Убийство в приличном обществе
- -
- 100%
- +
– Я вовсе не считаю, что ее убил он, – отрезал я.
– Ясно, – разочарованно протянул Скалли.
– Где ее одежда? – спросил я.
– Здесь, мистер Росс. – Скалли подвел меня к столу, на котором были аккуратно разложены вещи покойницы, и взял юбку. – Немного порвалась вот здесь, видите?
Юбка была из коричневой шерстяной ткани; расстелив ее на столе, я увидел дыру с рваными краями ниже пояса. Дыра была длиной дюйма три и около дюйма шириной.
– Это для вас важно? – спросил Скалли, не сводя с меня своих блекло-голубых глаз.
– Возможно, – ответил я. – Если удастся найти недостающий клочок. Где ее украшения?
Скалли вручил мне мятую картонную коробку. Открыв ее, я увидел драгоценности, о которых говорил Данн.
– Мне придется забрать их с собой; сейчас напишу расписку. – Я написал, что забираю два кольца, одно из желтого металла, одно из серебристого металла с камнем белого цвета, и пару серег желтого металла с жемчужинами. В таких случаях подробное описание очень важно. На посторонний взгляд, поддельные алмазы и позолота выглядят вполне убедительно. И потом, не хотелось, чтобы Бенедикт потом обвинил нас в подмене ценных украшений на фальшивки. – Спасибо, Скалли.
Он понял, что я больше его не задерживаю, и засунул расписку в карман жилета.
– Рад был помочь вам, инспектор. Извините, мне пора к доктору Кармайклу.
Как мы договорились, из больницы я отправился в Грин-парк, где встретился с Моррисом, констеблем Вуттоном и констеблем парковой полиции Уильямом Хопкинсом, который обнаружил тело. Позже к нам присоединился инспектор парковой полиции по фамилии Пиклз. Выражение лица у него было очень кислое – похоже, он страдал несварением. Даже редкие усики висели как-то уныло. Констебль Хопкинс, напротив, показался мне бравым военным в отставке. Стоял он очень прямо, как на параде, и его роскошные напомаженные усы выглядели особенно пышно рядом со скудной растительностью инспектора Пиклза.
В Грин-парке много открытых лужаек, широких аллей и дорожек, обсаженных деревьями. Немногим более ста лет назад, когда здесь еще была городская окраина, это место пользовалось дурной славой: все боялись грабителей и разбойников с большой дороги. В наши дни королевские парки, в том числе и Грин-парк, считаются тихими уголками, местами отдыха. В парках собственная полиция следит за порядком. Не в таком уголке рассчитываешь столкнуться с убийцей… Чем больше я озирался по сторонам, тем невероятнее казалось мне то, что здесь произошло. Каким образом Аллегра Бенедикт очутилась в парке? Пойти гулять она могла в ясный солнечный день. Но что заманило ее в Грин-парк в туманный, промозглый вечер? Конечно, можно предположить, что она просто заблудилась. В конце концов, парк с одной стороны граничит с улицей Пикадилли. И все же…
Мы собрались в том месте, где Хопкинс сделал свою ужасную находку. Труп он обнаружил в дальнем конце парка, где деревья и кусты не так ухожены, как в центре. Рядом с довольно густыми зарослями раскинул свои ветви огромный старый дуб. Моррис задрал голову и осмотрел его.
– Очень красивое дерево, – заметил он.
– Этот дуб, – горделиво сообщил ему констебль Хопкинс, – посадили здесь при Карле Втором. Король очень любил Грин-парк. Бывало, придет сюда со своими придворными и гуляет запросто, а иногда беседует с подданными… Конечно, он приходил сюда уже после своего возвращения на престол. А во времена гражданской вой ны, когда королю пришлось спасаться от врагов, он спрятался на дубе. Солдаты «круглоголовых», которые охотились на него, обыскали всю округу, а посмотреть наверх не догадались. Наверное, поэтому король так полюбил дубы; может быть, он и приказал посадить здесь один в честь своего благополучного спасения.
