречаемся уже одиннадцать месяцев, Феликс, — сказала она, не поднимая глаз. — Я даже не знаю, как зовут твою мать. Ты сказал — Эмма. Всё.

— Потому что если я скажу больше, ты начнёшь её искать в интернете, а потом случайно встретишься, и она поймёт, что ты — дочь того типа, который чинит принтеры!

Феликс был на два года старше, учился на музыканта, играл на гитаре и искренне верил, что жизнь должна звучать как джаз — непредсказуемо, но с правильными аккордами. Сейчас аккорды звучали фальшиво.

Лена наконец подняла голову. В её взгляде была нежность, но и сталь — та самая веберовская сталь, которую Клаус передал дочери вместе с лысиной и упрямством.

— Ты боишься, что она узнает? Или что она запретит?

— Я боюсь, что она скажет: «Феликс, ты встречаешься с дочерью того хамоватого ремонтника, который смотрел на мою грудь, когда я принесла принтер?» — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Лена положила пластинку обратно в конверт и подползла к нему. Села рядом, положила голову ему на колено. Он машинально начал перебирать её волосы.

— Мой отец, — сказала она тихо, — последний раз приглашал женщину на свидание, когда мне было двенадцать. И та женщина была его бывшая жена. Он даже не умеет флиртовать. Поверь, твоя мать в безопасности.

— Она писательница, — вздохнул Феликс. — Она из всего делает сюжет. Если она узнает, что я год скрывал от неё отношения, она напишет об этом роман. И все соседи будут знать.

Лена села, посмотрела на него серьёзно.

— Тогда давай признаемся. Ей. И моему отцу. Вместе. Завтра. Или послезавтра. Мы уже взрослые.

Феликс долго молчал. Потом взял её за руку, переплёл пальцы.

— Давай через неделю. Когда я допишу этот чёртов этюд. И когда мама сдаст рукопись. Она тогда добрее.

Лена кивнула, но в глубине души знала: через неделю он придумает ещё одну причину. А она, дура, будет ждать. Потому что любила. И потому что боялась сказать отцу, что её парень — сын женщины, с которой тот, возможно, даже не поздоровается при встрече.

В её голове отец и мать Феликса казались двумя параллельными линиями, которые никогда не пересекутся. И это успокаивало.

Клаус не спал до двух ночи.

Он разобрал принтер, прочистил каждую деталь, заменил фотобарабан старым, но рабочим, который валялся в ящике с маркировкой «на всякий случай». Запаял один контакт, который мог бы продержаться ещё год, но ему хотелось перестраховаться. Принтер заработал с первого раза — идеально, без единой полосы.

Он сел на табурет, взял жестяную кружку с остывшим кофе и уставился на чёрный корпус аппарата.

Она придёт завтра. В три. С кофе и штруделем.

Клаус вдруг осознал, что за последние пять лет никто не приносил ему еду. Кроме Лены, но она приносила пиццу и уходила в свою комнату, хлопая дверью. А тут — незнакомая женщина, которая сказала, что её пальцы в тонере — это творчество. И он, чёрт побери, хотел увидеть эти пальцы снова.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину. Надо было бриться. И что-то сделать с этой дурацкой вывеской. И выкинуть старую кружку, на которой облезла надпись «Bier ist mein Betriebssystem».

Но вместо того, чтобы что-то менять, он залез в телефон, открыл чат с дочерью и написал:

«Ты завтра дома?»

Лена ответила через минуту:

«Нет. У меня… проект. Буду поздно. Пап, ты чего?»

«Ничего. Проверяю, живёшь ли ещё».

Он отправил это и выключил экран. Лена не отвечала, и Клаус знал почему: она терпеть не могла его иронию, когда он пытался быть заботливым. Она привыкла к его молчанию.

Мне сорок один, — подумал он. — У меня дочь, кот, долги и ремонтная мастерская. И я жду, как подросток, когда какая-то женщина принесёт мне штрудель. Идиот.

Он лёг на диван в мастерской, накрылся пыльной курткой и закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояли её серо-зелёные глаза. И этот смех — низкий, с хрипотцой.

— Ты создаешь миры, — прошептал он в темноту. — А я чиню то, что люди сломали. Может, мы оба ремонтники.

На следующий день в ровно три часа — ни минутой раньше, ни позже — дверной колокольчик снова хрипло звякнул.

Клаус поднял голову от верстака, где он специально делал вид, что занят каким-то старым монитором.

Эмма стояла на пороге. Сегодня без принтера. В одной руке — две бумажные чашки с кофе, в другой — свёрток, из которого торчал край штруделя. Она была в тёмно-синем пуловере, немного великоватом, с высоким воротом, и мокрые волосы снова выбивались из пучка.

— Я пришла проверить, — сказала она, — не сбежал ли мой принтер в другую мастерскую.

Клаус усмехнулся, на этот раз беззлобно.

— Он на месте. И он работает. Но я не гарантирую, что он будет печатать ваши романы быстрее, чем вы их пишете.

