Дни мечтаний. перевод Лилит Базян
- -
- 100%
- +
Из всех профессий служба в армии больше всего подходила для осуществления моего плана. Тебя вербуют, и долгие годы ты маршируешь под барабанную дробь, сражаешься и носишь оружие под чужими небесами. Но вот, ужасы войны обрушиваются и на родную деревню, где ты был рожден и вскормлен, но где память о тебе потускнела с течением лет. Кричащие и напуганные люди, выбегут тебе навстречу, среди охваченной паникой лиц можно будет заметить и лица некоторых тетушек.
– Что осталось нам, – спрашивают они себя, – кроме как сдаться на милость загадочного и удивительного генерала, о котором рассказывают столько прекрасных историй?
И тогда армия войдет в деревню, и пушки будут громыхать и подпрыгивать на ее улицах, а позади всех поскачет генерал, легендарный герой, на вороном коне. Бледное лицо его испещрено сабельными шрамами. А потом… каждый мальчишка великолепно осведомлен о том, что произойдет потом. Удивительное великодушие проявит генерал. Когда есть вороной конь и сабельные шрамы на бледном лице, можно позволить себе немного великодушия. Однако, своих родственников он отчитает довольно серьезно.
Тщеславные фантазии утешили меня минут на двадцать, но старое чувство обиды вновь всколыхнулось в душе и потребовало новых перевязок и обезболивающего. На этот раз я представил себе море. Лишь на морских просторах я смог бы осуществить задуманное. Ведь на море возможно служить честно и быть, одновременно, вольной птицей, тогда как в армии приходится подчиняться дисциплине. Жизнь, по большому счету, сама по себе сурова, но я, все же, жаждал острого страдания, хотел быть юнгой, которого пинают, бьют и постоянно ругают. Возможно, я надеялся, что сюда, в деревню, дойдет слух о моих страданиях.
Вскоре, как это часто бывает, на мачте нашего корабля взовьется Веселый Роджер, судно ощетинится пушками и начнет разгульную жизнь, а капитаном на нем буду я. И тогда, в один прекрасный день, нашей добычей станет крупный торговый корабль, и все необходимые мне родственники будут на нем. Экипаж захваченного судна прогуляется по доске, капитана вздернут на рее, а потом настанет очередь пассажиров – жалкой кучки уже известных нам лиц, дрожащих от страха. И вот я снова выступаю в роли великодушного победителя. Не сыскать никого великодушней главаря пиратов.
Когда я, в конце концов, вернулся с небес на грешную землю, то обнаружил, что чудесные видения помогли мне преодолеть довольно большую часть дороги; пришлось остановиться, чтобы осмотреться. С правой стороны я увидел длинное низкое здание из серого камня, выделявшееся на фоне пейзажа некоторыми характерными особенностями. Что это за здание можно было заключить вне зависимости от наличия лишайника на его стенах или ветхой, полустертой лепнины. Чужестранцу, возможно, было бы не по силам понять, что он видит перед собой, но для меня, с юных лет исследовавшего окрестности, место было знакомым. Такие строения обычно называют Пристанищами, а людей, проживающих в них, с непривычной для наших мест лаконичностью, – «ребятами, о которых вспоминают по праздникам», но чаще всего их зовут «монахами», и слово это произносится с легкой насмешкой. Лично я понимал, что насмешка абсолютно неуместна для такого слова, как «монах». Я был хорошо знаком с монахами по книгам, видел их длинные одеяния, их выбритые макушки, их великолепных огромных собак с бочонками бренди на шее, неустанно извлекающих несчастных путников из снега7. Единственным псом, обитавшем при местном монастыре, был ирландский терьер, и милые люди, которым он принадлежал, и которые, одновременно, принадлежали ему, носили неприметную одежду и отращивали бакенбарды. Однажды, когда я бродил поблизости, как всегда, в поисках чего-то неведомого, меня, как старого друга, пригласили зайти. Гостеприимно провели в маленькие комнаты, полные книг и картин, не обезображенные многочисленными кружевными салфеточками, показали часовню, устремленную ввысь, полную тишины и легкого аромата, в которой я почувствовал себя, как дома и в гостях, одновременно. Покормили в трапезной, где на небольшом возвышении стоял длинный стол, где вся деревянная мебель была чисто выскоблена, не выкрашена и благоухала лесом, из которого и пришла. Я долго берег в себе потом ощущение чистоты и свежести, словно умылся прохладной весенней водой. Большое выметенное пространство, красная черепица и дубовые скамьи, создававшие уют, не нуждавшийся в мягкой обивке…