Я тоже слышал, что молодому Карлу Второму пришлось прятаться от преследователей на дубе. Но никогда не слышал, что после тех событий король приказывал сажать дубы в память о том знаменательном событии. По-моему, Хопкинс придумал эту историю сам и охотно рассказывал ее впечатлительным посетителям парка; возможно, его благодарили за ценные сведения и награждали шиллингом-другим.
– Ладно, Хопкинс! – рявкнул инспектор Пиклз, раздраженный говорливостью своего подчиненного. Однако мы с Моррисом состроили подобающие случаю восхищенные мины и обратили внимание на мятые кусты. Их обнесли веревочным кордоном и повесили дощечку с написанным от руки извещением: «Проход воспрещен».
– Приятно видеть, что место преступления так хорошо охраняется, – обратился я к инспектору Пиклзу.
Пиклз еще больше приуныл, если только такое возможно.
– Мы сделали все необходимое. Сразу после того, как жертву обнаружили, я прислал сюда двух констеблей и велел не пускать сюда посетителей.
– Да, сэр, так точно, сэр! – поддержал своего начальника констебль.
Сознание собственной важности – как-никак это он обнаружил труп – позволило Хопкинсу обращаться к нам напрямую, рискуя навлечь на себя гнев инспектора Пиклза. Он неблагоразумно решил развить мысль своего начальника:
– Как только обо всем стало известно, – а такие вести расходятся быстро, помяните мое слово, – здесь оказалось бы полгорода; всем любопытно взглянуть на то самое место! Зеваки бы еще больше истоптали траву, – с осуждением продолжал он, – а может быть, и вырезали свои имена на том самом дубе, который был молодым деревцем во времена доброго короля Карла, они ведь не знают, что такое почтение к прошлому! Поэтому мы выставили кордон и повесили табличку. Правда, потом они все равно придут… – мрачно заключил он.
– Помолчите, Хопкинс! – желчно прервал его Пиклз.
Я снова поблагодарил обоих, хотя так и не понял, что их занимало больше – охрана места убийства или порча зеленых насаждений. Нисколько не сомневаюсь, что Хопкинс был совершенно прав. Скоро сюда повалят толпы зевак. Уже не в первый раз я задумался о причинах таких нездоровых пристрастий нашей публики. Впрочем, то же самое, что говорил Хопкинс, я уже слышал от Данна. Репортеры поспешат ухватиться за такую интересную историю.
Чувствуя на себе недовольный взгляд Пиклза, я перешагнул через веревку и осмотрел землю и кусты. Сломанные ветки бросались в глаза; я не удивился, что Хопкинс заметил их во время своего обхода.
– Что вы заметили прежде всего, отсюда с дорожки, мертвую женщину, ее одежду или сначала обратили внимание только на поломанные сучья? – спросил я.
Хопкинс покачал головой:
– Нет, сэр, сначала я ничего такого не заметил. Я видел, что кто-то здесь пробирался. Потом заметил обрывок коричневой материи, который запутался в ветвях.
– Где он? – спросил я, ни на что не надеясь.
– Я нашел его здесь, сэр. – Хопкинс достал клочок материи. – Могу точно показать, где именно.
Я взял у него материю; мне сразу стало ясно, что она от юбки миссис Бенедикт, потому что точно соответствовала дыре, которую я заметил в морге. Конечно, лучше бы Хопкинс его не трогал, но хорошо, что он хотя бы сохранил его.
– А сумочки, ридикюля или кошелька рядом с ней не было? – спросил я.
– Нет, сэр. Я искал очень внимательно. Наверное, сумочку унес преступник.
– Слыханное ли дело, чтобы в нашем парке нападали на публику! – пробурчал Пиклз, злобно покосившись на меня. – Невероятно, просто невероятно!
