Вставай, страна огромная. Война и российские немцы

Глава 3.

Необычные события в Джигинке

С точки зрения детей в Джигинке происходили и другие потрясающие события, о которых следует рассказать. Первое произошло, когда Малыш был совсем еще маленький, ну, года три. Рассказывать не очень хочется, потому что я в этой истории выглядел не лучшим образом. Я даже сердился на Леву, когда тот повторял эту историю, наверное, уже в тысячный раз с новыми подробностями, несмотря на то что я просил его не делать этого. Я думаю, что вы уже догадались, что Малыш – это я, а просил я Леву не вспоминать о неприятном, потому что в тот день я чуть не утонул.

КУПАНИЕ В ПЛАВНЯХ СТАРОЙ КУБАНИ

Думаю, что вы еще догадываетесь, что утонуть можно только во время купания. Да, так и произошло. Малыш, ну, то есть я, никак не хотел отстать от старших братьев, собравшихся на велосипедах поехать купаться в плавнях Старой Кубани. Через рев и слезы я все-таки добился, чтобы Гарри с Левой взяли меня с собой. И лучше бы не было той фотографии, которая с неумолимыми подробностями отразила начало этой истории, а именно зареванного Малы… ну, то есть меня, на раме велосипеда у Гарри.

Старшие братья Гарри и Лева с зареванным

Малышом (Артуром) перед поездкой на купание.

Джигинка, 1938 год

Но все по порядку, и расскажу я об этом, как бы глядя на себя со стороны, ну, потому что все меня в то время все еще называли Малышом. Так вот, река Старая Кубань в двух-трех километрах от станицы делает крутой изгиб, подмывая высокий берег, обращенный к станице, оставляя на другом низком берегу многие затоны и заливы, называющиеся в народе плавнями. Малыш еще помнит, как во время нереста весь мужской коллектив станицы устремлялся в эти плавни и ловил рыбу чуть не голыми руками, запасаясь на зиму и соленой, и копченой рыбой разных сортов. Только папа этим грязным делом, как он говорил – браконьерством, не занимался.

Но в этот раз старшие братья ехали купаться. Известно, что нет ничего лучшего в жаркий летний день, как проехаться на велосипедах до реки и искупаться всласть. Пообещав не лезть в воду, Малыш исправно сидел на травке недалеко от обрывистого берега. Он терпеливо ждал, пока братья накупаются и, как всегда, возьмут его в воду. Но незаметно для себя он постепенно все ближе и ближе подползал к обрывистому берегу. Потом уселся на самый край, потом свесил ноги. И вдруг, буль, оказался в воде и, как топор, это особенно любил подчеркивать Лева, как топор, вниз головой, то есть самым тяжелым, как тот любил повторять, чугунным местом, пошел на дно.

Малышу было бы не так обидно за его топорные сравнения, если бы он и вытащил его, а то смеяться может, а вытащил из воды ведь Гарри. Он как нырнул, так сразу ухватил Малыша за топори… ах, это по терминологии насмешника, а фактически за ногу и выбросил его на берег, хорошо, так мягко, на травку. Да и нахлебаться Малыш не успел. Вот была реакция у старшего! Не то чтобы только и знать, что насмехаться.

Но не только станица Джигинка запомнилась Малышу своей красотой и ухоженностью. Ведь здесь же, всего в двадцати километрах, полчаса на автобусе, находится Всесоюзный детский курорт, уютный городок Анапа, с прекрасным парком, куда всей семьей совершали выезды на воскресенье.

Это посещение парка города-курорта Анапы всей

семьей состоялось, судя по возрасту младших детей, перед самым началом войны. Джигинка, 1941 год

А еще Малыш помнит по рассказам мамы, что вскоре после его (Малыша) рождения был освобожден из тюрьмы дедушка Август. Это было еще в Михайловке. Его отпустили только после того, как его парализовало, отняло, как говорят в народе, правую половину. Но и дома он старался быть полезным, качал зыбку с совсем еще маленьким Малышом (ну, то есть со мной), пока мама шила что-нибудь соседкам на заказ.