Но, в то утро я искал одиночества и не мог наносить дружеские визиты. Что-то, однако, в этом месте перекликалось с моим настроением, и я решил подойти к монастырю с задней стороны, где аккуратный огород переходил в неожиданный обрыв. В ту пору я еще не был знаком ни с самой готикой, ни со словом, ее обозначающим, и все же, архитектура этого строения каким-то образом поддерживала меня, сопереживала мне в час уныния. Я задумчиво разглядывал низкое, серое сооружение и думал о милых людях, населявших его, о том, как счастливо проводят они дни, как резвятся с ирландским терьером, их равноправным другом. Я вдруг вспомнил то необычное выражение, свойственное их лицам, словно общая цель, общее дело объединяло их, и для достижения этой цели нужно было лишь исполнять простые и понятные обязанности. Я вспомнил еще и то, что говорила о них Марта, что они «творят добро». Я имел смутное представление об их самоотречении и самопожертвовании, и потому в глубине моей страдающей души возникла пленительная идея. Карьера военного и жизнь пирата показались мне в ту же секунду надуманными, примитивными и бессмысленными. Именно этот путь, путь отшельника, должен был стать моим призванием и моей местью. Что ж, путь этот был суров, так писали в книгах, на нем мне уготован черствый хлеб и власяница. Я дам обет, бесповоротный, леденящий кровь обет, и буду ждать в исповедальне за железной решеткой. Железная решетка была самым необходимым элементом в моих фантазиях, я мечтал, как по другую ее сторону, выстроятся в очередь все мои родственники. Мысленно пробежавшись по списку, я отметил, что вся банда в сборе. Печальные взгляды, грустные признания.
– Мы поняли, как ошибались, – скажут они, – мы вели себя как тупицы и зануды и ранили твою тонкую душу! Мы не ценили тебя, не понимали, мы признаем свою вину!
– Увы, друзья! – воскликну я и взмахну аскетичной, тонкой и изможденной рукой, такой прозрачной, что будет казаться, будто она пропускает солнечный свет. – Увы, вы пришли слишком поздно! Вы поступили верно, я надеялся, что рано или поздно вы осознаете свою вину, но жребий брошен, вам остается лишь вернуться домой и мучиться запоздалым раскаянием. Я же дал обет, и родные мне теперь аскеза и служение. Раз в месяц вы сможете приходить, если пожелаете, и взирать на меня через решетку, но…
Бах! Метко брошенный комок земли просвистел у моего уха и шмякнулся о ствол дерева позади, забрызгав меня грязью. Реальность обрушилась на меня с небес, и я проворно кинулся под защиту деревьев, понимая, что враг не дремлет и готовит новые козни, засады и атаки. Напал на меня сын садовника. Я хорошо знал этого представителя красного пролетариата, который ненавидел меня только за то, что я был джентльменом. Я быстро подобрал одной рукой липкий комок земли, другой – пытался прикрыть в этот момент свою шляпу. Не зря же я сражался с краснокожими все эти годы.
Как и следовало ожидать, еще один первоклассный по размеру и липкости комок разбился прямо о мою голову. С воинственным криком, подобно Аяксу, я выскочил из укрытия и запустил в противника снарядом. Горе тебе, о сын садовника! Слишком рано ты праздновал победу! Мой комок земли попал тебе прямо в живот! Легкомысленный глупец запустил в мою сторону еще несколько снарядов, но все они пролетели мимо, потому что всю свою душу он вложил в предыдущий бросок, а теперь лишь в отчаянии размахивал руками. Я быстро схватил еще один ком грязи, и мы сошлись на вершине холма, для того, чтобы скатиться к самому его подножию. Мальчишка вскочил на ноги, отряхнулся и побежал прочь, к себе домой, но, обернувшись через плечо, он успел напоследок выпустить в меня заряд проклятий и угроз, перемешанных с едва сдерживаемыми слезами.