– Вот именно, инспектор. Продолжайте, Хопкинс, – попросил я.
Хопкинс расправил плечи, глубоко вздохнул и возобновил рассказ:
– В кустах я увидел своего рода пролом и полез туда. Надеялся, что нарушитель никуда не делся, а спит где-нибудь в кустах, тут-то я его и сцапаю!
Пышные усы Хопкинса задрожали, а глаза засверкали при мысли о том, что бы он сделал с негодяем, если бы сумел его поймать.
– К сожалению, сэр, его там не оказалось. А она лежала вон там, посередине, совсем мертвая. Так как я не мог сразу же дозваться инспектора Пиклза, я выбежал из парка и нашел констебля Вуттона.
– Совершенно верно, сэр! – напевным голосом подтвердил Вуттон, откашлявшись.
– Я в это время находился возле Мраморной Арки, – поспешно пояснил Пиклз. – И пришел, как только мне сообщили.
– И инспектор Уоткинс тоже пришел, сэр, – добавил констебль Хопкинс.
Стражи порядка из разных отделений прибыли на место примерно в одно и то же время. Ничего удивительного, что началась неразбериха.
Я снова обратил внимание на пролом в кустах, очевидно проделанный убийцей, который волочил по земле труп убитой, желая его спрятать.
Мне в голову вдруг пришла одна мысль, и я повернулся к остальным:
– Вы обыскивали прилегающую территорию? Возможно, ветки были сломаны и на других кустах и деревьях, а на траве оставались следы… Ни сумочки, ни кошелька не нашли, но преступник мог что-нибудь обронить или выбросить, если караулил здесь жертву. Может быть, он курил… Мне пригодилась бы любая мелочь, даже обгорелая спичка! А если жертва перед смертью сопротивлялась? Тогда, возможно, убийца напал на нее в другом месте, а потом притащил сюда.
Пиклз нахмурился:
– Разумеется, мы все обыскали. Обыск провели Хопкинс и еще один констебль под моим личным руководством. Можете быть уверены, мы смотрели внимательно!
– Верно, сэр, – подтвердил Хопкинс. – Мы с констеблем Джаспером Биллингсом осмотрели все вокруг, как велел инспектор Пиклз. Мы боялись, что ущерба для насаждений окажется больше, но, к счастью, кусты поломаны только там… – Хопкинс указал на протоптанную в кустах дорожку. – Ни стыда у него, ни совести! Вон что он после себя оставил!
Я сразу понял, что состояние зеленых насаждений заботит Хопкинса больше всего остального. Его долг заключался в том, чтобы не пускать в парк недостойных посетителей, которые способны причинить ущерб траве и деревьям. Приличная публика должна любоваться парком и отдыхать спокойно. Ну а преступления… как правило, парковой полиции приходится иметь дело с карманными воришками, которые видят в гуляющей публике легкую добычу. Но убийство? Нет, что вы! Такого никто не ожидал. Тем более в королевском парке. Скоро поднимется шум; от них потребуют объяснения, как убийца мог орудовать в парке. К тому же он так спрятал тело жертвы, что его обнаружили лишь на следующий день. Возможно, власти согласятся с тем, что найти труп помешал туман, но могут и обвинить во всем парковую полицию.
Впрочем, инспектор Пиклз все сделал как надо и оказал следствию большую услугу. Я был рад, что тело никуда не перетащили или не перенесли отсюда. Аллегра Бенедикт умерла здесь или неподалеку.
Я произнес небольшую речь, в которой еще раз поблагодарил Пиклза, Хопкинса и Вуттона, и объяснил, что мы более не намерены отнимать у них драгоценное время. С Пиклзом я попрощался за руку.
Не смягчившись, Пиклз фыркнул и немедленно ушел с обиженным видом.
– Злодей, который это сделал, должен заплатить за свое преступление! – буркнул Хопкинс, не двигаясь с места и снова окидывая взглядом сломанные кусты.