А еще мама говорила, что наша бабушка Вильгельмина с сыном Гельмутом после осуждения дедушки были властью отнесены к разряду лишенцев, это люди без всяких прав, хоть ложись и помирай. Они были вынуждены постоянно скитаться по родственникам, потому что им не выдавались паспорта, а без паспорта они не могли иметь постоянное место жительства, работу, право на пособие. Если они приезжали к родственникам, то милиция разрешала им жить у них только три месяца, потом надо было ехать к другим родственникам.

Это зверский геноцид собственного народа, и таких людей в государстве было очень много. Историки подсчитали, что за время действия этого закона, с 1918 по 1936 годы, на улицу были выброшены не менее трех с половиной миллионов людей. Сколько из них выжило, никто не считал.

Когда бабушка узнала об освобождении из тюрьмы деда Августа, она тоже приехала с Гельмутом в Михайловку. Пожили полгода, больше, чем им разрешалось как лишенцам, и поехали в Сибирь, где в городе Шадринске жили две дочери Августа и Вильгельмины, Геля и Вера, обе учительницы. Старшая Геля, собственно, тоже Вильгельмина, но по-домашнему Геля, была замужем, имела двоих детей, жила в большом доме. Вот к ним и поехали. Да и деду Августу хотелось, конечно, повидаться с дочками и внуками.

Пожили в Шадринске три месяца, разрешенные этим волчьим законом о лишенцах, и милиция начала их гнать куда-нибудь дальше. Но дед Август чувствовал себя все хуже, так что протянулось почти на семь месяцев. Тогда милиция заявила, что будут наложены большие штрафы на родственников, содержащих у себя людей без прописки, что заставило бабушку Вильгельмину с сыном Гельмутом двинуться дальше, а деда Августа власти разрешили оставить, потому что он был настолько тяжел, что мог умереть в дороге.

Его взяла к себе младшая из сестер, Вера, которая еще не была замужем и жила на квартире у одинокой женщины. Здесь провел свои последние дни старательный хлебороб России, которого новая советская власть довела до глубокой инвалидности.

Он умер тихо, никому не причиняя беспокойства. Вечером лег на лавку около печки, где всегда спал, а утром был обнаружен мертвым. Это произошло 9 марта 1939 года. Дочери организовали похороны, наняли извозчика, чтобы отвезти гроб на кладбище. За гробом шли две его дочери и сердобольная хозяйка квартиры, где жила одна из сестер.

Я, автор и внук Августа, благодарен своим теткам Геле и Вере за то, что они догадались однажды сходить все вместе в фотоателье и сделать это семейное фото. На этом, последнем в жизни деда Августа, фото он сидит в первом ряду в костюме-тройке, по-видимому, еще из лучших времен, и бабушка Вильгельмина, худенькая, с печатью вечной озабоченности на лице. Между ними два их внука, бодрые здоровячки, Лев и Герман, дети старшей дочери Гели, теперь уже по мужу Прибылевой. Во втором ряду стоят четырнадцатилетний мальчик с не по возрасту грустными глазами Гельмут, самый младший из детей Августа, рядом его сестры-учительницы, младшая Вера и старшая Вильгельмина, мать этих славных мальчиков.

Последнее фото деда Августа с супругой

Вильгельминой в кругу детей и внуков.

Шадринск, 1938 год

Ах, если бы только позволило здоровье деду Августу вернуться из Сибири на Кавказ, в Джигинку! Здесь он мог бы провести свои последние дни в значительно лучших условиях. Если бы… К сожалению, история не знает сослагательного наклонения. Нам остались только любимые образы на старой фотографии и память в душе и сердце.

Глава 4.

Предвестники грозных событий

Следующие события происходили, когда Малыш уже подрос, и он хорошо все запомнил. Вот, скажем, что стоит ливень, или по-местному – рукав, который спустился с неба? Это было, кажется, совсем недавно. Был ясный солнечный день, но вот половина неба стала темнеть, и на ней обозначились еще более темные пятна – тяжелые низкие тучи. Было удивительно, что восточная часть неба оставалась светлой, с небольшими облаками, через которые периодически пробивались радостные лучи солнца. А с другой стороны, с запада, собственно, откуда всегда приходили дождевые облака, небо потемнело, опустилось так, что на всех наблюдавших это явление оно наводило страх и тревогу.

