Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана

Цивилизация оазисов Тарима в конце Античности и начале Средневековья

Контроль над Шелковым путем, установленный китайцами в эпоху династии Поздняя Хань, обеспечивая посредством двойной цепочки оазисов севернее и южнее Тарима свободу трансконтинентальной торговли, способствовал распространению в бассейне этой реки буддизма, а через него индийской литературы и эллинистического искусства. Или, скорее, по Шелковому пути, бывшему также путем индийских миссионеров, шедших в Кашгарию и Китай проповедовать буддизм, коммерция и религия совместно везли греко-римское искусство. В этом деле приказчики Маэса Титианоса действовали в том же направлении, что и буддистские проповедники. Самым оживленным участком пути в то время была, вероятно, южная дорога, проходившая через Яркенд и Хотан. В Йоткане, бывшем Хотане, экспедиция Ауреля Стейна обнаружила римские монеты царствования императора Валента (364-378); в Раваке, к востоку от Хотана, она же раскопала целую серию греко-буддистских барельефов, с прекрасными эллинистическими драпировками в чистейшем гандхарском стиле. Немного восточнее, в Нийе (Ни-ян), городе, брошенном в конце III в., она нашла римские печати и инталии, индо-скифские монеты. В Миране, на юго-западе Лобнора, в древнем Шаньшане, та же экспедиция обнаружила прекрасные греко-буддистские фрески, изображающие, в частности, Будду, его монахов и крылатых духов довольно четко выраженного римско-азиатского вида. Фрески подписаны индийским письмом именем «Тита», в котором можно увидеть «Тит», и все это предположительно датируется III–IV вв. н. э.

По тому же Шелковому пути, в мирные для Китая времена, в него пришли великие буддистские миссионеры: Ань Шигао – парфянин, прибывший в Китай в 148 г. и умерший в 170 г.; Чжу чжо фо, индиец, Чэ Чан – юэчжи, то есть индо-скиф, пришедшие оба около 170 г. и основавшие в китайской столице Лояне монастырь. В следующем веке сын юэчжийского посла Чже Цянь между 223 и 253 гг. перевел на китайский язык многие буддистские труды. Упоминание представителей юэчжи очень интересно, поскольку убедительно показывает, что Кушанская империя, в то время раскинувшаяся на Афганистан, Гандхару и Пенджаб, посредством Шелкового пути значительно способствовала распространению буддизма в Таримском бассейне и в Китае. Не менее ценно узнать, что рядом с кушанскими и индийскими миссионерами встречались перешедшие в буддизм парфяне, отправлявшиеся проповедовать его в Восточную Азию и Дальний Восток. Наконец, если китайская Трипитака[47] дает нам список миссионеров и переводчиков, пришедших через Тарим для работы в Китае, очевидно, что и в самом Тариме другие группы монахов, пришедших из Восточного Ирана и Северо-Западной Индии, занимались переводом священных текстов с санскрита на местные языки, от восточноиранского до кучанского. Характерен и заслуживает того, чтобы его вспомнить, пример знаменитого Кумарадживы (344–413).

Кумараджива происходил из индийской семьи, обосновавшейся в Куче. Его предки достигли в этой стране высокого положения. Его отец, ревностный буддист, хотел отказаться от почестей и должностей, чтобы уйти в монахи, но кучанский царь заставил его остаться в миру и дал ему в жены свою сестру. От этого брака и родился Кумараджива. С юности мать возила его в Кашмир, чтобы обучить индийской письменности и буддизму. Возвращаясь из Индии, Кумараджива проезжал через Кашгар, где задержался на целый год и где продолжил изучение Абхидхармы. Из текста его биографии мы знаем, что в то время Кашгар, так же как и Куча, был настолько блистательным очагом индийской культуры, что цари двух этих городов спорили за честь принять при своем дворе столь ученого монаха, каким был молодой Кумараджива. Когда Кумараджива вернулся в Кучу, царь страны, имя которого в китайской транскрипции выглядит как Бай Чунь, вышел встретить его, а двое младших сыновей царя Яркенда стали его учениками. Со своим учителем – индийцем Вималакшей, уроженцем Кашмира, эмигрировавшим в этот город, он жил в Куче до 382–383 гг., времени, когда, как мы увидим, китайский военачальник Лю Гуан, захватив Кучу, увел Кумарадживу с собой в Китай. В истории Лю Гуана говорится о пышности кучанских дворцов, восхитивших китайского завоевателя. Проявленное им по этому поводу удивление позволяет предположить, что речь идет о постройках и произведениях искусства, образцы для подражания которым черпались не в Китае, а в Индии и Иране, и приблизительно к этому же времени, как полагает Хаккин, следует отнести и живопись первого стиля пещер Кизила.