Я последовал его примеру и побежал по дороге прочь. Воздушный замок рушился прямо на глазах, и я ни разу не оглянулся в сторону Пристанища, не задумался о том великолепно спланированном будущем, что лежало теперь в руинах у его стен. В жизни есть место радости, жизнь – это действие, сражение, победа! Истина вновь открылась мне, чудеса подстерегали за каждым углом, и, к тому же, я зверски проголодался.
Как раз в этот момент мимо меня продребезжала телега. Я бросился вслед за ней, схватился за болтавшуюся сзади цепь и повис, раскачиваясь между крутящимися колесами. Я почти задохнулся и ослеп от пыли. Мир скользил подо мной полосатой лентой, но возчик ударил меня кнутом и заставил вновь спуститься на землю. Покинув проторенную дорогу, я ринулся домой сквозь поля, не потому что этот путь был короче, скорей оттого, что мне не хотелось переходить реку по мосту, я жаждал погрузиться в нее и с удовольствием промокнуть. Мосты строят для ограниченных людей, тех, кто всегда видит перед собой цель и потому не способен наслаждаться жизнью. Истинные мудрецы позволяют каждой мелочи служить их радости, и если пронизанный солнцем воздух, благоухание почвы, вязкая грязь и искры пылающего костра вызывают в их душе чистый восторг, они не забывают и о счастье промочить ноги.
Когда я добрался до дому, навстречу мне из ближайшей рощицы выскочил Гарольд. Утренние тучи рассеялись, лицо его было прозрачным и ясным, как безоблачное небо. Он сделал новое копье и, судя по всему, сделал его сам: расплавил свинец и тому подобное. Я внимательно изучил оружие и объявил его просто великолепным. Когда мы вошли в ворота, то издалека увидели девочек, с рвением ухаживающих за садом. Утреннюю апатию сменила веселая энергия.
– Пришло еще одно письмо сегодня, – объяснил Гарольд. – Корзину растрясло в дороге, и подарки внутри перемешались. Один из них обнаружился совсем на дне, под пирогом с уткой. Потому в первом письме Эдвард ничего и не написал. Теперь он прислал «огромное спасибо»!
Марту я увидел за вечерним чаем. Она выглядела заплаканной и была непривычно молчалива – никого не ругала, ни к чему не придиралась. Напротив, она щедро накладывала нам варенье и одаривала разными вкусностями, против чего мы совсем не возражали. Потом вдруг, когда я увлеченно лакомился чем-то, она исчезла. Шарлотта прошептала мне, что слышала, как Марта поднялась в свою комнату и заперлась там. Я все же не мог одобрить подобного поведения.
Ветреная дева
Она стояла за забором и внимательно смотрела на меня, пока я шел мимо, по дороге. Потом она сказала: «Привет», а я ответил: «Здрасьте» и резко остановился.
Признаюсь честно, встреча эта не была случайной. В прошлое воскресенье я увидел ее в церкви и после службы выяснил, кто эта незнакомка, и где живет тетя, у которой она остановилась. Этим утром понадобился доброволец, чтобы отнести записку в дом священника. Неожиданно для самого себя я вдруг выступил вперед, в то время как все остальные оказались очень заняты или просто незаметно улизнули. Никакого плана у меня не было, просто я вспомнил, что дорога к дому священника проходит как раз мимо сада ее тетушки.
Девочка первая начала разговор, я же с притворной небрежностью прыгал через канаву туда и обратно.
– Я видела тебя в церкви в воскресенье, – сказала она, – только ты выглядел по-другому. Ты был такой нарядный, волосы у тебя были расчесаны на прямой пробор и так блестели! Ты, наверняка, злишься, когда тебя так причесывают.
Не дожидаясь ответа, она продолжала:
– А как скрипели твои ботинки, когда ты шел по проходу! Когда у меня скрипят ботинки, я захожу во все лужи подряд, и они перестают скрипеть. Пожалуй, я перелезу к тебе.
И она, со всей серьезностью, принялась за дело, я же стоял, засунув руки в карманы, и молча наблюдал за ней. Так разглядывают невиданного, необычного зверька.