Эмма поставила кофе на прилавок, положила свёрток рядом, и наклонилась, чтобы заглянуть в принтер. Её волосы упали вперёд, и Клаус увидел её шею — тонкую, с едва заметным родимым пятном чуть ниже уха.

— Невероятно, — сказала она, выпрямляясь. — Вы — волшебник.

— Я просто паяльник, — буркнул он, беря чашку. — Сколько я должен?

— Мой штрудель, — сказала она, и улыбнулась так, что у Клауса пересохло во рту, — я купила в награду. А за работу… вы назовите цену. Я заплачу.

Он назвал цену, которая была почти вдвое ниже рыночной, и она не стала спорить. Достала кошелёк, положила деньги, а затем вдруг задержалась, глядя на него.

— Хотите знать, о чём мой новый роман? — спросила она.

— Не особенно, — соврал он.

— О женщине, которая чинит старые вещи. И встречает мужчину, который любит ломать всё новое.

Клаус замер. Она не шутила, он видел это по глазам. Она писала его. Или не его, но какую-то его часть.

— Звучит глупо, — сказал он, пытаясь спрятаться за кружкой.

— Звучит жизненно, — ответила она. — И, кстати, вы не пригласили меня на свидание.

Он поперхнулся кофе. Никто не говорил так прямо. Никто.

— А вы бы согласились? — выпалил он, прежде чем мозг успел затормозить язык.

Эмма взяла свой принтер, ловко закинула его на бедро, и уже у дверей обернулась.

— Я подумаю, — сказала она. — Но если что, я знаю, где вас найти.

Колокольчик звякнул снова. Она ушла.

Клаус остался стоять с чашкой в руке и смотрел на дверь, как дурак. Запах корицы ударил в нос, и он вдруг понял, что улыбается.

А через два квартала, в своей квартире, Эмма Винтер поставила принтер на стол, включила его, и тот заработал с идеальной тишиной.

Она достала телефон и написала Феликсу:

«Сынок, я сегодня ужинаю вне дома. Не жди».

И не добавила ни слова о мужчине с руками хирурга и взглядом, в котором было больше вопросов, чем в её черновиках.

Конец второй главы.

Глава 3

Через три дня после того, как Эмма забрала принтер, Клаус понял, что болен.

Он не мог сосредоточиться. Два клиента принесли ноутбуки с битыми экранами, и он едва не перепутал заказы. Один раз он налил растворимый кофе в чайник с водой для пайки и только чудом не включил его. Кот, старый рыжий толстяк по кличке Микки, сидел на подоконнике и смотрел на хозяина с нескрываемым презрением.

— Не смотри так, — буркнул Клаус, помешивая ложечкой в кружке. — Я в порядке.

Микки моргнул, лизнул лапу и отвернулся.

В три часа дня, как по расписанию, дверной колокольчик хрипнул. Сердце Клауса сделало кульбит, но на пороге стояла не Эмма — почтальон с квитанцией. Клаус забрал бумажку, поблагодарил сквозь зубы и выбросил её в мусорное ведро, даже не посмотрев, что там.

Она сказала «я подумаю». Это не значит «да». Это вежливый способ сказать «нет». Ты же мужик, Вебер. Соберись.

Но он не собирался. Вместо этого он открыл старый, запылённый ноутбук, который держал для личных дел, залез в интернет и вбил в поиск: «Эмма Винтер писательница».

Выпало больше, чем он ожидал. Три романа. Один из них — бестселлер, если верить рейтингам. Два — психологические драмы, один — исторический детектив. На всех обложках — сдержанная типографика, ни одной фотографии автора. Только короткая биография: «Эмма Винтер живёт в Баварии, пишет о людях, которые не боятся ломать себя».

— Ломать себя, — прошептал Клаус, глядя на экран. — А я их чиню. Какая ирония.

Он закрыл ноутбук и решил, что это бред. Она — успешная писательница, он — ремонтник с долгами. У неё — сын музыкант, у него — дочь-бунтарка. Они из разных миров.

А затем его телефон завибрировал.

Неизвестный номер. Текст:

«Привет. Это Эмма. Я взяла ваш номер у того парня из булочной, вы ему чинили кассу. Он сказал, что вы отдавали визитку. Надеюсь, вы не против».

Клаус смотрел на экран, и его пальцы дрожали. Он не отвечал две минуты. Потом пять. Потом начал набирать ответ, стирал, снова набирал.

Наконец отправил:

«Я уже забыл, как вы выглядите».

Он хотел быть дерзким. Ироничным. Абсолютно спокойным. Но ответ пришёл мгновенно:

«Врёте. Я помню, как вы смотрели на мою шею, когда я наклонялась над принтером».

Он выдохнул, как будто его ударили под дых. Она тоже это заметила. Она всё замечала. И, чёрт возьми, она флиртовала.

Клаус набрал:

«Это был профессиональный интерес. Я искал, не заляпан ли тонером воротник».

Эмма:

«А вы оказались поэтом».

Он не выдержал и рассмеялся в голос. Микки вздрогнул и уставился на хозяина, как на сумасшедшего.