ЛИВЕНЬ, ИЛИ РУКАВ С НЕБА

Значительно позднее Малыш узнает, что тяжелые мысли и тревогу людей вызывали события, связанные с течением войны на западе уже в течение двух лет. А потом война перекинулась и на Россию. Вот уже почти три месяца, как на западных рубежах страны идут кровопролитные бои с немецко-фашистскими захватчиками, и как это отразится на российских немцах? Опять, как тогда, в Первую мировую войну, с ликвидационными законами и высылкой в Сибирь? Было над чем задуматься…

Две черные тучи, плывшие в небе как будто бы рядом, вдруг сблизились. Огромный огненный смерч ударил в землю, раздался страшный грохот, и дождь как из ведра, не просто дождь, а сплошной поток воды обрушился на поля выше станицы.

Папа разъяснял потом Гарри и Леве, что это тучи от какого-то электричества притянулись друг к другу, что привело к молнии, грому и ливню. Мальчик запоминал все, что папа рассказывал не только ему, но и взрослым братьям. Поток воды выше колена устремился по улице, заполняя не только водосточные канавы по обе стороны вымощенного коричневой плиткой главной улицы, но и саму улицу, и тротуары, широкими потоками затекая во дворы. Хорошо, что основной поток был ограничен сплошным кирпичным забором, внизу на уровне полуметра глухим, тянувшимся от одного конца улицы до другого.

И вот, все увидели, что на противоположной стороне улицы оказался привязанным к телеграфному столбу теленок, которого буквально сбивал с ног поток воды и душила веревка. И тогда папа прямо в ботинках и, как был, в брюках преодолел бушующий поток, отвязал теленка и втолкнул его во двор. Все были в восхищении от спасения теленка, и даже мама не ругала папу за мокрые и грязные штаны и ботинки.

А все жители двора и другие соседи стояли на сухих высоких местах и наблюдали разбушевавшуюся стихию. Со двора, покачивая головой, подошел дядя Отто, пожал руку папе и сказал:

– Молодец!

Оказывается, он из глубины двора видел отчаянный поступок папы и теперь похвалил его.

Из соседнего двора подошел председатель сельского совета Иван Карлович Михель. Он поздоровался с папой и дядей Отто за руку, подмигнул Малышу и не то сказал, не то спросил папу о чем-то непонятном:

– Никак, опять эта старуха?

Отец сморщился, посмотрел на товарища с какой-то ухмылкой и сказал:

– Ну как вы можете, Иван Карлович, верить в эту чепуху? Это не более чем явление природы, старуха тут совершенно ни при чем. А вот то, что происходит на Западе – это страшно.

На что Иван Карлович коротко пробурчал:

– Да, да, конечно.

Папа сказал:

– Пойду переоденусь.

И пошел в дом. За ним пошла и мама, строго наказав Малышу не выходить за ограду, быть вместе с людьми.

– Я сейчас вернусь, – добавила она уже на ходу.

По улице на большой скорости проносились арбузы и дыни, вырванные с корнем подсолнухи, кусты винограда и какие-то другие посадки вместе с комьями земли и глины. Люди, как и Малыш, были ошеломлены стихией, этим внезапным ливнем, рукавом, как говорили в станице, спустившимся с неба на поле и смывшим не только урожай, но и значительную часть плодородной почвы.

Плохое знамение, говорили старики в станице. И так уже нет ничего хорошего в связи с войной, так еще и это происшествие следует расценивать не иначе, как предупреждение неба об еще больших испытаниях. Готовьтесь, люди, к худшему, все самое страшное еще впереди. Ох, как были правы эти провидцы, по-видимому, умевшие читать судьбу по небесным явлениям и толковавшие события с точки зрения наказаний Господом Богом людей за их грехи земные.

Поток прекратился так же внезапно, как и начался. Небо прояснилось, и снова засверкало солнце. Люди устремились к полям, чтобы выяснить ущерб, который оказался сравнительно невелик, так как туча излилась, как и предполагали, на небольшую часть поля. Под теплыми лучами солнца стали подсыхать дворы, люди прочистили канавы, а выпавшие дожди отмыли снова до блеска мостовую. А мостовая в станице Джигинской, как и кирпичные заборы от края улицы до другого края, была гордостью станичников и произведением строительного искусства. Это была мостовая, выложенная рифленой кирпичной плиткой, мостовая, каких не много было даже в немецких колониях.