– Я работала в саду, – объяснила девочка, после того, как перелезла через забор, – но мне это занятие совсем не нравится. Столько червяков сегодня. Ненавижу червяков. Лучше б они не попадались мне, когда я копаю.
– А я очень люблю червяков, особенно когда копаю, – искренне ответил я. – С ними жизнь кажется веселей.
Девочка задумалась.
– Мне бы они тоже нравились, если бы были теплыми и сухими, – сказала она, – но…
Тут она содрогнулась, и я почему-то почувствовал к ней нежность, пусть даже готов был, в тот же момент, рассмеяться над ее страхами.
От червяков мы естественным образом перешли к лягушкам, потом к свиньям, к тетушкам, садовникам, лошадкам-качалкам и другим согражданам нашего королевства. За пять минут мы поведали друг другу обо всем на свете, и мне казалось уже, что я знаю ее всю жизнь. С ней почему-то было легко говорить о себе, хотя обычно я стеснялся общаться на эту тему. Возможно потому, что она была незнакомкой без прошлого.
– Я видела, как ты шел по дороге, – снова заговорила она. – Ты опустил голову, руки держал в карманах, не кидался камнями и даже не подпрыгивал. Я решила, что тебя за что-то отругали, или у тебя живот болит.
– Нет, – застенчиво ответил я, – ничего такого. Просто я… часто… но это секрет.
Тут я совершил тактическую ошибку. После волшебного слова «секрет» девочка начала пританцовывать вокруг меня. Она молила и повелевала одновременно.
– Ой, расскажи мне! – кричала она. – Ты должен мне рассказать! Никто больше об этом не узнает, клянусь тебе!
Она вся дрожала от волнения и умоляюще глядела на меня, и даже подпрыгивала от нетерпения. Ее волосы красиво рассыпались по плечам, а отсутствие переднего зуба, довольно странное для ее возраста, придавало необъяснимую пикантность ее лицу.
– Тебе это покажется скучным, – нерешительно сказал я. – К тому же, это трудно объяснить. Думаю, лучше не стоит.
Однако, я уже знал, что мне придется ей все рассказать.
– Нет, мне очень интересно, – жалобно захныкала девочка. – Не думала, что ты такой злой!
Уголки ее рта поползли вниз. Я слишком хорошо знал, чему это предшествует, чтобы допустить подобное.
– Ну, слушай, – запинаясь, начал я. – Эта часть дороги… до самого поворота… она жутко скучная. Мне так часто приходится ходить по ней, что я уже выучил ее наизусть. Поэтому, всякий раз, когда я дохожу до поворота, я… просто… я оказываюсь в другом месте.
– В каком месте? – спросила она и посмотрела вокруг с серьезным видом.
– Я воображаю его себе, это место, – торопливо объяснил я, – но это прекраснейшее место на земле. Я всегда там, когда я в церкви или на уроках географии.
– Вряд ли там лучше, чем у меня дома, – патриотично заявила девочка. – Тебе обязательно надо побывать у меня в гостях, там так хорошо. У нас…
– Нет, мое место намного лучше, – перебил я. – То есть… конечно, я не сомневаюсь, что у тебя прекрасный дом, но мое место лучше, потому что там достаточно чего-то пожелать, чтобы получить сразу!
– Это, конечно, здорово, – пробормотала она. – Расскажи еще, расскажи, как ты туда добираешься.
– Не знаю точно… – ответил я, – просто добираюсь. Хотя обычно… обычно плыву в лодке вверх по широкой, прозрачной реке. А по бокам, с обеих сторон, прекрасные луга, а воды в реке столько, что она почти выливается на эти луга. Люди там косят сено, играют во что-то или просто гуляют; они кричат мне что-то с берега, а я кричу им в ответ, а еще они угощают меня едой, которая у них с собой, в корзинках, и дают попить из бутылок. Некоторые из этих людей те самые, о которых я читал в книгах. Потом я подплываю к дворцовым ступеням, они спускаются к самой воде. У этих ступеней пришвартовано множество лодок: шхуны, плоскодонки, шлюпки и небольшой военный корабль. Можно выбрать любое судно, какое захочешь, и грести на нем или поднимать паруса, или отталкиваться шестом от дна!