Из приведенных примеров видно, что цивилизация Центральной Азии четко разделена на две вытянутые в длину зоны. На север, от российского Приморья до Маньчжурии и Ордоса, степное искусство, преимущественно искусство кочевников, характеризуется бронзовыми накладками или оконечниками для древков, стилизованным звериным стилем, с четкими орнаменталистскими тенденциями. На юге, вдоль Шелкового пути, от Афганистана до Дуньхуана, вдоль двойной дороги из цепочки оазисов, окружающих Таримский бассейн, у оседлых жителей этих оазисов, через которые проходят караванные пути, – живопись и скульптура, созданные под прямым влиянием греческого, иранского и индийского искусства, поскольку все три дошли сюда по Шелковому пути и слились воедино под влиянием буддистской религии, даже по заказам буддистов.

Корни этого таримского искусства конца Античности и раннего Средневековья следует искать в Афганистане. Там, в Кабульской долине, в IV в. последние кушанские цари испытали на себе глубокое влияние сасанидской Персии, в орбиту которой они были включены, что показывают кушано-сасанидские монеты, изу ченные Герцфельдом и Хаккином. Сасанидско-буддистская цивилизация, сасанидско-буддистское искусство родились на этих индоиранских границах. По этому поводу просто напомним великие фрески Бамиана и Какраки, создававшиеся с конца III в. в течение всего IV в. В типажах и костюмах изображенных персонажей очевидно сасанидское влияние – например, недавно найденная Хаккином в Хаир-ханне около Кабула сасанидско-брахманистская статуэтка (конец IV в.), чисто сасанидские фрески Дохтар-и-Ноширвана, неподалеку от Руи, по дороге из Кабула в Бактрию, на которых изображен сасанидский наследный принц, наместник Бактрии (V в.); все эти находки были сделаны экспедициями Хаккина – Годара и Хаккина – Карла. Благодаря им мы учимся смотреть на Афганистан того времени как на страну, в которой индийские верования и культура тесно переплелись с персидской цивилизацией эпохи Шапуров и Хосроев.

Вот этот сассанидско-буддистский сплав буддистские миссионеры, ученики Кумарадживы, внедряли во всех оазисах Тарима, на различных этапах Шелкового пути, ставшего благодаря им путем проповеди. К фрескам Бамиана примыкает первый стиль фресок Кизила, расположенного немного западнее Кучи, стиль, характеризующийся четкой моделью, очень мягким и ненавязчивым колоритом – серый, темно-коричневый, красно-бурый, темно-бурый, светло-зеленый цвета. Хаккин (кому мы обязаны установлением хронологии этих различных периодов) датирует данный стиль временем приблизительно между 450 и 650 гг. Еще более ярко индийские влияния проявляются в этом стиле в изображении танца царицы Чандрапрабхи, напоминающем прекрасные индийские изображения обнаженного тела, запечатленные в Аджанте; но проявляется и сасанидское влияние, в частности в гроте павлинов и в гроте художника – художника, изображающего самого себя в облике молодого иранского аристократа: элегантный приталенный светлый камзол, уже отмеченный в Бамиане на фресках, репродукции с которых сделала мадам Годар, штаны и высокие сапоги – все детали костюма заимствованы из Ирана. Прекрасные орнаменты, обнаруженные в Фондукистане, западнее Кабула, Хаккином и Жаном Карлом и датированные по монетам сасанидского каря Хосроя II (590–628), укрепляют нас в уверенности, что ирано-буддистский Афганистан, вплоть до кануна его завоевания арабами, продолжал оказывать непосредственное влияние на мужскую моду и украшения кучанского общества.