– Обязательно заплатит, – заверил его я.
– Знаете ли, новые кусты дорого нам обойдутся! – заметил Хопкинс.
– Что будем делать, сэр? – спросил Моррис.
– Вернемся в Скотленд-Ярд и объясним, что мы уезжаем в Эгам. Нам нужно там кое-кого допросить. Из Лондона в Эгам, наверное, идет не один поезд.
– Надеюсь, сэр, нам возместят расходы, – угрюмо заметил Моррис. – Вам, наверное, известно, что на сержантское жалованье много не наездишь.
– Именно поэтому я хочу заранее получить согласие суперинтендента Данна. А еще я попрошу его дать телеграмму в Суррей; пусть местная полиция будет в курсе наших действий. В Эгаме я намерен побеседовать с мисс Изабеллой Марчвуд и мистером Себастьяном Бенедиктом. А вы, Моррис, зайдите на кухню и выпейте чаю с кухаркой. Не торопите ее, пусть посплетничает всласть. У хозяйки дома всегда особые отношения с кухаркой. Выясните мнение кухарки, насколько хорош был брак хозяев. Уверен, для вас это не составит труда.
Глава 4. Инспектор Бенджамин Росс
Мы с Моррисом без труда узнали дорогу в «Кедры», как называлась усадьба Бенедикта. Начальник станции в Эгаме прекрасно знал и саму усадьбу, и ее владельца. Он объяснил, как туда добраться, присовокупив, что усадьба находится не в самом городке.
– Дом стоит на вершине холма за деревней Энглфилд-Грин. Предупреждаю, джентльмены, подъем довольно крутой, на то, чтобы подняться, у вас уйдет почти час. Лучше вам найти какой-нибудь экипаж.
– Где же его взять? – проворчал Моррис.
– Билли Купер наверняка ждет пассажиров со своей двуколкой, – ответил начальник станции. – Так что советую вам поспешить. На его услуги всегда большой спрос.
Нам повезло. Рядом со станцией мы нашли пони и двуколку, ожидавших пассажиров. Мы окликнули возчика, опередив дородного джентльмена с большим чемоданом. Дородный джентльмен не скрывал досады, хотя я объяснил, что мы едем по официальному делу, а мистер Купер обещал вернуться через двадцать минут.
Если начальник станции не преувеличивал и к «Кедрам» в самом деле ведет крутой подъем, я рассудил, что мистер Купер излишне оптимистичен. Слова возчика не успокоили дородного джентльмена. Он кричал нам вслед, когда мы выехали со станционного двора:
– Безобразие! Учтите, сэр, я напишу запрос в парламент! Полицейские должны служить народу. Они не имеют права пользоваться своим служебным положением и реквизировать все имеющиеся в распоряжении транспортные средства!
Я не сомневался, что он действительно напишет запрос в парламент, и радовался, что следствие по делу об убийстве одержало верх над большим чемоданом.
Мы бодро протрусили по маленькому чистенькому городку и вскоре оказались за городом. Судя по указателю, мы ехали в сторону деревни Энглфилд-Грин. Вокруг все цвело и зеленело; Моррис заметил, что жить в таком месте, должно быть, очень приятно. Начальник станции оказался прав, подъем на холм действительно был крутым. Нам повезло, что «Кедры» находились примерно на середине. Вряд ли пони смог бы поднять нас на вершину – пришлось бы сойти с двуколки и идти пешком.
Возчик высадил нас у ворот, и мы с Моррисом проводили его взглядом. Купер, очевидно, спешил за дородным джентльменом – если, конечно, тот еще ждал. Потом мы огляделись по сторонам.
Бенедикты жили в большом доме; по моим предположениям, его построили в начале девятнадцатого века. Оштукатуренный фасад придавал ему слегка итальянский вид. Дом окружали подстриженные лужайки; по обеим сторонам здания росли два красивых кедра, очевидно давшие название усадьбе.