Малыш ничего не понимал в строительном искусстве, он радовался снова теплу и солнцу, но периодически перед его глазами возникал этот страшный поток грязной воды и бедный теленок, сносимый потоком и удушаемый веревкой. И папа, папа – спаситель, настоящий герой, не побоявшийся этого потока и спасший такого милого, такого славного теленка.

А замечание папы в разговоре с Иваном Карловичем о том, «что идет с Запада – это страшно» Малыш как-то невольно запомнил. Но и этим «явлением природы», как объяснял папа, не закончились невероятные происшествия в Джигинке. Самым значительным был, конечно же, парад. А было это так.

Буквально через несколько дней после ливня Малыш проснулся утром от какого-то непонятного шума со стороны улицы. Он увидел, что Эрнстик еще спит, мама занята на кухне. Папа и старшие братья, конечно же, в школе – спросить некого. Он встал и быстро оделся, чтобы самому узнать, в чем дело. Но так как мама не разрешала выходить во двор неодетым, то он наспех надел рубашку, короткие штанишки с перекидной через плечо подтяжкой, белые носочки и черные туфельки и был готов. Он незаметно прошмыгнул во двор и устремился к воротам, откуда шел этот необычный шум.

Малыш выскочил за ограду и встал как вкопанный.

ПАРАД

То, что он увидел, так захватило его, что он забыл обо всем на свете и широко открытыми глазами смотрел на невиданное зрелище. По главной улице станицы шли войска. Самые настоящие солдаты шли по улице. Это были не вырезанные из дерева солдаты, которыми он часто играл дома, а самые настоящие. Солдаты были в защитного цвета гимнастерках и галифе, кирзовых сапогах, в настоящих зеленых стальных касках, с винтовками и автоматами, висящими на груди на ремнях, перекинутых через плечо. Они шли тяжелым походным шагом со скатками шинелей также через плечо, в ногу, по восемь человек в ряду, занимая всю ширину мостовой и образуя строгий порядок.

Перед каждой ротой так же тяжело и сосредоточенно шли командиры, тоже в полевой форме, но с ромбиками офицерских отличий в петлицах, в крепких кожаных офицерских сапогах, тоже с оружием. Каждый имел портупею, пистолет в кобуре на правом боку и большую настоящую саблю слева. Офицеры тоже держали походный шаг, шли по двое или по трое перед каждой ротой.

Шествие показалось Малышу настоящим парадом. Но почему у всех такие хмурые и сосредоточенные лица? Почему у солдат и даже офицеров, идущих по сравнению с солдатами как бы налегке, без скаток шинелей и вещмешков, на спинах между лопатками выступили мокрые пятна с серебристыми обводами подсыхающего соленого пота?

Малыш незаметно для себя присел на край тротуара и с открытым от изумления ртом неотрывно смотрел на то, как живая масса людей, одетых в военную форму, сплошным потоком проходила по главной улице станицы. Было видно, что солдаты шли уже много часов или дней подряд, устали. Каждый из них был погружен в свои тяжелые мысли. Ни один не взглянул в сторону Малыша, ни один не улыбнулся ему. Лишь в какой-то момент пожилой солдат, шедший с краю, повел седым висячим усом, молча скосил зрачок через угол глаза в сторону Малыша.

Он ничего не сказал, даже не улыбнулся ребенку, просто продолжал свой тяжелый шаг, опираясь жилистыми кистями рук на висящую через шею на крепком зеленом ремне винтовку и стараясь не отстать от ритмичного шага своих товарищей. Главная улица станицы шла слегка в гору, изгибаясь влево, и поэтому, сколько хватало глаз, Малышу была видна эта колонна из одинаковых, пропитанных соленым потом гимнастерок, из сотен зеленых касок. Чем дальше удалялась колонна, тем меньше можно было различать спины воинов, видны были только каски, блестевшие на солнце, как чешуя огромного зеленого чудовища, медленно вползавшего в гору.