Второй стиль фресок Кизила Хаккин датирует периодом с 650 по 750 г.; он, по мнению этого археолога, характеризуется упрощением модели и более яркими цветами (голубой ляпис-лазурью, темно-зеленым) и преобладанием сасанидского влияния в украшениях и одежде. Буддистские фрески Кизила и Кумтуры, в настоящее время находящиеся в Берлинском музее, показывают нам процессии жертвователей и жертвовательниц, воскрешающие двор кучанских царей V–VIII вв., и мы можем убедиться, что эта блистательная кучанская аристократия, несомненно индоевропейской семьи, была настолько же иранизирована в своих нарядах и во всей материальной культуре, насколько индианизирована в религии и литературе. Помимо придворных одеяний, боевые сцены в Кизиле (например, в сцене «дележа реликвий») показывают нам кучанское «рыцарство», закованное латы и кольчуги, с коническими шлемами на голове, вооруженное длинными копьями, напоминающее сасанидскую конницу и одновременно сарматских всадников с фресок Керчи-Пантикапея в Крыму.

Этот ирано-буддистский сплав мы находим в южной части Тарима, в частности на картинах, написанных на деревянных досках в оазисе Дандан-Юлик, расположенном на северо-востоке Хотана (конец VII в.): на них мы видим рядом схожих с гибкими обнаженным фигурами Аджанти чисто индийского типа нагов[48], совершенно иранских по внешнему виду всадника и погонщика верблюдов, и бородатого бодхисатву с тиарой на голове, в длинной зеленой накидке, в штанах и в сапогах, который явяется просто-напросто сасанидским аристократом. Наконец, то же иранское влияние мы находим на фресках и миниатюрах в регионе Турфана, в Безеклике, Муртуке и др. В Безеклике божества, облаченные в латы, напоминают нам изображенных в Кизиле и Кумтуре кучанских рыцарей в сасанидских доспехах, тогда как Авалокитечвара сохраняет, по мнению Хаккина, очень индийское изящество. В Муртуке, рядом с совершенно индийскими бодхисатвами, мы встречаем жертвователей в таких же доспехах, как и в Кизиле, и в шлемах с развернутыми полями, которые снова доказывают прямое сасанидское влияние[49]. Вместе с тем в малых скульптурных формах обнаруживаются найденные Аурелем Стейном карашарские изящные статуэтки из искусственного мрамора, которые так странно выглядят галереей этнических групп, напоминая совершенно аналогичные греко-буддистские статуэтки из Хадды (Афганистан), находящиеся сейчас в музее Гимэ.

Итак, до завоевания во второй половине VIII в. тюрками культура индоевропейских оазисов к северу и югу от Тарима, от Яркенда и Хотана до Лобнора, от Кашгара, Кучи и Карашара до Турфана находилась под влиянием не Алтая и степной цивилизации, а великих цивилизаций Индии и Ирана. Эти оазисы являлись продолжением Индии и Ирана, протянувшимся до китайской границы. Более того, через них Индия и Иран проникали в Китай, что подтверждается буддистскими фресками и флагами, найденными экспедициями Поля Пеллио и Ауреля Стейна в окрестностях Дуньхуана – точки, в которой Шелковый путь вступал на территорию современной китайской провинции Ганьсу.

Смена в монгольской империи хунну сяньбийцами

Пока у оседлых жителей оазисов Тарима мирно процветала греко-буддистская и ирано-буддистская цивилизация, в северных степях шла жестокая резня между тюрко-монгольскими ордами. Около 155 г. северных хунну, очевидно тюрок по происхождению, обосновавшихся в районе Орхона, в Верхней Монголии, разгромили и покорили другие орды, сяньбийцы, уроженцы района Хингана, на монголо-маньчжурской границе. Эти сяньбийцы, которых долгое время считали тунгусами, согласно исследованиям Пеллио и Тории Рюдзо, скорее относились к монгольской расе. Вождь сяньбийцев, чье имя в китайской транскрипции выглядит как Таньшихуай, одержав победу над северными хунну, повел свое вой ско до Западной Монголии, вплоть до земель илийских уйсуней, которых тоже разбил. Китайские летописцы сообщают, что в 166 г. он царствовал на землях от Маньчжурии до страны уйсуней, то есть до Балхаша, но очевидно, что здесь имеется некоторое преувеличение, и контролируемые в тех краях сяньбийцами территории не должны были выходить за границы нынешних владений Богдо-хана (Тушету-хана) и Сетсерлик-мандала (Саин-нойона).