– Очень красиво, – заметил Моррис, еще больше утвердившись в мысли, что мы очутились в самом приятном уголке страны.
Хрустя сапогами по гравию, мы прошли по дорожке. Подойдя ближе, мы отметили, что дом погружен в глубокий траур. Все шторы были задернуты; дверной молоток перевязан большой черной шелковой лентой. Визиты к родственникам покойных всегда давались мне особенно тяжело. Потерять близкого человека и без того горько, но знать, что он погиб от рук неизвестного преступника, – поистине ужасно. Наверное, нет ничего хуже этого… Бенедикт сейчас потрясен, охвачен горем, и вот являюсь я, чтобы расспрашивать его о жене и их совместной жизни. Однако мне пришлось отбросить угрызения совести в сторону. Как я уже объяснил дородному джентльмену, нас привел сюда долг.
– Ну, Моррис, вперед, на кухню!
– Слушаю, сэр! – ответил Моррис, направляясь к черному ходу.
Я взял молоток, обернутый траурной лентой, и отрывисто постучал.
Через несколько секунд с той стороны двери загрохотала цепочка. Мне открыла горничная с красными, заплаканными глазами.
– Хозяин не принимает, сэр, – сказала она, не дав мне произнести ни слова.
Я сочувственно кивнул, но сказал:
– Мне очень жаль, но я должен с ним поговорить. Видите ли, я – инспектор Росс из Скотленд-Ярда, и мой печальный долг состоит в том, чтобы узнать правду о том, что произошло с вашей хозяйкой.
Я едва ли мог сказать: «…кто убил ее», но именно это я имел в виду. Видимо, горничная все поняла, потому что снова разрыдалась и, вытирая глаза подолом накрахмаленного передника, воскликнула:
– Подумать только, сэр, какой ужас! Уверена, никто из нас никогда этого не забудет! Миссис Бенедикт была славной леди. Все слуги ее любили, и я, и кухарка, и Милли…
– Милли? – спросил я.
– Уборщица, сэр.
– Это все слуги? Кухарка, горничная и уборщица?
– Нет, сэр, что вы! Есть еще камердинер мистера Бенедикта и личная горничная хозяйки, Гендерсон. Ну, и еще у нас есть мальчишка-помощник и судомойка.
– А кто работает вне дома? – Я уже заметил, что парк вокруг дома очень ухоженный.
– Садовник, его помощник и конюх… Спросите кого угодно, сэр, и все в один голос скажут вам: в то, что случилось, просто невозможно поверить!
– Кто там, Паркер? – спросил скрипучий женский голос из вестибюля. – И чем вы там заняты – сплетнями?
Паркер густо покраснела.
– Прошу прощения, мисс Марчвуд, но к нам приехал полицейский инспектор из самого Лондона, из Скотленд-Ярда, и хочет поговорить с хозяином.
– Мистер Бенедикт никого не принимает, – отрезала женщина, которую не было видно в тускло освещенном вестибюле.
– Так я и сказала, но…
Я понял, что мне пора взять бразды правления в свои руки.
– Мне очень жаль, мисс Марчвуд, что я вторгаюсь к вам в такое трудное для всех время, но, к сожалению, вынужден настаивать. Речь идет о расследовании убийства.
Паркер снова разрыдалась и убежала. Я остался лицом к лицу с мисс Марчвуд и оглядел ее не без интереса. Так вот, значит, как выглядит компаньонка, которая поехала в Лондон с Аллегрой Бенедикт, а вернулась одна!
На вид лет сорок; некрасива до такой степени, что ее можно было назвать уродливой. Судя по всему, мисс Марчвуд тоже носила траур по хозяйке – черное шелковое платье, на голове черная кружевная вуаль наподобие испанской мантильи. Я не заметил на ней никаких украшений, кроме нитки траурных бус. Во всей ее внешности имелось лишь одно цветное пятно: пенсне в золотой оправе на переносице довольно крупного носа. Из-за стекол пенсне на меня смотрели тусклые карие глаза.