– Я поплыву под парусами, – решительно заявила девочка. – И буду сама править кораблем. Нет, ты будешь у штурвала, а я буду сидеть на палубе. Хотя нет, лучше я буду грести, или ты будешь грести, а я укажу тебе направление. А потом… Нет! Я знаю, что мы сделаем! Мы залезем в плоскодонку и будем брызгаться.
– Конечно, сделаем так, как ты захочешь.
Я решил проявить гостеприимство, хотя меня охватило неприятное чувство. Требовательная гостья, которую я опрометчиво впустил в Святая Святых, уже диктует мне свои правила.
– Нет, лучше вообще не полезем в лодку, – решила она, в конце концов, – в них всегда так качает. А куда ты идешь дальше?
– Я поднимаюсь по ступеням, – рассказывал я, – захожу внутрь и сразу же оказываюсь в Шоколадной комнате!
Девочка оживилась при этих словах и удовлетворенно забормотала: «Шоколадная комната»!
– В ней все виды шоколада, какие только существуют, – говорил я. – Мягкий шоколад с тягучей начинкой, белой и розовой. Его так любят девчонки. Твердый блестящий шоколад, который хрустит, когда откусываешь. Его можно долго-долго рассасывать!
– Мне мягкий больше нравится, – сказала девочка, – мягкого можно съесть намного больше!
Это был необычный для меня взгляд на вопрос, так что я посмотрел на подругу с интересом и уважением. Для нас шоколад не был каждодневным лакомством и, всякий раз, когда нам доводилось попробовать его, мы прибегали к различным ухищрениям, чтобы продлить удовольствие. Но мы слышали рассказы о детях, которые периодически получали столько шоколада, сколько могли съесть. И вот, передо мной, судя по всему, одна из этих счастливиц.
– Ты можешь съесть все шоколадки с начинкой, – великодушно разрешил я, – а я съем твердый шоколад, мне он нравится больше.
– Ни в коем случае! – пылко вскричала она. – Ты должен есть то же, что и я! Это не вежливо есть что-то другое. Давай так. Ты отдашь мне весь шоколад, а я потом поделюсь с тобой, когда захочу!
– Ладно, – хмуро пробурчал я.
Не особенно приятно, когда кто-то командует в придуманной тобой Шоколадной комнате.
– В следующей комнате, – продолжил я, – можно попить шипучки! Там по всей комнате мраморные раковины с серебряными краниками. Отворачиваешь нужный тебе кран, и из него льется шипучка.
– А какие там шипучки? – поинтересовалась девочка.
– Разные, – быстро ответил я.
(Она итак уже следит за тем, что я ем, не хватало только, чтобы она запретила мне пить шипучку.)
– Потом я иду по коридору к задней части дворца и выхожу в большой парк, великолепный парк. Там гуляют пони, на которых можно покататься, ездят кареты, повозки и даже есть маленькая железная дорога с паровозом и вагоном караульной службы. Можно сесть в вагон первого класса или караульной службы, а можно забраться в паровоз, куда угодно, одним словом.
– Я бы забралась в паровоз, – мечтательно пробормотала девочка. Или нет, я бы…
– А еще там множество солдат, – влез я.
Всему есть предел. Я не мог позволить обычной девчонке разрушить мою железную дорогу, перевернуть в ней все вверх тормашками.
– Солдат там сколько захочешь, и все они мои. Вдоль террасы выставлены в ряд латунные пушки! И каждый раз я приказываю им, и они палят из орудий!
– Ни в коем случае, – поспешно перебила девочка. – Я не хочу, чтобы они стреляли. Ты должен приказать им не стрелять. Ненавижу пушки. Если они начнут палить, я сразу убегу!
– Но… что же им еще делать? – ошеломленно возразил я.
– Не знаю, – ответила она, – но стрелять нельзя. Они могут погулять со мной, побеседовать, понести какие-нибудь мои вещи. Но стрелять из пушек я им запрещаю.
В этот момент я с грустью осознал, что из хозяина прекрасного дворца, в котором я имел обыкновение куражиться и вести себя весьма легкомысленно, я превращаюсь в обычного постояльца. Только подумать! Мои прекрасные солдаты должны будут нести для нее «какие-нибудь вещи»! Я решил не раскрывать перед подругой новые секреты, хотя их было еще предостаточно.