Но вот появилось еще более впечатляющее зрелище – огромные гнедые лошади, запряженные по две цугом, тяжело ударяя подковами по рифленым плиткам мостовой, выбивая искры, тянули огромные пушки с зачехленными стволами. По-видимому, лошади, как и люди, были утомлены длительным переходом, спины их были взмылены, и по бокам их виднелись потные потеки. Погонщик первой четверки, шедший сбоку с длинными вожжами в руках, короткими подергиваниями вожжей стимулировал усталых лошадей и вдруг резко стегнул пристяжную, которая имела неосторожность скользнуть по мостовой стальной подковой и чуть было не сбилась с ритма.

Вслед за четверными упряжками из-за поворота справа выплыли такие же лошади, запряженные тоже по две, но сразу шесть в одну упряжку, управляемые форейтором на одной из первых лошадей и подстегиваемые сидящим на лафете огромной пушки солдатом. Пушки с четырехколесными лафетами имели такие длинные стволы, что казалось, они не впишутся в поворот улицы.

Вслед за пушками из-за поворота выплыло совсем уж чудесное для Малыша явление: такая же сильная гнедая лошадь везла двуколку с походной кухней. Широкая бочка на колесах имела сзади топку с трубой, а вверху котел с откинутой крышкой, из которого поднимался пар и пахло пшенной кашей. Сбоку на приступке лицом к Малышу стоял кок – солдат в форме, но в белом фартуке и поварском колпаке – и длинной деревянной лопаткой энергично двумя руками, как гребец веслом, перемешивал в котле.

Вот солдат, управлявший гнедой, по знаку повара закрепил вожжи на облучке повозки, подбежал сзади, открыл на ходу дверцу топки, железной клюкой живо пошарил в ней, прибил угли, притушил огонь. Не дело, понял Малыш, если каша пригорит. Кухня поравнялась с ним, и в нос ударил тот особенный ароматный запах, который приобретает любая каша, сваренная на сливочном масле в большом котле.

Запах из котла напомнил Малышу, что он сегодня даже еще не завтракал, а услышав шум, скорее даже не шум, а какой-то таинственный гул на улице, выскочил из дома и стал свидетелем такого необычного явления. Мама, наверное, уже заметила его отсутствие в доме, она такое своеволие не любит…

За кухней пошли повозки обоза: пароконные брички были загружены и закрыты зеленым брезентом, на каждой бричке сидел возница, лошади тяжело тянули повозки в гору.

И снова из-за поворота появилась очередная шеренга солдат, и снова тот же мерный тяжелый шаг, шаг без печатания, как это бывает на праздничных парадах, а мерный глухой шум от почти одновременного касания брусчатки улицы сотней пар левых ног, сотней пар правых ног, левых ног, правых ног, мерный шум от шаркающих штанин галифе – шик-шик, шик-шик, как будто движется единый механизм, приведенный в движение суровой необходимостью и чьей-то непреодолимой волей. И снова море удаляющихся спин с солеными разводами, и снова море блестящих на солнце касок. И ни одной команды, ни одного слова. Просто солдаты на марше…

И нет никого, кто мог бы разделить изумление Малыша. Ах да, вчера все готовились к первому школьному дню, значит, папа и старшие братья в школе, а мама с маленьким дома, конечно, готовит обед. Надо бы позвать маму, пусть она тоже посмотрит, но нет сил, чтобы оторвать взгляд от захватывающего зрелища.

А вот и мама.

– Мама, мама, иди посмотри!

Но мама не вышла через калитку на улицу, а позвала через забор:

– Пойдем, сынок, ты уже довольно насмотрелся, пора тебе завтракать, ты сможешь еще посмотреть, но лучше из-за ограды. Они идут уже всю ночь и, наверное, будут еще долго идти. С утра вся станица высыпала на улицу, а сейчас, видишь, все на работе или в школе. Все насмотрелись…

– Мама, а куда они идут? – спросил Малыш, нехотя следуя за матерью, слегка потягивавшей его за руку.

– Этого нам нельзя знать, такое у них задание, они должны идти туда, куда их посылают командиры, только они это знают.

– Мама, а ты видела, что дядя прямо на ходу топил печку и варил кашу?