Некоторое время мы с компаньонкой разглядывали друг друга. Наконец, мисс Марчвуд заговорила тем же сдавленным голосом:
– В таком случае входите. Мистер Бенедикт в кабинете. Я передам ему, что вы приехали. Вынуждена подчеркнуть: он в очень угнетенном состоянии. Мы были бы вам весьма признательны, если бы вы сократили ваш визит. Или, может, вам лучше приехать в другой день?
Если мисс Марчвуд считала, что Скотленд-Ярд позволит инспектору каждый день кататься на поезде туда-сюда, она ошибалась.
– Я все понимаю и буду тактичен, – ответил я, понимая, что обстоятельства требуют от меня особой осмотрительности, – но следствие необходимо провести как можно скорее. Кстати, мисс Марчвуд, мне нужно побеседовать и с вами. Насколько мне известно, вы служили компаньонкой у миссис Бенедикт и вместе с ней ездили в Лондон в прошлую субботу?
Глаза за стеклами пенсне заблестели. Но мисс Марчвуд была явно не из тех, кто способен расплакаться при посторонних. Подобное неприглядное поведение свойственно таким, как горничная Паркер. Мисс Марчвуд, как все компаньонки, привыкла сдерживать свои чувства. Моя жена Лиззи до замужества тоже была компаньонкой у своей тети Парри, но уверен, она ни за что не превратилась бы в такую, как мисс Марчвуд. Лиззи с огромным трудом скрывает свои чувства и суждения.
Ну а Изабелла Марчвуд… После смерти Аллегры Бенедикт она осталась без работы. Теперь ей придется искать новое место; я невольно задумался, пожелает ли Бенедикт оставить ее в «Кедрах» до тех пор, пока она не найдет себе новую хозяйку. Наверное, ему неприятно смотреть на нее. Возможно, он думает: если бы она в тот день не потеряла хозяйку в тумане… Не винит ли он мисс Марчвуд в том, что случилось?
– Да, – сухо ответила компаньонка в ответ на мой вопрос. – С кем вы хотите побеседовать вначале – со мной или с мистером Бенедиктом?
– Наверное, мне следует вначале повидать владельца дома… и мужа усопшей.
– Подождите, пожалуйста.
Шурша шелковыми юбками, она развернулась и стала подниматься по лестнице. Значит, кабинет мистера Бенедикта находился на втором этаже, вдали от незваных гостей и хлопот прислуги.
Воспользовавшись случаем, я огляделся. Повсюду я находил новые признаки траура. Все картины на стенах были завешены, как и большое зеркало. Я взял на себя смелость и, открыв дверь, заглянул в малую гостиную. И там окна оказались занавешены, картины и зеркала закрыты… даже ножки рояля закутали в черный шелк. Естественно, в комнате царил полумрак.
Неожиданно я увидел фотоснимок в тяжелой серебряной рамке, который не был закрыт, и подошел поближе, чтобы взглянуть на него. Портрет покойницы стоял на рояле. На снимке Аллегра Бенедикт в белом платье казалась совсем юной. Она позировала на фоне классической колонны и какой-то драпировки; меня снова поразила ее необычайная красота. Перед фотографией стояла роза в рубиново-красной стеклянной вазе. В углу снимка я увидел надпись золочеными буквами: «Студио Подеста, Венеция».
– Инспектор!
В дверях стояла мисс Марчвуд и смотрела на меня с нескрываемым неодобрением. Что ж, полицейские, как известно, суют нос в чужие дела. В этом мы мастера. И пусть хозяину это не понравится, придется потерпеть.
– Мистер Бенедикт вас примет. Я провожу вас к нему.