– А есть там другие мальчики? – небрежно спросила девочка через какое-то время.
– Конечно, – неосторожно ответил я. – Славные ребята. Мы с ними…
Тут я взял себя в руки.
– Мы будем, конечно, играть все вместе, но ты ведь моя подруга. Мы сядем в одну лодку, а потом вместе покатаемся в вагоне караульной службы, и я прикажу солдатам не стрелять!
Но девочка капризно смотрела в сторону, и я не смог добиться от нее ответа.
Тут бой деревенских часов пробудил во мне мысль о баранине, ожидавшей меня в полумиле отсюда, и о строгостях и наказаниях, полагавшихся за опоздание к обеду. Я торопливо попрощался с подругой, но, прежде чем уйти, вынудил ее признаться, что она будет еще работать в саду сегодня днем, если, конечно, червяки ей позволят.
– Не забудь, – сказал я на прощанье, – ты обещала никому ничего не рассказывать.
Она как будто колебалась, лениво покачивала ногой и наблюдала за мной, полуприкрыв глаза.
– Это смертельная тайна, – схитрил я. – Наша тайна. И никто больше не должен о ней знать!
Тогда она пообещала. Девочка энергично кивнула, распахнув от восторга глаза, и поджав губы. Удовольствие посплетничать и блаженство хранить чей-то секрет – равнозначны друг другу, но второе, иногда, перевешивает.
Я покончил с бараниной и наслаждался теплым рисовым пудингом, прежде чем нашел в себе силы остановиться и оглядеться по сторонам. Один взгляд в сторону окна и… огромное разочарование постигло меня. Шел сильный дождь. Это не сулило ничего хорошего, даже если со временем проясниться, червяки, я знал это по собственному опыту, будут оскорбительно многочисленны и весьма игривы. Я угрюмо произнес благодарственную молитву и поднялся вместе с остальными в классную комнату. Оставалось лишь одно: достать коробку с красками и предаться рисованию, которым я часто пренебрегал в последнее время. Гарольд раздобыл лист бумаги и карандаш и устроился в уголке за столом, он сосредоточенно растопырил локти и высунул язык. Литература всегда была его способом художественного самовыражения.
Селина пребывала в беспокойном настроении вследствие неутешительной погоды, и вместо того, чтобы найти себе занятие по душе, крутилась вокруг и надоедала нам, художникам, своими критическими замечаниями. Она долго разглядывала мой рисунок, прежде чем я это обнаружил, иначе бы я принял меры.
– Видимо ты считаешь, что это похоже на корабль, – презрительно заметила она. – Только разве бывают розовые корабли? Ха!
Я сдержался, потому что понимал, что не стоит терять самообладания, если хочешь дать отпор противнику.
– Бывают розовые корабли, – заметил я с притворным спокойствием. – В витрине магазина игрушек, например. Можешь пойти и посмотреть, если не веришь. Думаешь, ты лучше разбираешься в кораблях, чем люди, которые их делают?
Селина растерялась на секунду, но быстро взяла себя в руки.
– Вот еще смешно, – продолжила она, – это, скорей всего, деревья, но они синие.
– Да, это деревья, – свирепо ответил я. – Они синие. Им приходится быть синими, потому что на прошлой неделе ты украла у меня желтый, и теперь я не могу смешать его с синим, чтобы получился зеленый.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
День Трафальгарского сражения, в котором погиб адмирал Нельсон.
2
Грызуны из семейства беличьи. Обитают в Северной Америке.
3
Измененная строка из стихотворения Джона Китса.
4
Голландские адмиралы, успешно выступавшие против англичан.
5
Джордж Гордон Байрон «Дон Жуан».
6
День гнева (лат). «День гнева, этот день превратит века в пепел». Средневековое католическое песнопение, выражает идею Страшного Суда. Чаще, чем другие песнопения Средневековья, использовалось в сочинениях композиторов XIX—XX веков, как музыкальный образ, воплощающий представление человека о смерти. Символ трагического в жизни человека.
7
В XVII веке монахи из монастыря Святого Бернара в Швейцарских Альпах использовали собак для поиска попавших в снежную лавину. Сенбернары (фр. Chien du Saint-Bernard – собака святого Бернара) часто изображались с бочонком бренди на шее.