Достигнув такой степени могущества, вождь сяньбийцев унаследовал от древних хунну их притязания в отношении Китая. В 156 г. Таньшихуай напал на китайскую провинцию, включавшую территорию современного Ляотуна, но был отбит. Тогда он взялся за южных хунну Внутренней Монголии, вассалов Китая, затем договорился с ними и увлек в поход против китайской укрепленной линии на границе областей Шаньси и Ганьсу, однако силам коалиции пришлось отступить перед китайской армией (158). Новое нападение сяньбийцев на Ляоси, то есть китайскую провинцию на западе нижнего течения реки Ляохэ на юго-западе Маньчжурии, в 177 г. было отражено войсками китайского полководца Чжао Бао. Наконец, ухуани, орды, кочевавшие в районе Далай-нора и Шара-мурэна, на юге Большого Хингана, в 207 г. были наголову разгромлены на территории нынешнего Джехола китайским полководцем Цао Цао. В 215–216 гг. Цао Цао, расселив остатки южных хунну в опустевших укрепленных областях на границе, на севере нынешних провинций Шеньси, Шаньсу и Хубей, разделил их на пять орд, во главе которых поставил местных вождей, за которыми присматривал китайский резидент. Что же касается официального шаньюя южных хунну, его удерживали при китайском дворе на положении полупленника.

Когда в Китае в разгар гражданских войн пресеклась династия Хань (220 г.), степные северные орды, столько раз жестоко битые китайскими войсками в предшествующую эпоху, были еще слишком запуганы или ослаблены, чтобы суметь воспользоваться этими обстоятельствами. Точно так же и индоевропейские оазисы Тарима, несмотря на междоусобные войны, которые вели китайские Три Царства, преемники династии Хань, оставались вассалами главного из этих царств – Вэй, владевшего (220–285 гг.) Северным Китаем. Таким образом, в 224 г. Шань-шань (Лобнор), Куча и Хотан принесли вассальную присягу вэйскому царю Цао Пэю. Точно так же, когда Вэй и остальные два китайских царства были сменены вновь объединившей Китай династией Цинь (семейство Сыма), царь Кучи послал своего сына служить при императорском дворе (285). Сяньбеи же, осмелевшие до того, что напали на укрепленную границу Ганьсу со стороны Лянчжоу, были отброшены китайским полководцем Ма Луном (279).

В тот момент казалось, что со стороны степи Китаю больше не угрожает никакая опасность – великая империя хунну исчезла, сменившие ее сяньбийцы показали себя неспособными возобновить нападения на китайские границы – и вдруг в IV в. на Крайнем Западе возобновились мощные варварские нашествия, очень схожие с германским переселением народов в V в. н. э. Но в отличие от того, что происходило в Европе, где вторжения были спровоцированы волнениями всего варварского мира, взбудораженного каким-то Аттилой, здесь вторжения были вызваны ослаблением китайского могущества, ослаблением, повлекшим за собой нашествие вглубь Китая варваров, до того кочевавших у его границ и считавшихся его союзниками.