«Завтра вечером, — написал он. — Я свободен после шести. Есть одно место. Тихое. Без принтеров».

Ответ пришёл через минуту:

«Я согласна. Но если там будет хотя бы один компьютер, я развернусь и уйду».

Он сбросил ей адрес ресторана. Маленький итальянский дворик на окраине, где хозяин знал Клауса в лицо и никогда не задавал лишних вопросов. Туда он водил женщин только дважды в жизни: в двадцатипятилетнем возрасте — будущую жену, и в сорок лет — никого. До сегодняшнего дня.

В тот же вечер, в квартире на Оберштрассе, Лена сидела на кровати Феликса и смотрела на его мать, которая стояла в дверях с телефоном в руке и странной улыбкой на лице.

— Мам, — сказал Феликс, пытаясь прикрыть Лену плечом, хотя она сидела неподвижно. — Мы просто… слушали музыку.

— Я вижу, — ответила Эмма, и её взгляд скользнул по девушке с короткой стрижкой и серьгой в ухе. Лена не отвела глаз. Это Эмме понравилось.

— Ты не говорил, что у тебя гости, — сказала Эмма, но в голосе не было упрёка. Только любопытство. Профессиональное, как она считала.

— Это Лена, — выдавил Феликс. — Моя подруга.

Лена встала с кровати, поправила джинсовую куртку и шагнула вперёд.

— Мы встречаемся уже год, фрау Винтер. Извините, что мы не сказали раньше. Я хотела, чтобы вы знали.

Эмма подняла брови. Год. Целый год. Сын, который вечно был закрыт, спрятал от неё девушку.

— Я не злюсь, — сказала Эмма медленно. — Я удивлена. Но не злюсь. Ты… — она посмотрела на Лену, вглядываясь в её лицо. Что-то в чертах этой девушки показалось ей смутно знакомым. Но она не могла понять, что именно.

— Ты дочь того человека, который чинит компьютеры? — спросила Эмма, и её голос дрогнул.

Лена застыла.

— Откуда вы знаете?

— Я была у него на днях, — сказала Эмма, и в её голове с громким щелчком сложилась мозаика. — С принтером.

Феликс побледнел. Лена перевела взгляд с матери на сына, потом обратно.

— Вы знакомы? — спросила Лена, и её голос стал холодным, как у отца в моменты опасности.

— Мы… — Эмма запнулась. — Мы просто общались по делу.

Но она уже знала. И ей стало одновременно смешно и страшно. Её сын встречается с дочерью Клауса. Тот самый Клаус, которому она написала сегодня, который ждёт её завтра в ресторане.

Господи, — подумала Эмма. — Мы две семьи, которые даже не знают, что они — одна.

— Я должна идти, — сказала она, пятясь из комнаты. — Мне нужно… писать. Спокойной ночи.

Она закрыла дверь, прижалась к ней спиной и прикрыла глаза. В голове роились вопросы. Но один бил сильнее всех:

«Если я пойду завтра на свидание с Клаусом, а наши дети узнают — что будет?»

Она достала телефон и набрала Клаусу:

«Завтра в семь. Я буду».

Она не отменила. Потому что знала: если отменит сейчас, никогда больше не решится. А её сын уже взрослый. И Лена была похожа на отца — та же сталь в глазах, тот же упрямый подбородок.

Эмма усмехнулась и прошептала в пустоту:

— Ну, здравствуй, новая глава.

Конец третьей главы.

Глава 4

Суббота. Дождь снова зарядил с утра, как будто октябрь решил окончательно утопить Ландау-на-Изаре в серости. Но Клаусу было плевать.

Он стоял перед открытым шкафом в своей спальне — маленькой комнате с голыми стенами, кроватью, которую он не заправлял никогда, и горой одежды на стуле. Занавески он снял три года назад и так и не повесил новые. Теперь в окно лил дождь, и тени на полу казались ему живыми упрёками.

— Что, чёрт возьми, надевают на свидания? — спросил он у Микки, который сидел на подоконнике и умывался с видом глубокого безразличия.

Кот мотнул хвостом.

Клаус перебрал три рубашки. Первая — клетчатая, потёртая на локтях. Вторая — чёрная, официальная, в которой он был на похоронах матери. Третья — серая фланелевая, самая мягкая, но на ней выцветший логотип какой-то технической конференции 2008 года.

— Рубашка с конференции? — прошептал он. — Она подумает, что я псих.

Он остановился на серой фланелевой. Потому что она была удобной. И потому что ему казалось, что Эмма — та женщина, которая оценит комфорт, а не показуху. По крайней мере, он на это надеялся.

Он побрился. Впервые за две недели без пропусков, и даже порезал щёку от волнения. Приложил к ранке бумажку, посмотрел на себя в зеркало. Седые виски, мешки под глазами, нос с горбинкой — в тридцатке он ещё был красавцем, в сорок стал похож на повидавшего жизнь медведя. Но что-то в его взгляде изменилось: вместо привычной усталости — странный блеск.