Когда я вошел, Бенедикт встал с кожаного кресла мне навстречу. Кабинет, как и остальные помещения в доме, был погружен в траур, но здесь в щель между шторами проникала тонкая полоска света. Как и везде, зеркала и окна были занавешены черным. Впрочем, большой портрет Аллегры маслом, висевший над каминной полкой, не был закрыт. На портрете, как и на фотографии внизу, она выглядела очень молодой. Художник изобразил ее в саду, на фоне голубого неба, яркого солнца и вьющегося винограда. Она снова была в белом платье; у нее на коленях лежали цветы, которые, видимо, были только что срезаны.
– Моя жена была настоящей красавицей, – тихо сказал Бенедикт.
От смущения я невольно выпалил:
– Простите, пожалуйста. Я не хотел показаться невежливым или грубым… Миссис Бенедикт, как вы и говорите, была очень красивой женщиной… все остальные картины в доме завешены.
– Я не мог завесить этот портрет, – тем же тихим голосом произнес Бенедикт. – Мне казалось… завесить его – все равно что похоронить ее. Скоро мне это предстоит. Инспектор, садитесь, пожалуйста.
Он жестом указал мне на кресло, а сам опустился на прежнее место. Он сидел спиной к окну, поэтому я не мог как следует видеть его лица. Весь свет, хотя его и было мало, падал на меня, поэтому Бенедикт находился в более выгодном положении. Я невольно подумал: не нарочно ли он так это устроил. Вдовец был невысоким и довольно тщедушным; сразу было видно, что он намного старше покойной жены. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я заметил, что волосы у него редеют. И снова невольно вспомнил его красавицу жену, которую не смогла обезобразить даже ужасная смерть.
Я выразил ему свои соболезнования. Бенедикт выслушал меня довольно равнодушно. Мое сочувствие его не трогало. Ему было достаточно собственного горя.
– Миссис Бенедикт итальянка? – спросил я.
– Да, – кивнул он. – Как видите, в нашем доме много картин. Все потому, инспектор, что я занимаюсь произведениями искусства, как вы, наверное, уже знаете. У меня галерея на южной стороне Пикадилли, рядом с… – Он замолчал и после паузы продолжал: – Рядом с боковым входом в Грин-парк.
– Вы были у себя в галерее в прошлую субботу?
Бенедикт покачал головой:
– Нет, по выходным я никогда не езжу в Лондон. Видите ли, почти все мои клиенты в пятницу вечером разъезжаются за город.
– В свои загородные дома и усадьбы?
– Да, – просто ответил Бенедикт.
– Но галерея по субботам открыта?
– Да. У меня замечательный управляющий, Джордж Ангелис. По субботам он работает до шести часов. Затем галерея закрывается до вторника.
Значит, по понедельникам галерея закрыта. Разумеется, в понедельник его клиенты только возвращаются в Лондон. Я достал из кармана сюртука записную книжку и сделал пометку: по субботам галерея закрывается в шесть.
– Позвольте вас спросить, сэр, как вы познакомились со своей покойной женой?
Мой вопрос оказался для Бенедикта неожиданным; впрочем, он не стал уклоняться от ответа:
– Мы познакомились в Италии. Я каждый год езжу на континент, подыскиваю интересные… экземпляры для своей галереи. Впервые я попал в Италию очень молодым, почти мальчиком. Знаете, совершал обычное путешествие по Европе…
Я знал, что таков был обычай у богатых. Молодых людей посылали в Европу завершать образование, часто с наставником, который присматривал за ними. Однако молодые люди вроде меня в том же возрасте вынуждены зарабатывать себе на жизнь, к чему привыкают с самого детства.
– Отец моей жены, к сожалению уже покойный, также занимался произведениями искусства, – продолжал тем временем Бенедикт. – Я регулярно заходил к нему, когда приезжал в Италию, и стал другом семьи. Когда я впервые увидел свою жену, она была четырнадцатилетней девочкой, изящной, красивой, полной жизни, умной… ее невозможно было не обожать.