Великие нашествия IV в. Северный Китай завоеван хунну и сяньбийцами

Как нам известно, постоянные расколы ослабили силу хунну. С III в. до н. э. под властью шаньюя, пребывавшего преимущественно на Орхоне, находились Внешняя и Внутренняя Монголия. Первый раскол произошел, когда в 44 г. до н. э. один из вождей хунну, Чжэ-Чжэ, изгнанный соперником из своих прежних родовых земель в Монголии, на Орхоне, откочевал в район Балхаша, на территорию современного Казахстана. Так осуществился раздел между восточными хунну, оставшимися в Монголии, которым суждено было остаться противниками Китая, и обосновавшимися в степях вокруг Балхаша и Арала западными хунну, которым суждено было, под именем гуннов (это предки Аттилы), стать врагами римского мира. В 48 г. н. э. разделилась уже империя восточных хунну: «восемь орд» Южной, или Внутренней, Монголии отделились от орд, оставшихся верными орхонскому шаньюю. Так появились две новые отдельные группы: северные хунну на Орхоне, во Внешней Монголии, и южные хунну во Внутренней Монголии, к северу от Великой стены. Северные хунну, как мы только что видели, в 155 г. н. э. были покорены сяньбийцами – монгольскими ордами из восточномонгольского района Хинган, у маньчжурских границ. Сяньбийцы, о чем мы также сказали, доминировали в те времена в Монголии, от маньчжурской границы до окрестностей Хами и Баркуля.

Южные же хунну, которые одни будут интересовать нас впредь, теснимые сяньбийцами все дальше на юг, они, как мы знаем, к концу правления китайской династии Хань бежали внутрь большого изгиба Хуанхэ, в Ордосской степи, и районы, прилегающие к Алашаню, где мы их видим в период Трех Царств (220–265). По отношению к Китайской империи они играли роль федератов, аналогичную роли многочисленных германских племен, поселившихся вдоль укрепленной римской границы в IV в. Отношения между вождями ордосских союзных хунну и китайскими императорами династий Вэй (220–265), а после Северная Цинь (265–316) весьма напоминают те, что в нашей классической истории существовали между вождями готов, франков или бургундов IV в. и римскими императорскими фамилиями Константина или Феодосия. И там и тут вожди варваров посещают имперские столицы, Чанъан или Лоян, Милан или Константинополь их дружески принимают при этих выродившихся и деградировавших дворах, а вернувшись в свои края, они используют виденное в своих интересах.

И вот в качестве федератов, войск на службе империи, южные хунну, продвигаясь все далее на юг, обосновались по внутреннюю сторону Великой стены. Так, их шанью Хучуцюань (195–216) поселился в Пинъяне, в самом сердце Шаньси. В Китае, накануне падения династии Хань, бушевала гражданская война. Хучуцюань, своевременно вспомнив, что одна из его далеких прабабок была ханьской принцессой, дал своему роду имя великой китайской императорской династии: Лю. Таким образом, легитимность, пресекшаяся в Китае после целой череды узурпаторов, могла возродиться в хуннских юртах. В 304 г. один из хуннских вождей, уже под ханьским именем Лю Юань, основательно укрепившись в Тайюане (в Шаньси), получил от циньского императорского двора титул шаньюя пяти орд. В 308 г. Лю Юань, во главе пятидесятитысячной армии хунну провозгласил себя в Тайюане императором, в качестве легитимного наследника династии Хань. Действительно, династия, основанная этим хуннским царем, известна под именем Северная Хань – Пэй Хань, или Ранняя Чао – Цянь Чао.

Сын и преемник Лю Юаня Лю Цун (310–318) стал китайским Аттилой. В 311 г. его войска овладели китайской столицей Лоян, сожгли императорский дворец и взяли в плен императора Цзинь Хуай-ди, после чего дошли до Чанъаня, в котором перебили половину населения (312). Пленный император был отправлен в Пинъян, резиденцию Лю Цуна, где тот заставил его служить ему виночерпием до того дня (313), пока не приказал казнить. Новый китайский император Цзинь Мин-ди (312–316), после ухода хунну, поселился в Чанъане, но в 316 г. хунну вернулись, осадили город и принудили слабого монарха капитулировать. И вновь в Пинъяне, хуннский царь, сидя на троне, принял пленного китайского императора, заставил его «мыть чаши на пирах» и, наконец (318), тоже казнил. Отказавшись от попыток защищать Северный Китай от варваров, член императорской семьи Цзинь, избежавший катастрофы, бежал в Нанкин (в то время называвшийся Цзянькан), где основал вторую династию Цзинь, именуемую Южная или Восточная Цзинь (317). Так же в V в. последние римляне будут вынуждены оставить германским завоевателям западные провинции, чтобы укрыться в Восточной империи. Нанкин будет без малого три века (317–589) заменять Чанъан и Лоян, так же как Константинополь заменял Рим и Милан.

Лю Цун, хуннский завоеватель Северного Китая, стал на некоторое время влиятельнным лицом. Властитель древних императорских столиц, Лояна и Чанъаня, хотя собственную резиденцию он оставил в Пинъяне, в Шаньси, он царствовал над центральной и южной частями Шаньси, над Шэньси (исключая бассейн реки Хань), над северным Хэнанем (кроме Кайфэна), над югом Хубея и севером Шаньдуна. Но на севере этого хуннского царства, чей правитель, несмотря на варварские нравы, хотя бы прикоснулся к китайской культуре (он был воспитан при императорском дворе), теснились другие орды, уже совершенно варварские. Орда тобгачей, по-китайски – тоба, вероятно тюркского происхождения, около 260 г. обосновалась в дальней северной части Шаньси, к севере от Великой стены. В последующие годы тоба перебралась на юг от стены, в бывшие китайские военные колонии у Яньмэня (Чжо-пин), на север Шаньси и Тая (около Юэ чжэ), то есть в области Датун, где, как мы видим, прочно закрепилась к 310 г. Наконец, клан мужун, входивший в монгольскую орду сяньбийцев, создал новое царство в Ляотуне и Ляоси, на юго-западе современной Маньчжурии.

Китай и великие вторжения: хуннские царства первой половины IV в. н. э.

Китай и великие вторжения: царства мужунов и тангутов во второй половине IV в.

Китай и великие вторжения: царство тоба, или Вэй, в 398 и 470 гг.

Большинство этих тюрко-монгольских царств, основанных в IV в. в Северном Китае, были столь же неустойчивыми, как и первые германские королевства, основанные на римском Западе в V в., по одной и той же причине: орды истребляли друг друга. Лю Цун, хуннский завоеватель Северного Китая, умер в 318 г.; его наследники сумели сохранить лишь северо-западную часть своих владений с Чанъаном в качестве центра, тогда как один из его вое начальников, еще один вождь, жадный до завоеваний, – Ши Лэй, выкроил себе особое княжество вокруг Сянго (современный Шуньтэ) на юге Хэбея. В 329 г. Ши Лэй низложил дом Лю Цуна (династию Цянь Чжао или Пэй Хань) и основал новую хуннскую династию, известную как Поздняя Чжао (Шо Чжао), просуществовавшую приблизительно с 330 по 350 г. Шиэ Лэй устроил свою резиденцию чуть южнее Сянго, в Ие, современном Чжан-тэ, а Лоян сделал второй столицей. Этот совершенно безграмотный хунну, по рассказам летописцев, получал удовлетворение, когда ему толковали китайские классические тексты, что сближает его с каким-нибудь Теодорихом или другим германским королем эпохи Великого переселения народов. Но восточное Великое переселение принесло свои результаты, особенно в том, что касается хуннских подражателей. Вторым преемником Ши Лэя (ум. в 333) стал Ши Ху (334–349), жестокий и развратный, которого попытался убить собственный сын, но был казнен сам. Впрочем, и он был настоящим чудовищем, татарским Синей Бородой, приказывал зажаривать и подавать на стол самых красивых своих наложниц. Интересно отметить, что Ши Ху был одним из самых ревностных покровителей буддизма: парадоксальный факт, довольно часто наблюдающийся среди этих извращенных варваров, впервые вступивших в контакт с цивилизацией… Этот хуннский царь, чьей столицей оставался Чжан-тэ, владел северной частью Хэнаня (кроме Ханьчжуна, входившего в южно-китайскую империю), Шаньси (за исключением Датуна, принадлежавшего тоба), Хэбеем, Шаньдунем, Хунанем, и даже северной частью Ганьсу и Ань-хуэя, орошаемыми рекой Хуай-хо.